Читать книгу "Игра воображения. Роман"

Роковая встреча

В конце июня Василиса шла по Университетской набережной. Она заметила, что кто-то оживленно машет ей рукой. Саша Соловьева! Сколько же они не виделись?

– Василиса! Как я рада! Смотрю: незнакомая девушка идет, а потом поняла: ты! – воскликнула Саша. – Есть время? Пойдем, посидим где-нибудь. Маму твою давно не видела. Как она? Что Ксюша? Как ты?

– Ксюшу в детский сад отдали. Мама работает. Я заканчиваю третий курс. Еще не решила, чем буду заниматься после университета. А ты? Саша, ты счастливая! У тебя есть профессия! Ты писательница.

– У меня роман. Издатель требуют поскорее. Точно я машина. А мне так неинтересно. Книга не пироги, а содержание не начинка. У меня сюжет новый не идет. Героиня полюбила мужа своей дочери.

– Саша, ты мне обещала приехать в гости.

– В городе бываю нечасто.

– Может, все же приедешь? Записывай адрес.

Саша симпатизировала этой девочке, в которой подкупали юношеская искренность и непосредственность. Она смотрела на себя и Василису и, сравнивая, убеждалась, что Василиса добрее, человечнее, тоньше. Саша с грустью думала о собственном возрасте, о несложившейся жизни, об острых углах своего характера, об одиночестве.

– Боря, это мамина приятельница, Саша Соловьева. Помнишь, Вы уже встречались в Павловске? – сказала Василиса, знакомя Сашу с мужем.

– К сожалению, до сих пор не читал Ваших книг, хотя жена давно предлагала. Она относится к Вам с огромной любовью, все уши мне прожужжала, как Вы талантливы. Вы, Саша, по-прежнему живете в Павловске?

– Да, неподалеку от вокзала. На Детскосельской. Такой трехэтажный старый-старый полукруглый дом с башнями.

– Вас не угнетает отдаленность от цивилизации?

– Напротив, для писательства это лекарство. Город, как ревнивый возлюбленный, заставляет жить своей жизнью, а в Павловске я совершенно свободна и могу работать, сколько захочу. Нет соблазна увильнуть. И парк рядом, необыкновенный, фантастический, прекрасный в любую погоду.

– Город действительно засасывает. Мне трудно выкроить время, чтобы уделить внимание дочери; мы все куда-то торопимся, спешим; обгоняя друг друга, несемся вперед, боимся опоздать… Многое проходит мимо: поэзия, живопись, новая литература, красота природы. На бегу живем. Как это важно уметь остановиться! У меня есть одна знакомая, чей день расписан по минутам. Целый день она носится как угорелая, пытаясь оказаться в трех местах одновременно. Она бесконечно суетится, разговаривает по телефону, отдает поручения, в перерыве бежит перекусить и одновременно по телефону воспитывает своих детей. В театре бывает не реже трех раз на неделе, и все вечера у нее расписаны. Кажется, живет она насыщенно, полно, множеством событий. Меня восхищает эта женщина энергией, напором, тем, как она увлеченно рассуждает на разные темы, но она ничего не создает. А Вы, Саша, пишете книги, это целый мир…

– Но все не могут писать или строить, – попыталась возразить Василиса.

– Человек должен меняться не только под влиянием обстоятельств, давящих на него. Какая тут внутренняя эволюция, если я с девяти до девяти думаю о коммерции, о сметах, счетах, расходах и договорах? Если по улице никогда не хожу спокойно. Должен признаться, у меня книга, как у Манилова, раскрыта последние три недели на той же странице.

– Боря, ты скромничаешь, – вмешалась Василиса, не выдержав, что муж представил себя в самом невыгодном свете. – А твое знание живописи? Твой интерес к современным художникам?

– Вот как? Вы любите живопись? – спросила Саша.

Ее лицо выражало такой неподдельный интерес!

– Люблю… но я не скромничаю, совсем нет! Василиса ценит во мне то, в чем не сведуща сама.

– Этого можно было и не говорить, – обиженно заметила Василиса и покраснела.

– Я говорю это безо всякого осуждения, милая, я только хотел, чтобы наша гостья не поняла превратно твои слова.

– Мне кажется, все мы понимаем свою ущербность. И пока это осознание несовершенства есть, люди остаются людьми. Доволен собой только ограниченный человек, человек без лица. Нам с Василисой ближе словесность, это наша родная вода. В ней мы, как лягушки, чувствуем себя дома. У Вас, Борис, замечательная профессия. Я безумно люблю смотреть, как строятся новые дома; мечтаю, как пойду мимо строящегося дома и увижу новый этаж, балкон, а потом и все здание! Не знаю, почему это доставляет мне такое наслаждение. Оно совершенно бескорыстно! Я не собираюсь жить в доме, за возведением которого внимательно наблюдаю. Мне любопытно, что получится, и мне уютно: могу вообразить жильцов недостроенного дома, их жизнь, любовь, их драму и (не дай бог!) их гибель. Строители тоже художники. А сколько сейчас необычных в архитектурном отношении зданий! Меня все это очень занимает. Павловск начинает новую жизнь.

В августе Борис встретил Сашу на банкете по поводу открытия кардиоцентра, в строительстве которого принимала участие его фирма. Василиса в это время сидела в Москве: опять заболела баба Вера. Катя уехала к морю по путевке, которую купила для нее Анна.

Саша понравилась Борису еще в первый раз, когда он увидел ее мельком, у «Павильона роз». Позже он оценил ее дар собеседника. Да, она приятельница Василисы. Его удивила эта дружба хотя бы потому, что Саша годилась по возрасту в приятельницы ему, Борису. Саша была эффектна в тот летний августовский день в тонком бордовом бархатном жакете с весьма соблазнительным декольте и узкой юбке, чуть прикрывавшей колени. Увидев Сашу, Борис подошел к ней и не отходил уже до конца вечера. Предложил ее подвести. Позже он узнал, что она, как и он, обожала Пруста. И они, говорили, пересыпая беседу цитатами, понимая друг друга с полуслова.

Несколько месяцев назад Саша рассталась с любовником. Рядом с ней на открытии кардиоцентра вертелся мужчина из породы новых преуспевающих дельцов – Саша не обратила на него никакого внимания, а Борис ей понравился. Легкое чувство вины мучило Сашу, но отступило сразу же, как только Борис предложил ей сесть в его машину. «Если бы не я, – подумала Саша, – он позвал бы другую. Значит, он вообще способен на измену. А кто из них безгрешен? Все одинаковые», – решила она и благосклонно кивнула Борису.

«Василиса не узнает. Саша для этого слишком умна», – успокаивал себя Борис, оставшись у Саши. Оба чувствовали себя изменниками, но их так влекло друг к другу… С Василисой, юной, неопытной в ласках, страстной, но стеснявшейся проявлять чувства, Борис всегда был немножко не собой. С Сашей все по-другому: никаких преград, все на равных, в полный накал.

Василиса в самом деле ничего не заметила. Борис вечно задерживался на работе, было совершенно естественно, что он приходил поздно. Он подарил жене дорогое кольцо, хотя Василиса не носила подобных украшений. Этот подарок ее немного удивил; она не знала, что Борис был с Сашей у знакомого художника и купил у него два кольца. Одно он подарил Саше (она обожала подобные вещи и могла истратить на понравившуюся вещицу последние деньги). Борису показалось несправедливым не подарить кольца жене. С Сашей Борис говорил иначе, чем с женой, и ждал, когда она выскажет свою точку зрения с неподдельным интересом. Саша поразительно разбиралась в людях, и ее тонким суждениям Борис иной раз доверял больше, чем собственным.

– Я сначала тебя придумала, а потом ты появился, – сказала ему Саша.

– Как это? – улыбнулся Борис.

– Я начала писать роман о женщине, которая полюбила мужа своей дочери. А потом Василиса нас познакомила.

– Не стоит об этом. Наши отношения с тобой совсем другие. Она ребенок.

– Тем более… Обидеть ребенка – что может быть хуже?

– Не казнись. Я люблю тебя. Ее я тоже люблю, но по-другому. Василиса очень много значит для Кати. Они так привязаны друг к другу!

Саша обняла его.

– Я не прошу невозможного, – сказала она.

Борис торопливо целовал ее лицо, шею, губы, будто прощался. Что он мог обещать? Они с Сашей радовались всякой минуте, проведенной вместе.

Арлекин и Пьеро

Новый 1998/1999 учебный год Светланы Яковлевны начался безо всякого энтузиазма. Пономарев перечислял деньги на книжку без напоминания, но что-то случилось в банке (Светлана, никогда не занимавшаяся денежными делами, услышала в метро угрожающее слово «дефолт»), в августе деньги на счет не поступили, жить было не на что. После отпуска надо как-то сводить концы с концами, выкручиваться. Светлане не хотелось звонить Пономареву. Она вообще считала себя не в праве на его средства, хотя без них Светлана с Наташкой давно протянули бы ноги. Светлана думала об этом на уроке, пока дети рисовали таблицу. Кирюшкин всегда очень раздражал ее, ей стоило огромных усилий сдерживаться. «Вообще-то, настоящий учитель не имеет права вести себя подобным образом, – думала Светлана. – Учителя должно хватать на всех». Но одно дело убеждения, другое – реальный класс, где трудно оставаться психотерапевтом. Учитель похож, скорее, на пациента, чем на врача, пытающегося привести в чувство больного.

Кирюшкин не умолкал. Светлана потребовала дневник.

– У меня его нет, – ответил довольный Кирюшкин.

Конечно, примерно он понял, о чем речь, и пожал плечами. Из сорока баллов теста, проверяющего развитие ребенка, Кирюшкин набрал всего двенадцать. Кирюшкин перестал болтать, но теперь он изо всех сил качался на стуле. Светлана поняла: мальчик испытывает ее терпение. Она вздохнула и отвернулась, почувствовав полное педагогическое бессилие. Кирюшкин торжествующе улыбнулся. «Нет, у Кирюшкина дома все в порядке. Мама уехала отдохнуть на Кипр, отец занимается бизнесом, в свободное время играет на бильярде. Кирюшкин не учится. В институт он все равно поступит, за него родителя заплатят. Говорят, у них две квартиры: одна в новом районе, в элитном доме, другая та, где живут сейчас. Надо же людям деньги во что-то вкладывать, их можно понять. Ни времени, ни желания заняться собственным ребенком», – думала она.

На родительское собрание из двадцати пяти родителей пришли только десять. И это были мамы и папы лучших учеников класса. В течение двух часов поговорили о каждом. Родители не спешили расходиться. Надо, чтобы все не хуже, чем у других. И каникулы, как положено, на море, в Сочи, в Турции или, если постараться – в Греции, в Португалии. И дома все условия для занятий: персональный компьютер и спортивный тренажер. О здоровье думают: мальчик ходит на теннис и плавание. А о душах кто думать будет?

– Светлана Яковлевна, можно Вас на минуточку? – в класс заглянула Серафима Сергеевна. Сейчас будут учения по гражданской обороне. Ну, будто бы… Так что Вы без паники выводите детей на улицу ровно через десять минут после очень длинного звонка. Ясно?

– А как же письменная работа?

– Светлана Яковлевна, какая работа?! Безопасность прежде всего!

Спорить бесполезно и безнравственно. Есть вещи поважнее злосчастной таблицы. Ее все равно большинство сделает не лучше, чем на тройку, а научиться выходить из школы в экстренной ситуации, чтобы никто не пострадал и школа осталась цела, важно.

Прозвенел звонок. Светлана объяснила учащимся, в чем дело. Школяры воодушевились и обрадованно загалдели. Теорему по геометрии сегодня тоже отвечать не придется. Когда через минут двадцать дали «отбой», все вернулись в школу. Учителя и дети единодушно веселились по поводу срыва четвертого урока. Конечно, всегда найдутся помешанные, вроде Светланы, которым жаль истраченного впустую времени, но таких, как правило, немного.

Светлана вспомнила, что сегодня ей придется остаться на педсовет. Наташа простудилась и сидела дома. Дочь успокоила ее:

– Температура упала. Меня навестит Миша.

– Значит, я могу не спешить? – сказала Светлана. – У меня педсовет.

– Можешь, – уверила ее Наташка.

Светлана села рядом с Ольгой Ефремовной. Та пожаловалась:

– Учебники новые дети не покупают, в школе хлам один, читать ничего не хотят, какой-то кошмар! А у вас как, Инга Витальевна?

– У меня разговор короткий. Не прочитал – пиши реферат, – отвечала Инга, любуясь собой в маленькое зеркальце и слегка помаргивая ресницами от удовольствия.

– Ну и что толку от переписывания? Что они, умней что ли, будут?

– Не хотят – пусть не читают. У нас сейчас свобода слова, вы слышали? – сказала Инга и напудрила носик.

– Но это же для Вас тоже тяжело, проверка… Вы читаете?

– Дорогуша, зачем вы задаете такие бестактные вопросы? Пусть это останется тайной!

– Как тяжело с новыми авторами: так называемыми «великими», которых мы знать не знали. Вот я всю жизнь прожила и ни одного стихотворения ПастернакА (Ольга Ефремовна сделала ударение на последнем слоге) не читала. И этот Гумилев, говорят, такой был ловелас! Зачем это нашим детям? Одно стихотворение надо час читать, да все равно не поймешь. Вот я училась в школе! У нас директор уроки литературы вел. Любил Маяковского. И мы одного Маяковского и «Поднятую целину» Шолохова целый год и проходили. А сейчас! Я в одних именах и псевдонимах путаюсь. Этот Белый, другой Черный, третий Мандельштамп.

– Мандельштам, – не выдержал Евгений Борисович. – Как же вы их проходите, Ольга Ефремовна? – спросил он, саркастически улыбаясь.

– Задам каждому ученику одного поэта, и они сообщения готовят. И оценки есть, и мне не искать материал! – с достоинством сообщила Ольга Ефремовна.

– Да, у каждого свои педагогические секреты, – доброжелательно заметила дипломатичная Инга Витальевна.

– Выкинули из программы и Горького, и Шолохова. Моего любимого деда Щукаря, которого обожали дети! Вместо этого – Булгаков со всей его чертовщиной. А Платонова вы читали? Я, например, засыпаю на нем… – продолжала Ольга Ефремовна. – Такая скука! Никакого сюжета. И весь этот уродливый язык…

Екатерина Матвеевна вежливо молчала, не желая портить отношения с коллегами. Она любила Булгакова, а Платонова считала гением, но говорить об этом людям столь невежественным казалось ей бестактностью. Она сделала вид, что не слышит острого разговора.

«Ольге Ефремовне тоже надо где-то работать, – рассуждала Светлана. – До пенсии несколько лет, надо на что-то жить. И на пенсию в пятьдесят пять не уйдет. Нынешние выпускники педагогического университета не рвутся в школу, стараются устроиться куда-нибудь получше. В соседней гимназии одна уволилась в середине года, бросила выпускной класс, чтобы лучше приготовиться к конкурсу „Учитель года“. Невозможно и преподавать, и в конкурсах участвовать! Ольга Ефремовна знает, что никто ее из школы не попросит. Она тетрадки честно проверяет, это ведь тоже трудно. Наоборот, скажут, поработайте еще годик-другой, часы есть, учителей не хватает, как же без вас? И Ольга Ефремовна опять пойдет „делиться знаниями“, как умеет».

Инга Витальевна проверяла тетради и зачитывала кое-что вслух: «И еще Лизавета Ивановна должна была спрашивать у синоптиков прогноз погоды, а когда он не сбывался, барыня ругала свою домработницу».

– Прямо современное прочтение! – смеясь, сказала Ольга Ефремовна. – Завидуйте нам, словесникам!

– Вот еще! – с пренебрежением воскликнула Алёна Викторовна. Алена только что вышла замуж за моряка, старпома, и в ее жизни работа занимала последнее место. Алена надеялась, что частая разлука, а также отсутствие у мужа близких родственников поможет сделать ее брак более долговечным. На свадьбе Алёны к Светлане неожиданно подошел Арзумов. Светлана смутилась и покраснела. Его пригласил отец Алёны. Они с Алексеем – коллеги по университету. Разве могла Светлана думать, что судьба сведет ее с Алексеем еще раз?

– Уважаемые коллеги, начнем наш педсовет, – с трудом прохрипела завуч Вера Петровна, выведя Светлану из задумчивости; она поправила на носу очки с модной оправой и откашлялась. – В повестке дня много вопросов. Но начать хотелось бы с предварительных итогов. Пусть каждый классный руководитель доложит о состоянии успеваемости в его классе. Пожалуйста, Евгений Борисович.

Светлана опять «выключилась», вернулась к своим мыслям и стала вспоминать лицо Арзумова, но ей никак это не удавалось. Что-то неуловимое, главное ускользало от нее, а что – она не могла понять. И в ее воображении выходил не Арзумов, а другой человек, похожий на Алексея, но серый, невыразительный. Представить его она смогла бы, если бы вспомнила свое чувство тогда, когда они шли рядом. Ей уже почти удалось вернуться в прошлое, как она услышала:

– Светлана Яковлевна, отчитайтесь, пожалуйста, – сказал директор, и Светлана вспомнила, что сидит на педсовете. Она встала и начала рассказывать про успеваемость своего класса.

– Светлана Яковлевна, у Вас в классе еще ожидаются двойки? – спросил директор.

Светлана назвала четверых претендентов.

– Многовато. Поработайте с ними индивидуально, – попросил директор.

Ему, равно как и Светлане, было ясно, что «поработать» Светлана должна скорее с учителями, чем с детьми, попросив их быть помягче. Ставить двойки считается преступлением, да почти никто и не пытается это делать.

Светлана попыталась вернуться к прерванным воспоминаниям, но ей это не удалось, потом она услышала:

– У Голубковой единственная четверка по истории. Так нельзя, по-моему. Ребенок всю жизнь учился на «отлично».

– Попробуйте найти к Голубковой золотой ключик.

– Хорошо, приглашу ее на дополнительное занятие.

– Коллеги, – сказала Елена Алексеевна, – надо же как-то идти умным детям навстречу!

На этой ноте педсовет завершился. Коллеги подхватили свои сумки и стопки тетрадок и начали торопливо расходиться по домам.

Арзумов позвонил Светлане не сразу, в первых числах октября, и она заволновалась, услышав его голос в телефонной трубке. Светлана знала: мужчинам не стоит показывать, что они тебя интересуют, тогда они лучше себя ведут. За время ожидания звонка она столько передумала и перечувствовала! Теперь ей оказалось мало его ласковой интонации.

Арзумов нравился Светлане. Вообще-то она не предполагала, что ей может понравиться восточный мужчина. Есть в восточных мужиках что-то особенное, на любителя, какие-то они эмоциональные, взрывные, непостоянные! Арзумов упорно начал ухаживать за Светланой. Она смотрела на Арзумова, слушала его блистательную речь и невольно попадала под его чары. Светлане было нужно кого-то любить, хотелось нравиться. Короткую историю с Федором она считала позорной. К этому армянину Светлана чувствовала совсем другое. Как сверкали его глаза в темноте, когда он пошел ее провожать! Они простились у подъезда. Она спросила, как он доберется. «Пустяки», – ответил он и улыбнулся, а она не позвала его к себе.

– Алеша, скажите, какая культура Вам роднее, восточная или западная? – спросила она как-то, когда они сидели в кафе на Гороховой.

– По рождению армянин, я с детства живу русской литературой, так что две культуры родственно соединились во мне и существуют дружно, не ссорясь, не конфликтуя. Я обожаю национальную армянскую музыку. Кухню ценю больше всего грузинскую. Их специи, ароматы… Вино предпочитаю французское. Литературу люблю русскую. Я не знаю, ответил ли я на Ваш вопрос. Духовное родство сильнее физического. Как в любви: двое вдруг оказываются необходимы друг другу, они могут быть разных национальностей, разного воспитания, но настает момент, когда их неодолимо влечет друг к другу. Иногда надолго, порой всего на мгновение…

– Вы влюбчивый человек?

– Пожалуй, – ответил он и рассмеялся.

– Почему Вы смеетесь?

– Не ожидал, что Вы будете брать у меня интервью.

– Это не интервью, я хочу Вас понять. Я о Вас столько слышала, – оправдывалась Светлана.

– Лестного или не очень?

– Разного, – честно ответила она и пристально взглянула на него.

Дым змеился из его трубки, и он походил на восточного мудреца.

– Дело в том, что окружающим я не всегда удобопонятен. Я очень естествен, а это людьми не прощается, – сказал он серьезно.

– Вы были женаты? – спросила Светлана и сама ужаснулась своей прямолинейности.

– Однажды был.

– Почему Вы не вместе?

– Главным образом потому, что мы не смогли принять друг друга целиком. Она меня, я ее, – ответил он и спросил: – А Вы?

– Недавно рассталась с мужем. Он мне изменил, я не смогла простить. Наверное, это смешно.

– Женщина считает, что мужчина должен любить только ее. На самом деле это невероятно сложно. Я непостоянен по природе. Когда вижу интересную мне женщину и влекусь к ней, я не думаю, что кого-то предаю в этот момент.

– Но это все равно предательство.

– Предать самого себя – это как, по-вашему? Свою душу? Сейчас я говорю с Вами и всецело принадлежу Вам. Может быть, я умру, если Вам будет грозить опасность и мне придется Вас спасать, но не требуйте от меня, чтобы завтра я не кинулся спасать другую в подобной ситуации.

– Так Вы спасатель? – с иронией спросила Светлана.

– И спасающийся. Любовь спасает обоих.

– Почему я должна делить своего мужа неизвестно с кем?

– Если бы она была Вашей лучшей подругой, вряд ли бы это Вас утешило.

– Нет, конечно, нет! Светлану этот разговор заставил разволноваться. – Я не знаю, где выход. Вы не можете любить всю жизнь одну женщину, а я не могу принять такое положение вещей. Как же быть?

Арзумов пожал плечами.

– Может быть, если бы Ваш муж не обманул Ваше доверие, Вы бы спокойнее отнеслись к его измене.

– Что значит, не обманул бы? Он поставил бы меня перед фактом?! Дорогая, прости, я не могу спать с тобой, у меня нынче встреча с N. Скажите, Алексей, вот Вы сидите здесь, со мной, а где-то на другом конце города есть женщина, которая ждет Вас к ужину?

– Только она, в отличие от Вас, никогда не спрашивает меня, где я был и с кем. Поэтому наше совместное житье затянулось. Она выше мелочных обид и дорожит моей любовью.

– Вы жуткий эгоист, – с улыбкой сказала Светлана. – Вы заняты только собой, Вам до женской души дела нет!

– Я ужасный человек, по-вашему? – сказал он и горько усмехнулся.

Он помолчал и сказал:

– Во мне, как в Гумилеве, живут Арлекин и Пьеро, живут и бранятся друг с другом… Мы увидимся снова? – спросил он после недолгого молчания и вопросительно и нежно посмотрел на нее. – Можно я Вам позвоню?

Она задумалась. И в этот момент Арзумова окликнули.

– Старик, ба, это ты! Вот так встреча! – воскликнул мужчина с приторной улыбкой. – Как я рад тебя видеть!

Видно было, что Арзумов не разделяет чувства незнакомца.

– Ты представишь меня своей даме? – кокетливо спросил мужчина, и его глаза, с блеском, но чем-то неприятные, остановились на Светлане.

– Мы уже собирались уходить, – довольно сдержанно отвечал Арзумов. – Что ж, знакомьтесь, Светлана, товарищ моих студенческих лет Павел Локтев. Светлана.

– Раз уж мы встретились, может быть, задержитесь на несколько минут?

Арзумову не хотелось показаться невежливым, хотя общение с Локтевым не вызвало энтузиазма.

– Как поживаешь? Что нового? – спросил Павел.

– Павлик, я поживаю одинаково. Много работаю.

– Ну да, ну да. А что же дама? Тоже филолог? – спросил он Светлану. – Неужели? Красивая, хрупкая женщина и занимается таким неблагодарным, тяжелым делом?! Стоит ли добавлять, что Ваш труд почти бескорыстен! – сказал он, ломаясь. Светлана поняла, что говорить без кривляний он не умеет.

Светлана не собиралась вытряхивать душу перед первым встречным: Павлик, как звал его Алексей, ей не очень нравился. От него ядовито и приторно пахло мужским одеколоном.

«Интересно, почему они дружили? – пронеслось у нее в голове. – Что их объединяло?» Чтобы соблюсти приличия, она спросила:

– А кто по профессии Вы?

– Разве Вы меня не узнали? Помните популярный сериал «История одной любви», где я исполнил главную роль?

Светлана фильм смотрела, не весь, конечно, на кухне, во время приготовления обеда, но Павлика в нем не помнила. Он, видимо, привык к поклонению.

– Как? Неужели не помните?! Все говорили, я в нем так блистал! – сказал Локтев, и его лицо осветилось самодовольной улыбкой. – Сейчас снимаем продолжение – «История одной любви-2», и я опять занят в этом фильме. Еще я много играю в театре. У нас сейчас репетируют новый спектакль – «На кухне». Замечательная вещь, смешная и остроумная. Я исполняю одну из главных ролей. Премьера в следующий понедельник. Ребята, вы оба приглашены. Не правда ли, Алешка, ты не станешь обижать старинного товарища, придешь и приведешь даму? Кстати, покажу Вам театр изнутри, самое лоно. Хотите? – сказал он вкрадчиво, опять самодовольно улыбнулся и, рисуясь, посмотрел на Светлану. Чувствовалось, что Павлика буквально распирает от гордости.

Светлана была рада одному: встречаться с Алексеем еще раз или нет, решило участие этого самовлюбленного лицедея.