Читать книгу "Игра воображения. Роман"

В «Новом театре»

Администратор «Нового театра» Антон Петрович Попов уверил Сашу, что знаменитый Болотов будет на седьмом небе, если она надпишет и подарит ему свою последнюю книгу. Зачем это было нужно Антону Петровичу, Саша не знала. В театре свои тайны – Мадридского двора.

– Саша, я Вам говорю, он мне все уши о Вас прожужжал!

Саша неохотно знакомилась с новыми людьми, но Болотов был ей интересен, поскольку она видела его во многих фильмах, помнила его блестящее умение перевоплощаться, его особенную, неповторимую манеру говорить, выразительность жестов и мимики. Она работала над новым романом, ей нужно было вариться в людском бульоне. Глупо отказываться от полезного знакомства. Спектакль «На кухне» обещал быть интересным, в нем заняты лучшие силы театра, и само название заставляло предположить нечто любопытное. По словам старожила театрально-закулисных джунглей, Антона Петровича Попова, публика валом повалит на спектакль.

Саше пришлось довольно долго стоять возле служебного входа. Она попыталась объяснить сидящему за столом вахтеру, кого она ждет. Антон Петрович запаздывал. Саша нервничала, зато вахтер оставался невозмутим. Он насмешливо улыбнулся и сказал:

– Тут у нас каждый, это самое, день ходят разные подозрительные субъекты. И все доказывают, что они поэты и писатели, и принесли в театр свое талантливое произведение. Нет, меня не проведешь! Я бы, это самое, настоящего писателя сразу узнал. Рассказывают басни, думают, тут люди работают безо всякого представления об искусстве. Мы, это самое, в театр ходим, прессу, читаем, так что, если вас кто пригласил, значит, ждите, а я вас на территорию театра пропустить никак не могу. У нас важное производство!

Даже вахтеру хочется почувствовать себя театральной примадонной!

– Погода сегодня дрянь, – слегка заскучав от Сашиного молчания, сказал вахтер. – Да не отменять же премьеру! Спектакль хороший! Артисты столько репетировали! С ума сойти! Вы на меня, женщина, не обижайтесь, это самое, я за свою работу зарплату получаю. Денег зазря не платят. Я за порядком слежу. Если все станут беспрепятственно на территорию театра просачиваться, то зачем моя должность нужна и зарплата соответственно? Дождетесь вы Антона Петровича. Он только что тут пробегал. Буквально полчаса назад. День такой волнительный сегодня!

Саша посмотрелась в зеркало, причесалась, подкрасила губы. Наконец, появился Антон Петрович в нарядном строгом черном костюме с бабочкой. Он внимательно оглядел себя в зеркале, точно ему надо было выходить на сцену, и повелительно-сурово сказал:

– Ну что же, пойдемте!

Они прошли длинным, мало освещенным коридором, миновали сцену. Здесь Антон Петрович остановился и заговорщицки сообщил:

– Видите, Саша, там наша сцена!

«Театральные обожают свое дело! Они уверены, что другие люди относятся к театру так же трепетно», – подумала Саша. Она не любила театра потому, что здесь всегда ощущала фальшь, совсем не так, как в хорошей литературе. Театр отталкивал ее неестественными криками, поношенными костюмами, уродливым гримом. Редко-редко, на спектаклях больших художников, могла Саша отрешиться от всего этого. В юности она посмотрела почти все спектакли БДТ в постановке Товстоногова и особенно восхищалась гениальным Лебедевым, изумлявшим правдивостью игры, умением показать человеческую трагедию. Идя по закулисью «Нового театра», она вспомнила, как вместе с другими студентами однажды прокралась по служебному плохо охранявшемуся входу в БДТ на спектакль «Чайка», привезенный МХАТом, как смотрела на сцену не из зрительного зала, а из-за кулис, оттуда, с высоты, где на всякий случай спит безучастный пожарник. В тот день Сашу слишком занимало то, что она попала в театр преступно, зайцем; это переживание оказалось сильнее, чем сам спектакль.

Антон Петрович провел Сашу еще одним бесконечным коридором, и вскоре они оказались перед гримерной. Властным жестом Антон Петрович пригласил Сашу войти. Она оробела: «Сейчас увижу знаменитого на всю Россию артиста!»

Болотов гримировался перед зеркалом. Он не повернул головы в Сашину сторону: был занят гримом и сигаретой. Стряхивая пепел, Болотов держал сигарету в левой руке, а правой наносил грим. Докурив, он продолжил работу над лицом и одновременно беседовал с Антоном Петровичем о вчерашнем генеральном прогоне. Саше хотелось потихонечку выйти, но она боялась обратить на себя внимание. Наконец, Антон Петрович сказал:

– Геннадий Борисович, эта молодая писательница хочет подарить Вам свою книгу.

Болотов царственно повернулся в Сашину сторону. Саша протянула ему книгу.

– Что я должен сделать? – спросил он. – Я должен оставить на ней свой автограф? – спросил он, глазами ища ручку.

Артист так привык к почитанию, что в каждом посетителе видел лишь благоговеющего зрителя, одержимого одной жаждой – причаститься великих театральных даров… Саша готова была провалиться от стыда.

Болотов снисходительно потрепал Сашу по руке и мгновенно, как может только актер самого высокого класса, обратился к Антону Петровичу:

– Вчера, по-моему, все прошло как нельзя лучше. Кстати, Вере Ивановне оставили места в ложе?

Саша с огорчением поняла: Болотов ее не увидел. Как только он отвернулся от нее, она тотчас перестала для него существовать. «Зачем я здесь? Зачем?» – мысленно ругала себя Саша. Она могла бы сказать все это вслух, ее бы все равно не услышали. Ей захотелось домой. Но уйти – показать, что она обижена и расстроена, а Саша была для этого слишком горда и самолюбива.

Антон Петрович проводил Сашу в зал, чтобы она могла занять свое место, и для Антона Петровича она как-то тоже сразу растворилась в публике, и Саша заподозрила: «У них это, наверное, профессиональное». Спустя некоторое время, когда Сашина обида прошла, она подумала, что и Болотов, готовящийся выйти на сцену, и Антон Петрович находились как бы в другой роли, на своей театральной кухне, куда не было хода непосвященным. Саша пришла перед началом спектакля, когда театральные аборигены уже ушли из обыкновенного, людского измерения в сценическое. Их околотеатральный быт еще не являлся искусством, но и жизнью тоже уже не был. Связь с нашим миром они уже утратили, хотя в свое измерение еще не перешли. Саша с грустью отметила, что ей не дано этой способности – верить в театральную иллюзию. Место Саши оказалось рядом с креслами Светланы и Арзумова. Светлану Саша вспомнила сразу (та слишком внимательно разглядывала ее у «Павильона роз»), но здороваться не стала. С ее спутником Саша знакома не была. Где и когда видела она этого человека? «Наверное, какой-нибудь театральный завсегдатай», – сказала себе Саша.

Светлана была взволнована походом в театр. Пономарев в театр ее почти не водил, а с тех пор как они расстались, все вечера Светлана проводила дома. Это было однообразное мещанское существование. Алексей ей нравился. Выглядел влюбленным. Смотрел на нее слегка исподлобья, и в его глазах Светлана читала нежность. В театре с Алексеем все время кто-то здоровался, кивал ему, махал рукой или лез с поцелуями. Он привык находиться среди людей и, видимо, чувствовал себя уютно. Светлану его популярность смущала. «Как народный артист», – с неудовольствием подумала она, ревнуя. Она никак не могла сосредоточиться на сцене. Ее волновало присутствие Алексея; его локоть рядом с ее рукой заставлял все время чувствовать не совсем понятную дрожь, точно их руки подсоединены к прибору, бьющему током. Спектакль был довольно длинный, хотя и смешной. Когда наступило время антракта, Алексей предложил чего-нибудь выпить. От шампанского Светлана разрумянилась. Алексей не сводил с нее своих блистающих глаз. Светлане было и весело, и неловко.

После антракта Арзумов оценивающе скосил глаза на Сашу.

«О чем он думает? С ним такая привлекательная женщина. Зачем ему смотреть на меня?» – недоумевала Саша.

Ей всегда было странно, что на нее незнакомец смотрит так заинтересованно.

Саше вспомнилась забавная история в электричке. Раз она ехала из Павловска в Петербург. К ней подсел симпатичного вида мужчина средних лет.

– Знаете, сказал он, – я наблюдал за вами. У вас такое необычное лицо. Оно все время меняет выражение. Вы, наверное, человек творческой профессии.

– Вам показалось, – вежливо ответила Саша, – я работаю на фабрике укладчицей.

– На фабрике?! Значит, я ошибся, – пробормотал он и больше не сказал ей ни слова.

Кто знает, что это был за тип? Саша этого так никогда и не узнала. Она полагала неловким признаваться в своей профессии, как противно должно быть дворничихе говорить, что она дворничиха. Почему люди думают, что быть писательницей так уж почетно?

Своей приятельнице Тоне Саша говорила, что живет «на обочине». Саше хотелось написать роман «На обочине»… Саша и вправду жила на обочине шоссе, ведущего в Павловск, где ревущие табуны машин ночами мешали ей спать. Дом стоял так, что Саша чувствовала себя не в Петербурге и не в Павловске. Иногда ей казалось, что ее «обиталище» находится на краю света. Саша растеряла разъехавшихся подруг, а новых не приобрела. В институтские годы она была занята чтением книг и любовью, которую сама себе намечтала. Теперь, когда кто-то пытался наладить с ней человеческие отношения, Саша тут же вспоминала, что у нее много работы, и если она сейчас пойдет в гости к симпатичным знакомым, то не напишет столько-то страниц, которые собиралась написать. И отказывалась от визита. К себе Саша гостей тоже не звала. Люди так устроены: придя один-другой раз, они уже чувствуют некоторое право звонить, а то и навещать безо всякого предупреждения.

Саше всегда не хватало времени. В лучшем случае она могла по телефону сказать пару слов своему издателю, который торопил ее и напоминал: время не ждет. Не могли ждать его деньги, а уж никак не время. Сашу это раздражало; но она зависела от издателя, без него не могли выходить ее книги, надо было поддерживать дипломатические отношения. У Саши не всегда это получалось. Периодически она восставала, издатель ждал, когда закончится Сашина забастовка; потом все продолжалось, как всегда.

Саша помнила, как она впервые принесла книгу в издательство. На вопрос, прочитан ли ее роман, услышала от юной редакторши: «Ваш роман еще не обработан». «Что значит „не обработан“?» – обиженно переспросила Саша. А про себя подумала: «Если мой роман и нуждается в правке, то в моей, а не в корректуре не знающей жизни девочки!»

Едва Саша заканчивала книгу, она обнаруживала, что выдуманной ею жизни уже нет, а есть одинокая женщина, которой некому позвонить, поскольку, пока она писала свой роман и жила «на обочине», люди забыли о ее существовании. И она пыталась наладить связь с жизнью, начинала снова ходить на концерты и выставки. Так бывало до следующей книги, до нового романа, в который Саша уходила, как полярники – на дрейфующую льдину, и год от году вокруг Саши образовывалась пустота, тот вакуум, в котором хорошо сохраняются продукты питания и немыслимо жить. Саша смотрела на полку книг и говорила себе: вот куда затянуло ее жизнь. Есть такие пылесосы с вставными фильтрами. Вытаскиваешь такой фильтр и вставляешь новый. И все начинается заново, а когда этот фильтр заполнится, ставишь следующий.

«Что за дама? – мучился догадками Арзумов, напряженно вглядываясь в Сашино лицо. – Где я ее встречал? Актриса?»

После спектакля Арзумов напомнил Светлане, что нужно пойти за кулисы и поздравить Павлика. Павлик встретил их той же самодовольной улыбкой. Светлана пробормотала что-то, что принято говорить в подобных случаях. Алексей вежливо поддержал ее.

– Может быть, выпьем? У нас сейчас будет небольшая вечеринка по случаю премьеры.

– Нет, спасибо, Павел, мне уже пора домой. Меня ждет дочь, – отказалась Светлана.

– Алешка, как я рад, что мы встретились! Тебе не кажется, что в последней сцене все было не вполне естественно? – спросил он, чтобы услышать еще одно хвалебное предложение.

– По-моему, тебе и в самом деле удалась роль Коврова.

– Ах, Алешка, какой же ты милый! – воскликнул Павлик. – Обещай, что мы непременно увидимся еще! Иначе не отпущу! – сказал он, самодовольно улыбаясь. – Светочка, надеюсь, это не последняя наша встреча, – почти с женским кокетством сказал Павел Светлане и протянул свою визитку. – Пожалуйста, на любой спектакль. Я в Вашем распоряжении. Я не играю что попало, Алеша! Только добротный литературный материал. Конечно, мне пока далеко до Болотова, до его славы, но какие мои годы…

Павлик пошел обмывать премьеру, а Светлана и Арзумов поехали домой.

– Ты познакомишь меня с твоей дочерью? – спросил Алексей, когда они остановились у Светланиного подъезда.

– Если тебе любопытно.

Это был предлог зайти. Алексей действовал на Светлану магически, как шаман: она не спорила. Светлана изумилась: через сорок минут после знакомства Наташа выбалтывала Алексею все школьные новости. Как весело смеялись они оба, сидя за столом! Потом Наташа, открыв рот, слушала, когда Алексей говорил о Гумилеве, об Ахматовой, хотя никогда не проявляла особой любви к русской литературе. Такая победа над Натальей показалась Светлане настоящим чудом.

– Сам Гумилев был удивительно мужествен, а вот мироздание ему казалось женственным:

 
Как будто женственно все мирозданье
И управляю им всецело я.
 

Николаю Степанычу казалось, что именно женщины, их любовь, их искусство свидетельствуют о нем в Вечности. Смерть он не мог представить иначе, чем через любовь:

 
Так не умею думать я о смерти,
И все мне грезятся, как бы во сне,
Те женщины, которые бессмертье
Моей души доказывают мне.
 

Знаешь, Наталья, у него есть одно чудное стихотворение, обращенное к поэтессе Марии Лёвберг. Так вот он назвал ее красоту средневековой и неяркой. Ему хотелось, чтобы его лирика служила:

 
Ее глазам – сверкающим зарницам
И рту, где воля превзошла мечту,
Ее большим глазам – двум странным птицам
И словно нарисованному рту.
 

– Изысканно! – откликнулась Наташа. Потом улыбнулась и добавила: – Как часто мечтаешь, и мечта не сбывается! Но отречься от мечты? Зачем же жить? Я обязательно сделаю так, чтобы мои мечты стали явью!

Когда Наташка ушла к себе и они остались одни, воцарилось молчание. Надо было прощаться. Арзумов вежливо сказал:

– Спасибо за вечер, – и поднялся.

Светлана трепетала, что он уйдет.

– Алеша, – почти прошептала она, – останься, пожалуйста.

Он обернулся. Она подошла к нему и положила руки ему на плечи. Он мгновенно крепко обнял ее, как будто только ждал этого жеста. Ее током ударило от его прикосновения. Она почувствовала, что не может сдвинуться с места. Ноги стали свинцовыми и совершенно не слушались ее.

Алексей

Скоро Арзумов поселился у Светланы, и она позвонила Пономареву, напомнив о бумагах для развода: Алексей сделал ей предложение. Он в самом деле так увлекся или им обоим это только показалось? Светлане захотелось стать его женой. Она помнила о непостоянстве Алексея, но ей представлялось, что такой переменчивый он с другими женщинами, потому что они не нашли к нему подхода, по-настоящему не оценили его: «Вот он и уходит, и опять ищет чего-то. Со мной он почувствует себя счастливым, и ему не захочется новой любви», – рассуждала она.

Гоша, услышав о новом замужестве, сказал:

– Алексей – дивный человек. Личность. Интеллектуал. Я люблю тебя, но раз судьба так распорядилась, я приму такой расклад карт. Что ж? Мне остается любить тебя на расстоянии. Хочу, чтобы ты всегда знала: у тебя есть друг, которому ты сможешь, в случае чего, поплакаться в жилетку. Будь счастлива! – проговорив эту речь, Гоша сам готов был расплакаться: Светлана почувствовала это по его изменившемуся голосу.

Пономарев был обескуражен неожиданным браком Светланы. Он подумывал о наведении мостов и возвращении домой, но… Он слишком много думал, а надо было действовать. Пономарев завидовал Светлане. Она решилась… Пошла замуж не для того, чтобы разозлить его, а по любви. Александр Николаевич выкурил одну за другой полпачки сигарет, что было признаком сильного волнения, и в назначенное время явился в суд. Их развели. Пономарев, по словам Гоши, лишился огромного счастья, которое редко выпадает на долю смертного.

– Саша, неужели ты не понимаешь, что обрек себя на одиночество? – говорил ему Гоша. – Такую светлую, необыкновенную женщину потерял! И из-за чего? Глупое больное самолюбие, неспособность признать свою вину, покаяться! Как ты мог?! Нет, Саша, это не по-христиански!

– Тебе ли говорить о христианстве, Гоша?!

– Почему не мне? Христос тоже евреем был.

– И все-таки это странно. Послушай, Георгий, давай забудем Светлану, то, что мы оба ее любили, давай станем жить дальше.

– Я всегда буду любить ее, – сказал Гоша совсем тихо. – Как ты можешь так говорить, Саша, разве можно забыть о любви? Это значит забыть самого себя?

– У меня есть Наташа, есть моя работа, мама, наконец, есть Нинка…

– Думаешь жениться?

– Только отсутствие брачных обязательств и дает мне сейчас хоть какой-то покой. Стоит жениться – и моя жизнь превратится в ад. Нет, я слишком знаю женщин. Главное для них – руководить нами. Мы вырываемся из их изящных, но цепких рук, пытаемся сохранить себя, сохранить свою самость… Нина невероятно соблазнительна в постели, а это уже кое-что.

– По-моему, в такой любви есть что-то животное, тебе не кажется?

– Любопытно, какое животное я тебе напоминаю? Ты вот живешь с Леркой всю жизнь, а любишь Светлану, разве это нормально?

– Я Лерочку тоже очень люблю, Саша. Я ее жалею. Это совсем другое…

В школе все заметили, как переменилась Светлана Яковлевна. Инга, зацикленная на собственной обворожительности, увидев Светлану, сказала:

– Света, Вы сногшибательно выглядите. Откройте Ваш секрет. Чем Вы мажете лицо?

Светлане неудобно было говорить, что отечественный крем куплен в обычном магазине. Инга, использующая фирменную французскую косметику, ее запрезирала бы.

– Ерунда. Ничего необыкновенного.

Она знала, что ее реплика только подогреет интерес Инги.

– Дорогуша, ну что Вам, жалко, что ли? – Инга перешла на шепот: «Я никому не скажу! Клянусь!»

– Пару раз пробовала делать одну овощную маску с медом и соком лимона, – сказала Светлана, не желавшая обращать на себя внимание.

– Неужели так эффективно? Вы мне скажете рецептуру? Надо будет как-нибудь тоже попробовать.

Светлана старалась не очень задерживаться в школе. Хотелось приготовить что-нибудь повкуснее к приходу Алеши, хотя Светлана обходила стороной дорогие магазины. Свой переход в разряд малообеспеченных людей она пережила спокойнее, чем можно было ожидать. «Мне трудно, но так живет Алла, так живут почти все!» – внушала себе Светлана и не вспоминала о жизни с Пономаревым как о потерянном рае.

Наташа получала от отца что-то вроде стипендии. Светлана могла иногда занять у дочери денег, если не хватало до зарплаты. Наташа мать выручала, но, когда Светлана отдавала ей долг, не сопротивлялась и брала, хотя знала, что матери сложно сводить концы с концами. У Наташи было свое представление о расходах. Зимой она ходила на каток, летом каталась на роликах, бывала в клубах, на дискотеках, на вечеринках друзей. Ее «светскую жизнь» обеспечивали деньги отца. Конечно, аппетиты Наташи были больше, чем она получала, но жить было можно.

Светлана с Алексеем съездили в Вырицу, к Светланиной маме. Алексей поцеловал матери руку, чем крайне смутил ее. Анна Анатольевна расспрашивала его о семье, о родителях, о том, давно ли он живет в Петербурге, и Алексей терпеливо рассказывал, удивив Светлану учтивостью. Семья Арзумова оказалась в Ленинграде после войны. Его отец работал в «Ленэнерго», мать преподавала философию в одном из институтов Ленинграда. У деда Арзумова был в центре Еревана большой дом; отец Арзумова вернулся в Армению; на этом настаивал дед, мечтавший оставить дом сыну. Алексей и Армоника обосновались в Питере. В Ереване, кроме отца и матери, у Алексея было много родни, двоюродных, троюродных сестер и братьев, но он давно не ездил к родственникам из-за дороговизны дороги.

Алексею понравилось в Вырице, где он прежде не бывал. Он пообещал Светланиной матери скоро опять приехать. Анна Анатольевна понимала, что в материальном отношении Саша для Светланы был лучшим мужем. Но Саша чуждался разговоров по душам и редко приезжал к теще. С Алексеем было о чем поговорить, хотя Анну Анатольевну смущала его образованность, она не могла говорить с ним на равных, чувствовала себя «медведем из лесу», мало смыслящим «в вопросах литературы».

– Как Наташенька отнеслась к Алексею? – спросила мама Светлану перед отъездом.

– Алеша ей кажется «прикольным», остроумным. Смешит ее своими шутками. Наташе он симпатичен. Так что пока все складывается удачно, мама.

– Ну, дай бог тебе счастья, Светочка! У меня вся душа изболелась о тебе, когда вы расстались с Сашей. Мне с ним всегда было трудно, хотя я думала, он отличный муж. А этот вроде и непростой, но замечательный! Глаза у него сердечные, глубокие.

Сестра Алексея, Армоника, понравилась Светлане своей доброжелательностью и естественностью. Армоника была, как и ее брат, кудрява и носила стрижку. Ее черные волосы беспорядочно вились. В ушах были золотые серьги кольцами. Темно-карие, похожие на брата блестящие глаза смотрели по-доброму внимательно и словно изучали. Крупный нос с горбинкой ничуть не портил ее. И говорила она приятно, слегка в нос.

Светлана неизменно восхищалась женщинами, сумевшими совместить научную работу и семью. Она немного завидовала Армонике: Светлана не реализовала себя, как могла бы. Ей понравились хорошие манеры племянников Алеши, как они держали себя в присутствии незнакомой женщины. В Наташе она не воспитала такта, умения быть незаметной. Наташа всегда хотела быть на виду.

Что-то было очень похожее в Армонике и в Алексее; глядя на них, сразу видно было, что они брат и сестра.

– Когда Алеша влюблен, – сказала Армоника Светлане, – он читает стихи.

– Он всегда читает стихи! – с улыбкой заметила Светлана. И процитировала:

 
Когда я был влюблен (а я влюблен
Всегда – в идею, женщину иль запах)…
 

Алексей, нежно глядя в глаза Светлане, негромко проговорил нараспев:

 
И я сказал: «Царица, вы одни
Сумели воплотить всю роскошь мира;
Как розовые птицы, ваши дни,
Влюбленность ваша – музыка клавира.
 

Он обнял Светлану, она счастливо рассмеялась. Потом высвободилась из его объятий.

– Светлана, мой брат непростой человек, у него вечно романы, без этого он не может, но я, признаюсь Вам, не надеялась, что он примет решение жениться, – сказала Армоника, когда они со Светланой остались наедине.

– А кто была его первая жена?

– Влада, о, она была прелестна! Балерина. Он влюбился страстно, потерял голову. Ухаживал за ней. У нее было много поклонников. Алеша победил их всех!

– Почему они расстались?

– Наш отец был против этого брака. Папа был в шоке. Он мечтал, что его сын женится на армянской девушке, а тут – балерина… Любимый сын женился на девочке из интерната! Она была великолепна! Вы знаете, она необыкновенная была! Не то чтобы совершенная красавица, но на нее было невозможно смотреть, не восхищаясь. Большие васильковые глаза, раскрытые как будто от удивления, блестящие жемчужные волосы, бархатный голос. И я в нее влюбилась. У нас сложились теплые, приятельские отношения. Знаете, она совсем не ела мяса, только зелень всякую, фрукты и рыбу. Говорила, что балерина обязана питаться воздухом. Рыбу порядочную не всегда можно было купить. Кормилась простым минтаем, как кошка какая-нибудь, и зеленым салатом. А вид у нее был, как у королевы, честное слово! От нее исходило сияние… Может, потому что не ела мясного? Я серьезно! Я вот не могу без мяса, мне невкусно. Может, поэтому и наорать могу на своих, если доведут. Я никогда не видела, чтобы Влада вышла из себя, накричала на кого-то. Всегда с ослепительной улыбкой…

– Значит, Алексей влюбился в ангела? Но что же произошло?

Армоника и помешала готовящееся на плите необыкновенно пахнущее специями мясное армянское кушанье.

– Вы представляете, что такое жизнь балерины? Это изнурительные ежедневные занятия у станка, добровольное мученичество. Какой возможен муж? Партнер по сцене, поклонник, балетоман и слуга. Алексей интересовался еще столькими вещами, бог мой! Он мог крутить свои тридцать два фуэте в совершенно далекой от Влады области! Она смертельно обижалась, что он не интересуется балетом – смыслом ее существования. Алексей любил Владу, но он не любил балета настолько, чтобы забыть про поэзию, про серебряный век… Они вращались в разных сферах, а сходились только дома. Алеша почти перестал бывать в театре и утратил связь с Владой, вычеркнув из своей жизни то, чему жена отдавала себя целиком.

Расставание было мучительным. Мне кажется, он еще любил ее после того, как они простились. Она уехала на гастроли, а, вернувшись, сказала, что уходит от него. Он пытался ее вернуть, но… Влада сошлась с одним из своих партнеров. Потом рассталась и с ним. «Балерина, Армо, – говорила мне она, – должна быть предана только своему искусству. Оно ревнивее, чем любой, самый страстный любовник и мстит немилостью». Она и сейчас работает в Мариинском театре. Мы давно не виделись. Насколько я знаю, у нее есть друг из балетных… замуж она не вышла.

«Все-таки у нас с Алексеем для любви лирическая основа. Мы любим стихи, для нас обоих это живой мир, я посвящаю ему – свободное время, Алексей – всего себя», – рассуждала Светлана. Алеша на ее вопрос о его бывшей жене прочел Светлане строчки Гумилева:

 
– Уверенную строгость береги:
Твой стих не должен ни порхать, ни биться.
Хотя у музы легкие шаги,
Она богиня, а не танцовщица…
 

Я полюбил танцовщицу. Очень одаренную. Недолго это длилось. Я изменил своей истинной Музе, поэтической. У нас с Владой иссякла страсть. Мы были слишком разные.

– А помнишь, – произнесла Светлана, —

 
Слушай веления мудрых
Мыслей пленительный танец?
 

– Тебе знакомы эти стихи? – обрадовался Алексей.

Для него это было равносильно называнию пароля, отмыкающего ларец с драгоценностями.

Армонике с симпатией отнеслась к Светлане, но сомневалась, что этот брак продлится долго (она слишком знала своего влюбчивого, непостоянного брата), хотя Алексей был настроен весьма серьезно и говорил, что нашел редкую женщину, с которой счастлив. Армоника попыталась спросить его о Нелли, но Алексей отмахивался, не желал говорить на эту тему. В другой свой визит, когда они остались одни, Алексей сказал:

– Армошенька, Нелли всегда спокойно относилась к моим изменам. Ей было важно, чтобы я возвращался в ее гавань. Зря ты думаешь об этом!

– Ты безжалостен, брат! – ответила Армоника и покачала головой. – Как ты живешь? Как твой проказник кот?

– Глагол, на удивление, быстро освоился на новом месте, подружился с Наташей и нашел в ней свою защитницу. Больше всего он любит лежать под Наташиной кроватью, на коврике, устроившись калачиком, или на ее кровати, сунув морду под подушку. Светлану это сначала сердило, потом она поняла, что сопротивление бесполезно. К тому же кот не таскается по всему дому и не слишком часто попадается ей на глаза.

– Алеша, мне так хочется, чтобы ты был счастлив! Дай Бог, чтобы на этот раз все тебе удалось!

– Я уверен в этом, мы с полуслова понимаем друг друга. Я начал жизнь с новой страницы… О чем вы говорили со Светланой?

– Не влюбись и в дочь!

– Наталья – чудесная, потрясающая, эффектная, но я не влюблен… И если влюблен, то самую малость, чу-уточку, совершенно платонически, честное слово! – смущенно пробормотал Алексей и умоляюще посмотрел на Армонику.

– Я хочу, чтобы ты был счастлив. Постарайся не потерять данное Богом! – голос Армоники задрожал.

– Что ты, что ты! Перестань! – запротестовал Алексей. На его лице появилось выражение любви и преданности, усилившее сходство между братом и сестрой.

Они расстались примиренные и расцеловались на прощанье, что бывало нечасто.

Свою подругу Аллу с Алексеем Светлана знакомить не торопилась. Она знала, что они вряд ли смогут понравиться друг другу. Сама Светлана относилась к Алле с нежностью, но на роль друга семьи Алла не годилась. Алеша бывал прост только с теми, кого он ощущал людьми своего круга. Светлана заметила это во время его телевизионных выступлений. Одно его интервью на питерском канале вела не очень умная, но добросердечная молодая женщина, которую Светлана тут же и пожалела, так как Алеша держался с ней страшно резко и отвечал на вопросы, не скрывая своей насмешки. Другое интервью, которое он давал известной ведущей одного из центральных каналов, было совершенно иным: Алексей смеялся, много шутил, отвечал искренно. Светлана боялась, что, познакомившись с Аллой, Алеша проявит неуважение, и Алла всерьез обидится.

Встретились они почти случайно. Светлана думала, что Алеша занят, и она пригласила в гости Аллу, а он освободился раньше и пришел. Светлана видела, как Алла раздражала Алешу, но он стремился ради жены быть галантным, и умилилась.

Алла сказала:

– Женщина никогда не будет равной мужчине. И не должна быть. Сила женщины – в слабости. Но ни один мужчина не может в выносливости, семижильности поспорить с женщиной. Женщина… В огне не горит и в воде не тонет!

– Саламандра… – проговорила Светлана.

– Вот, вот…, – сказала Алла. – Разве мужчина способен быть ответственным за близких, неколебимо хранить веру в себя, не падать духом, в одиночестве воспитывая детей? Это такая редкость, как черный алмаз.

– Да Вы, Алла, мужененавистница, – усмехнулся Алексей. – Но я с Вами согласен. Всякая мать – Ева. Мощная, сильная, рукодельница, мастерица, кулинарка, правда, с мудрой улыбкой змеи. Женщина – змея, Алла. Как Вы. И я за матриархат. Давно пора выбрать в Президенты России женщину. Управление государством станет более светлым и дальновидным.

– Мужчина… – нарцисс, любующийся своим отражением; Аполлон, догоняющий Дафну; Геракл, сражающийся со змеями, – сказала Светлана. – А если и Геракл, и Аполлон, и Нарцисс – от таких женщины мрут.

– А я кто? – спросил Арзумов.

– Ты? – задумалась Светлана. – Я не знаю. Зевс, может быть, – неуверенно сказала Светлана.

– Почему Зевс?

‒ Потому что тебе мало одной Геры.