Читать книгу "Игра воображения. Роман"

Акула

Василиса теперь редко видела Костю и жалела, что их общение стало в основном телефонным. То у него командировка, то новая пассия, то воскресная вылазка в лес с друзьями или поездка на шашлыки. Однажды Василиса набрала номер Кости и услышала в трубке незнакомый женский голос.

– А вы по какому вопросу звоните? – неприветливо спросили ее.

Выяснилось, «новая любовь» – девушка Рая, с которой Костя познакомился на вечеринке. Рая, от природы сметливая и по-женски чуткая, попыталась хотя бы на время отвоевать его в свое единоличное владение; в каждом женском голосе Рая видела угрозу счастью, своей безопасности и женской неотразимости. В один из майских дней Василиса случайно встретилась с Раисой (они с Костей шли в какой-то клуб на «Праздник корюшки»), высокой миловидной шатенкой, несколько старше Кости, высоко несшей хорошенькую голову.

– Когда голова поднята так торжественно, очень трудно замечать всех.

– Раньше она занималась спортом, – с гордостью объяснил Василисе Костя.

– По-моему, она просто воображала, и к спорту это не имеет никакого отношения.

В тот день Костя пришел к сестре довольно поздно, около девяти вечера, потому что встречался с Раей и провожал ее домой.

– Господа, я собрал вас для того, чтобы сообщить пренеприятное известие, – торжественно начал он.

Борис, Василиса и Катька переглянулись. Костя сделал многозначительную паузу.

– Кажется, я женюсь.

– Ну что же, прощай холостяцкая жизнь! Здравствуйте, пирожки с капустой, передача «Аншлаг» и семейные походы на барахолку! – сказала Василиса.

– Зачем ты так? – оборвал ее Борис. – Человек принял решение переменить жизнь, что в этом плохого?

– Действительно, что в этом криминального? – спросила Катька.

– Ты посмотри на его лицо, он сам понимает, что жениться на такой девушке, как Рая, немыслимо! Кроме высокомерия и заносчивости, кроме самовлюбленности я в ней ничего не заметила, никаких достоинств, – сказала Василиса.

– Но Костя за что-то ее полюбил?

– Костя, ты ее действительно любишь?

– У нее походка такая, что… все мужики оборачиваются. И вообще есть в ней эта… изюминка… Красивая она баба. Должен признаться, друзья мои, я скоро стану отцом. Вот, собственно, и все новости. Я собираюсь жениться, потому что не хочу, чтобы ребенок рос без отца.

– Я еще не нашел подходящего момента, чтобы сказать маме. Мне показалось, Рая не очень ей нравится. Кроме того, Рая считает, мы должны жить отдельно. Она хочет, чтобы я срочно занялся разменом квартиры.

– Неразумно связывать себя с женщиной, с которой едва знаком. Тем более, она старше тебя.

– Я не могу бросить своего ребенка!

– Надо сказать Рае честно. Ты не можешь оставить маму. Ей понадобится твоя помощь. У нее, кроме тебя, никого нет.

– Все это так, ты права, но Рая уже строит планы…

Костина свадьба состоялась через месяц. На свадьбе Костя много пил, а Рая сидела довольная собой и тем, как счастливо складывалась жизнь. Рая казалась Василисе акулой, настигшей свою добычу и впившейся в нее всеми своими зубами с золотыми коронками. И Раина улыбка, самодовольная и неприятная, представлялась Василисе улыбкой человека, который пришел на свой праздник, достигнув поставленной задачи. Рае хотелось замуж, и она выбрала кандидата на роль мужа. Костя не смог противостоять энергичному Раиному натиску.

Василисе не понравилась Раины шумные родственники, много пившие, горланившие песни, оравшие «горько» и требовавшие, чтобы жених искал невесту, когда Рая была уведена подругами; была неприятна мужеподобная мать невесты – еще не старая женщина с крючковатым, как у хищной птицы, носом. Мать громко что-то рассказывала, смеяться никому не хотелось, но она этого не понимала, рассказывала опять, а потом сама много и громогласно хохотала басом. Была рада за дочь и по-матерински гордилась ею.

Из Поспеловых шумной свадьбой была довольна одна Катя, потому что она танцевала среди взрослых, находилась в возвышенном настроении, и специально к этому событию ей купили новое платье.

Скоро у Кости и Раи родилась прелестная крупная четырехкилограммовая девочка. «Какое сокровище!» – восхитилась Василиса, увидев красноватенькое личико племянницы. Василиса подарила племяннице большой махровый конверт и огромную лохматую собаку, которую впоследствии годовалая Лялька долго боялась погладить, подозревая, что собака живая. Девочку назвали Анфисой. Имя выбирал Костя. Он сказал: «Надо давать ребенку не красивое имя, а счастливое. Анфиса – „цветущая“. Пускай цветет». Крошку, однако, звали просто Лялей. Василисе это не нравилось, она считала, что такое имя приучает ребенка быть всегда «лялечкой» на руках родителей. Василиса несколько раз пыталась повлиять на Костю, но он спорил с сестрой:

– Лялечка, ей так идет это имя! Анфисой она еще успеет стать.

У Кости обнаружились проблемы на работе. То ли он собирался уходить в другую фирму, то ли его об этом попросили, Василиса толком не знала: Костя говорил односложно. Она поняла, что ему не хочется посвящать ее в свои дела, и решила дождаться, когда он сам обо всем расскажет. Костина мама беспрерывно пила капли и жаловалась Василисе на материальные трудности. С Раей Елена Петровна жить не хотела, и размен навис над семьей тяжелой грозовой тучей.

Жизни блаженство

Василиса писала курсовую работу по творчеству Тютчева, подолгу сидела в библиотеке, часами пропадала у компьютера. Стихотворные строки вертелись у нее в голове даже сквозь сон. Она намеревалась привезти Арзумову рукопись курсовой на кафедру. Они редко виделись в университете. Иногда Василиса ходила к нему на лекции других курсов. Соблазн видеть и слышать его стал еще сильнее. Она твердила про себя и вслух тютчевские стихи, которые переносила на своего филологического кумира. Ей казалось, в ней нет ничего, что могло бы привлечь такого умного и талантливого человека. То, что она усердно трудится над курсовой, казалось ей проявлением обычной старательности, отсутствием таланта. Она полагала, что сам Арзумов всего добивался легко и просто, без особых усилий. Василисе перестала нравиться ее прическа, и она собралась в парикмахерскую. В салоне ее убедили сохранить длинные волосы, которые так нравились мужу.

Она приехала в университет довольно рано, ей пришлось еще минут сорок ждать, пока Алексей Михайлович освободится: шло заседание кафедры. Наконец он вышел и, увидев Василису, энергично двинулся ей навстречу. Одной рукой он приобнял Василису за плечи и пошел с ней по коридору. От его прикосновения Василиса вздрогнула. Он почувствовал это и понял фривольность своего жеста, но руку опустил не сразу. Они присели на диванчик в коридоре.

Они сидели так близко, что Арзумов слышал ее дыхание. Взволнованность Василисы передалась ему. Надо было что-то сказать, но они молчали. Василиса – от избытка чувств, Арзумов – от неожиданного осознания собственной роли. «Эта способная студентка, – думал он, – возбуждена не своей рукописью, а встречей со мной». Эта мысль удивляла его и льстила ему. Василиса не в его вкусе, но ему приятно ощущать рядом с собой ее бьющееся сердце, как во время просмотра художественного фильма, потому что его герои, в отличие от нас самих, охвачены первым порывом страсти; и Алексею захотелось продлить минуты причастности чужой любви.

Пауза так затянулась, что становилась говорящей. Она выводила Василису из внутреннего заключения в неизбежность объяснения.

– Я пойду, у Вас, по-видимому, много дел, – сказала Василиса, смутившись.

– Напротив. Я абсолютно свободен. Если Вы не торопитесь, дождитесь меня, я возьму свои вещи, и мы поговорим по дороге.

И они пошли, занятые разговором. Арзумов заглядывал ей в лицо и смотрел сверху вниз, чтобы понять, как она воспринимает его реплики: ему необходимо было видеть глаза собеседника. Арзумов притягивал Василису своей непосредственностью, непредсказуемостью следующего шага. Василиса тоже легко могла поддаться порыву эмоций. Ее тоже бросало неведомо куда, и, когда спустя какое-то время она останавливалась, с трудом отдавала себе отчет в том, что же вызвало ее поступок, слово, взгляд, поворот головы. Порывистый Алексей Михайлович, правда, через несколько минут мог «повернуть» в противоположном направлении… В основе поступков Бориса лежал холодный расчет. Борис всегда знал, почему через минуту пойдет туда-то, скажет или сделает то-то и то-то.

Василиса была рада, что муж пришел позже обычного. Ей хотелось подольше не возвращаться из иллюзии любви в семейную прозу. Мир замужней женщины раньше ощущался волшебством, и Василиса мечтала стать такой же заботливой и хозяйственной, как мама. Теперь ее мечта осуществилась, и Василисе не надо было добиваться любви Бориса. Василиса никогда не была довольна дававшимся ей слишком легко, никогда не ощущала себя удачливой, если не с кем было бороться. Завоеванный, домашний Борис не влек ее, как надоедает единственное платье, одеваемое на все случаи жизни. Перед Василисой давно открылся соблазн – захватить в свой женский плен недоступного, высокомерного, умного, вечно занятого, талантливого, окруженного толпой поклонниц мужчину, беседы с которым переносили Василису в другой энергетический слой, где высокая поэзия была не предметом изучения, а жизнью.

После лекций они с Арзумовом теперь изредка брели вместе по городу, и Арзумов читал ей стихи Тютчева, Гумилева и Блока.

– «Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые!» – без всякого пафоса, просто декламировал он, а потом добавлял: – И не в роковые минуты, все равно «блажен, кто посетил сей мир», и наше угрюмая меркантильная эпоха, начиненная рейтингами и курсами валют, депутатскими склоками и сплетнями, тоже по-своему любопытна.

Веком нынешним он интересовался не меньше века минувшего, и Василисе советовал не относиться безучастно к тому, что происходит вокруг.

– «Природа – сфинкс», – сказал Тютчев. И человек – сфинкс, самая изощренная ее загадка. Попробуй постигни, что движет нами, о чем мы думаем, из-за чего страдаем? Мы и сами едва понимаем себя, правда? А как поэт ошибся, думая, кто уцелеет в адской стихии революции! Он верил, что Россия – могучий утес, который спасет Европу и убережет ее от погибельных троп!

– Европа спаслась…

– Да, но какой ужасной ценой! И не гигантская пята российского самодержавия, а кровь миллионов остановила «огнь геенский». Россия оказалась вселенской заложницей. Она приняла на себя главный удар. Мы потеряли стольких талантливых людей! Лучших! А поэты? Россия была распята, как Христос.

– Но Тютчев сам увидел:

 
Удрученный ношей крестной,
Всю тебя, земля родная,
В рабском виде царь небесный
Исходил благословляя, —
 

робко произнесла Василиса.

– Это было уже позже, в 1855-ом. Он осознавал духовную избранность России, ее мессианскую роль, но, думаю, ему бы и в голову не пришло, что все закончится так уродливо. Об этом совсем на другом языке скажет А. Блок в «Двенадцати», напишет М. Волошин в «Усобице»… И позже Платонов с его лозунгово-агитационно-ущербной стилистикой. Тютчев и декабристов считал жертвами безрассудной мысли и полагал, что в потомках памяти о них не останется. А самодержавие мнилось ему недвижимым, неизбывным, «вечным полюсом». И поэтам свойственны заблуждения. Но политические взгляды Тютчева не затемняют его гений. Тютчев – поэт крупный, редкостно сказавший не время, как Некрасов, раненный болью крестьянства, а душу – категорию вечную. Тютчева долго не понимали в России. А Пушкин напечатал его с заглавием: «Стихи, присланные из Германии». На самом деле, они немного «с того света».

– А Гумилев?

– Гумилев – поэт по-настоящему неоцененный, непонятый. Про него думали, что он «турист», экзотикой увлекается. Он ошибался в том, что можно плодить школы поэтов, тратил на это драгоценное время… Но его стихи, как и стихи Тютчева, ‒ из Вечности. Как он сказал в «Молитве мастеров»: «Но что мы создали, то с нами посегодня». Все, о чем он писал, у него выходило по-особенному, талантливо и безыскусно:

 
Мы, увы, со змеями не схожи,
Мы меняем души, не тела? —
 

кто сказал проникновеннее? кто лучше написал о неповторимости прожитого часа, о гибели душевных переживаний? Что нам остается? Только воспоминание – разновидность иллюзии. Гумилев воскрешает для нас единую иллюзию человечества – рожденность от Адама. Вы обратите внимание, у него Адам «смущенный». Знаете, чем? Всей нашей страстной, алчной, бурной, пламенной, кровавой жизнью, – говорил Алексей Михайлович, и Василиса совестилась, что целая лекция читалась для нее одной.

Он мог заставить ее удивляться, смотреть на вещи под новым углом, он давал ей точку отсчета, с которой, как с колоннады Исаакиевского собора, можно увидеть панораму собственной души. С Арзумовом она росла, преображалась и сама не знала, какой была бы без совместных прогулок, без его увлекательных монологов.

Алексей Михайлович избалован женским вниманием. О его многочисленных романах рассказывают легенды в университете. Ко всему прочему, он еще и телевизионный «завсегдатай», часто мелькающий на телеэкране, и Василисе приходится делить его со всей многомиллионной телеаудиторией. Василису раздражала такая популярность. Девчонкой, бывая с матерью в церкви, при большом скоплении людей, она чувствовала себя неуютно. Ей хотелось поговорить с Богом наедине…

Крестили ее довольно поздно, в десятом классе, Василиса сама изъявила желание принять крещение. Батюшка крестил ее и еще двух женщин, а Василисе хотелось, чтобы батюшка крестил ее одну, чтобы все было по-настоящему, чтобы Бог ее принял, так сказать, в частном порядке, уделил ей несколько минут своего личного времени. Но батюшке не хотелось возиться дважды, видимо, он куда-то спешил, говорил молитву, как дети – скороговорки, и мечтал о том, что, когда разделается с крестинами, ему удастся вернуться к самому важному в своей собственной жизни. Может, он тоже хотел поговорить с Богом по-человечески, один на один, но занимался отправлением необходимых обрядов?

У молодого батюшки бороденка была худая, редкая, но довольно длинная. Тогда Василиса предположила, что батюшке неряшливый вид жирных волос, зачесанных на уродливый пробор посередине, делающий лицо священника нелепым и почти безобразным, положен по чину и объясняется его любовью к Богу, желанием соблюдать все «свычаи и обычаи». Батюшка сказал напутственное слово, из которого она мало что запомнила, прежде всего, потому что не заметила в его интонации неподдельного чувства. Священник показался Василисе высокомерным, он не верил в желание Василисы жить с Богом в душе. Батюшка стал исповедовать ее и причащать, хотел спросить ее о чем-то постыдном, но, как поняла Василиса, сам застеснялся, или полагал, что не стоит тратить время на такой незначительный для Бога экземпляр.

Батюшка слукавил, утаив от нее свой вопрос:

– Еще вот что, – сказал он и многозначительно посмотрел на нее. – А, ладно, об этом не буду спрашивать, – добавил он, плутовато опустив маленькие бесцветные глазки.

Муж, как священник во время Крещения, не задавал ей вопросов. А Василиса, хотя ее с Арзумовом не связывало ничего, за что Борис мог бы бросить ей обвинительное: «Ты тайным радостям узнала цену…», – переживала свое «раздвоение». Перед сном она вспоминала разговор с Алексеем Михайловичем:

– «Мир звуков, линий и цветов», мир искусства, мир гармонии, Николай Степаныч видел своим прекрасным, дурманящим убежищем от недостроенного, несовершенного, непреображенного реального мира. И признавался, что «взлелеянный мечтою цвет», цветок искусственный, рожденный мечтой, ему равно дорог. Значит, с таким же изумлением и восторгом он примет и последний дар Бога – смерть – последний гибельный толчок.

– Вот это по мне. Это мне близко! Еще хочу про дурман! – восклицала она, еще не осознавая, что стихи были про последний дурман и соблазн – гибели.

У Тамары

Маргоше Курочкиной шел уже четвертый месяц. Во время одной из прогулок Тамара познакомилась с мамой такой же крошечной девочки, как ее. Женщину звали Раей, а ее дочь – Лялечкой (та была на полтора месяца старше Маргоши). Матери разговорились и вскоре стали гулять вместе. Это особенно удобно, если надо зайти в магазин: без присмотра коляску не оставишь. Речь Раи не отличалась изяществом, а сама она – особым умом, но зато у них с Тамарой была общая, важная для обеих тема, и они подружились. На крестинах Лялечки обнаружилось, что на Рае женат брат Василисы; Тамара увидела Василису среди Раиных родственников.

Маргошу крестили в апреле. Девочка сначала совсем не плакала, а вот потом, когда ее вынули из купели, заорала так, что у Тамары, стоявшей за дверью, сердце рвалось на части. Она хотела зайти, но побоялась нарушить традицию. Девочку вытерли и завернули в теплое одеяло.

Тамара стояла на сильном ветру, с удовольствием вдыхала свежий апрельский воздух. Она размышляла о том, что еще совсем недавно она и не подозревала, что будет так счастлива. Могла ли она знать, что ее одноклассник, нескладный, незаметный, тихий Курочкин, который в школе ей совсем не нравился, станет отцом ее ненаглядной деточки? Она не испытывала к Вите той любви, о которой грезила в юности, она смотрела на Витю, как на волшебника, подарившего ей дочь, семью, заботу, сделавшие жизнь Тамары осмысленной и важной.

Во второй половине дня, если позволяла погода, Тамара выходила гулять. Книг она совсем не читала. Нелли как-то попыталась принести ей одну из новинок – у Тамары не было сил для чтения, она сразу заснула.

Нельзя сказать, что у Курочкиных не было причин для размолвок, но оба старались обойти все подводные рифы и не посадить на мель семейный корабль. Тамара была простым матросом и коком, и посудомойкой, а Курочкин – механиком, когда в доме что-то ломалось и требовались мужские руки, и капитаном, определяющим курс корабля. Тамара советовалась с мужем по любому житейскому поводу. Она рассказывала ему о Маргоше, о том, как девочка кушала, как она дотянулась до игрушки, улыбнулась матери, то есть обо всем самом важном. Купали Маргошу вдвоем: это было священнодействием, и одна Тамара боялась. Девочка как будто разговаривала с водой (так казалось Тамаре), издавала умилительные звуки, которые слышались только во время купания. А когда ее вытаскивали из воды и заворачивали в большую простыню, Маргоша тихонько ворчала и хныкала. Дочка уже умела улыбаться, и Тамара разговаривала с ней так по-взрослому, как будто девочка ее понимала.

Нелли приходила понянчить крестницу, ноТамара оказалась ревнивой матерью и не любила отдавать Маргошу в чужие руки. Тамаре казалось, что на мать Маргоша смотрит по-другому, чем на всех остальных, и улыбается ей не так, как другим. В конце апреля, дней через десять после крестин, Нелли позвонила и сказала, что придет в гости. Тамара обрадовалась. Хотелось побыть не «коровой», как с иронией называла она себя за кормление грудью, а человеком. Нелли пришла не одна – с Арзумовом. Обаятельный, он покорил Тамару еще с первой встречи.

Хотя Тамаре хотелось спать, беседа с симпатичными людьми пролетела незаметно. Арзумов и Нелли говорили о последних книжных новинках. Тамара внимательно слушала и молчала. Арзумов убеждал их в том, что большая часть того, что печатают теперешние толстые литературные журналы, канет в Лету. Уцелеет два-три имени, не больше. И те, кого сегодня награждают престижными литературными премиями, могут не остаться в классическом списке литературы 20 века.

– То, что интересно сегодня, утратит свою актуальность. Вечно не сиюминутное. Все формальные поиски, все эти попытки писать «справа налево», все это осуждено на забвение. Новизна не должна быть самоцелью.

– И кто же уцелеет?

– Искандер уцелеет – мудрец, мастер афоризма. Солженицын – фигура. Как Лев Толстой. Через Солженицына говорит эпоха. Он сам эпоха. Но, при всей публицистичности его творчества, он настоящий художник. Кроме того, Солженицын – еще и мифический персонаж, живая легенда, как Чернышевский или Радищев. И пусть какие-то его высказывания спорны. Он крупная личность, этим и интересен. А впрочем, я не пророк!

С прозы перешли к поэзии. Арзумов доказывал:

– Можно легко отличить стихи настоящего поэта от творчества ремесленника.

– Алешенька, читатель доверчив, как ребенок. Его легко обмануть. Поэтов теперь развелось такое количество, что трудно сориентироваться.

– Да, посредственности легче пробить себе дорогу. Талантливый писатель, Лихтенфельд, например, обречен на непонимание. Он сложнее, глубже, дальше от обывателя. Ремесленник, чья речь состоит из штампов, – заговоривший обыватель. Что такое модный литератор? Выскочка, карьерист, из тех, кто заседает в президиумах и в качестве свадебного генерала разъезжает по поэтическим праздникам. По-прежнему думают, куда бы протиснуться, где бы урвать если не деньги, то щепотку общественного внимания. И тешат сами себя, что вокруг них вертится литературный глобус.

– Ты хочешь сказать, что мы обречены на низкопробную литературу? – спросила Нелли.

– Не обязательно. Читателя нужно направлять.

– Кто это будет делать? Издатели? Они заняты тем, что куют капитал.

– Ты, например, – Алексей улыбаясь, посмотрел на Нелли.

– Мы продаем не только шедевры, это не секрет, мы вынуждены продавать ходовую книгу. И от этого не уйти. Как только не изощряемся! И конкурсы детские устраиваем, и презентации организовываем, и обложки такие печатаем, что в глазах рябит…

– Поэт, книги которого раскупают, чувствует себя уже гением. Он не осознает собственной бездарности: он востребован, следовательно, талантлив. Это отвратительно, особенно если вспомнить, как трудно жили настоящие поэты, уничтоженные, задавленные временем. А новоиспеченные щеголи, научившиеся рифмовать, не способные выговорить ни одного живого, подлинного слова, ходят, высоко подняв свою бездумную голову. Честное слово, обидно. За нас. За русскую литературу… Есть и другая ветка современной поэзии. Признаюсь, она меня тоже угнетает. Мои студенты пригласили меня на литературный вечер в один молодежный клуб. Две талантливые восемнадцатилетние поэтессы стихи будут читать. Мне любопытно стало: какие там есенинствующие самородки? Пришел и почувствовал себя марсианином. Стихи без рифмы. Сквернословие. Музыкальность отсутствует. Стихов своих наизусть ни та, ни другая не помнят, и я бы тоже не запомнил. Читает с кружкой пива в руке. Это у них хороший тон. Шуршат множеством листочков, на ходу выбирают, что прочесть, на чем остановиться. Точно нельзя эти листочки разложить заранее в необходимом порядке. Должно быть, я отстал от современности, остался в начале 20 века, и эта так называемая поэзия мне чужда. Понятно, по возрасту у них их сексуальные переживания на первом месте: насколько их соски набухли или не набухли, и кто их возбуждает: подружка или друг, но словесно все это довольно убого выражено. Концов стихов вообще не различить, поэтому поэтесса вынуждена всякий раз объявлять: «Следующее стихотворение». А ведь то, что оно следующее, мы, слушатели, если стихи настоящие, сами почувствуем. Полный сумбур и хаос: в душе, в пьяном сознании, в их юных стриженых головах…

Тамара услышала похныкиванье из комнаты.

– Хочешь, Алеша, я тебе такую же рожу, – сказала ему Нелли с улыбкой, пристально глядя на него.

Арзумов рассмеялся, точно Нелли пошутила, и перевел разговор на другую тему, а Нелли с укором посмотрела на него и вздохнула.