Читать книгу "Игра воображения. Роман"

Клеопатра

Назавтра Светлана вызвала слесаря. В ванной давно прокручивались краны. Светлана думала, что придется ждать дня три-четыре, не меньше. Но слесаря пришли в тот же день, около трех часов. Светлана только что вернулась с работы. Те вошли в квартиру и сразу вежливо предупредили:

– Извини, мы уже приняли. Но на ногах. Так что показывай, где у тебя неполадки.

Светлана робко повела их в ванную.

– Вот. Краны прокручиваются.

– Та-ак. Посмотрим. Смеситель наш, а детали у него импортные, ясно? Так что трудно будет купить.

– Как же мы будем пользоваться ванной, душем?

– Не будете пользоваться. Так это же временно, дамочка! Что ты на меня так смотришь сердито?

– Нельзя как-нибудь иначе?

– Почему нельзя? Если деньги есть, можно. Покупаешь новый смеситель, мы его тебе ставим, и будешь, как Клеопатра. Так что сама купи, я мы завтра смеситель поставим. Лучше с утра. После обеда мы, видишь, в каком состоянии!

Светлана задумалась. Она купит какую-нибудь ерунду, и все опять сломается. Надо кого-то попросить пойти с ней в магазин. В сантехнике Гоша не смыслит, он только в роялях понимает. Саша бы купил, но звонить ему! И Светлана решила обратиться к Борису Поспелову. Борис мгновенно откликнулся, подъехал, посмотрел, в чем дело, обещал завтра же привести и поставить новый смеситель.

Бытовые неурядицы преследовали Светлану не только дома. В кабинете истории продырявили карту мира: исчез порядочный кусок одной африканской страны. Отвалилась дверца от шкафа, а на стуле кто-то написал неприличное слово. Виновников Светлана не стала искать, сразу пошла к завхозу, к Аглае Андреевне.

Аглая Андреевна, маленькая полная русоволосая женщина с зычным голосом, слыла грозой всех школьников. Учителям иногда тоже доставалось. Окно в кабинете открытое оставили, кран не закрыли – и вот уже звучит на весь коридор громоподобный глас Аглаи Андреевны. Завхоз – слишком важный человек в школе, чтобы обращать внимание на лексику. Она и не выбирала. Ситуация мигом подсказывала ей нужное слово, и брань летела из ее уст, как лай из горла хорошей собаки, привыкщей отстаивать хозяйское добро. Аглаю Андреевну в школе ценили, несмотря на трудный характер: она разбиралась с курильщиками, прогульщиками и с хулиганами.

– Аглая Андреевна, у меня карту испортили. И дверца от шкафа отвалилась, – пожаловалась Светлана. Карту я попробую сама заклеить, а вот с дверцей…

– Нет у меня никого, нас вообще отказались обслуживать, – решительно сказала Аглая. – Проси родителя какого-нибудь. Мужа своего попроси. Он же у тебя, кажется, строитель?

Светлана утвердительно кивнула. Она никому не рассказывала о своих семейных проблемах.

Школьникам было интересно, что у Светланы лежит в полуоткрытом шкафу. Она работала в школе давно, и в шкафу много чего лежало. Хотела выбросить половину, но руки все не доходили. Теперь сломанная дверца, вернее, ее отсутствие, напоминало об этом всякий раз, когда Светлана Яковлевна заходила в свой кабинет. На сегодня назначили совещание, до него было у Светланы два пустых урока (класс уехал на экскурсию), – поэтому она решила заняться шкафом и выбросить лишнее. Некоторые бумаги выбрасывала, не читая. Другие читала, обнаруживала что-то полезное и сохраняла. Дошла до одной папки, в которой лежало несколько рукописных листков. Светлана сразу узнала почерк. Буквы были крупные, отчетливые, чуть отделенные друг от друга, данные как бы в разрядку – отзыв бывшего директора школы о Светланиных уроках, написанный больше десяти лет назад, в тот год, когда Светлана Яковлевна только-только начала учительствовать.

Между собой все звали директрису просто Победа, а иногда Беда, когда от нее случался нагоняй. Отчество «Даниловна» за ненужностью отбрасывалось: слишком выразительным было имя. Когда Светлана пришла в школу, она удивилась странному имени директора Дорофеевой. Но потом поняла: оно как нельзя лучше подходит энергичной, решительной, властной, крупной женщине с высокой грудью, узкими бедрами и по-мужски широкими плечами. Победа держала коллектив железной хваткой. Когда ее в школе не было, все сразу расслаблялись: и ученики, и учителя. Не дай бог при Победе опоздать на урок! Никому это и в голову не могло прийти. Спешили вон из учительской, увидев ее рядом. Зато если Победа в школе отсутствовала, шли медленно, не спеша, норовили постоять в коридоре минуту-другую и обсудить то, что не успели во время перемены.

Школа была ее детищем, Победа здесь дневала и ночевала. Но и у директрисы, матери четверых детей, был дом, куда она шла поздно вечером, закончив дела.

Директорствовала Победа до самой своей смерти. Когда наступило время идти на пенсию, Победа вдруг заболела и через месяц на школьном крыльце Светлана увидела в гробу уже не цветущую властную женщину, а маленькую сухонькую старушку в белом платочке – так неузнаваемо переменилась Победа. Родилась и умерла в один и тот же день. Хотя Победу в школе побаивались, не любили за жесткий характер и требовательность, граничившую с диктаторством, все были потрясены ее внезапной смертью. Никого невозможно было представить в Победином кресле, настолько она слилась со своей должностью.

В день похорон Светлане приснился сон про Победу. Светлана увидела ее в темно-зеленом платье, которое Победа часто носила на работу. Директриса выглядела абсолютно здоровой, сильной и возмущалась тем, что ее так рано хоронят.

– Вы умерли, – сказала ей Светлана во сне.

– Какая глупость! – рассерженно ответила ей Победа. – Как видите, я жива и отлично себя чувствую!

Коллектив Победа Даниловна подбирала умело. Она не брала на работу людей двух категорий: похожих на нее, властолюбивых, могущих претендовать на ее кресло, и тех, кто работал спустя рукава. Светлану с ее университетским, а не педагогическим образованием брать не хотела, но не было историка, 24 часа висело в воздухе, и Победа скрепя сердце написала приказ.

– Как вас зовут? – осведомилась директриса, когда Светлана впервые попала в ее кабинет. – Какая еще Светлана?! Как ваше отчество?

Директриса шпыняла Светлану Яковлевну за несвоевременные записи в журнале; за то, что молодая учительница не умела организовать опрос; за неряшливо повешенные шторы (Победа заходила в кабинет Светланы и собственноручно демонстративно поправляла их, взяв в руки указку; опытная, мудрая Ольга Ильинична, объяснила Светлане, что это плохой знак); за то, что во время урока Светлана не следила за правильной детской осанкой (с тех пор Светлана всегда напоминает детям о прямой спине); за плохую дисциплину на уроке (Светлана так любила детей, что они быстро сели ей на голову, а когда она это поняла, было трудно их с нее согнать). Светлана посмотрела на крупные Победины буквы и грустно улыбнулась. Сколько слез пролила она из-за отрицательных отзывов директрисы на свои уроки! Как не ушла из школы?

У Победы был мстительный характер. Если человек ей не нравился или говорил что-то неугодное, она сразу шла к нему проверять дневники или конспект урока. Когда Светлана подала заявление на выход из комсомольской организации, Победа Даниловна тут же прилетела с проверкой. Дневники оказались не подписанными родителями, виновата в этом была Светлана. Победа любила порассуждать на внешкольные темы, чтобы у учителей не создалось о ней мнения как о железной женщине. На профсоюзных собраниях демонстративно садилась со всеми где-нибудь сбоку, чтобы никто не думал, что она кичится своим положением, улыбалась, шутила, хотела подчеркнуть свою простоту. И все-таки ее воспринимали именно директрисой и побаивались.

В школе знали о коммунистических убеждениях Победы. В отличие от других, Победа в Коммунистической партии состояла из идейных, а не карьеристских соображений, поэтому развал КПСС поверг ее в депрессию. Когда ГКЧПисты собирались взять власть в стране, Победа, несмотря на свои коммунистические воззрения, сразу в разговоре с коллегами назвала их действия незаконными, хотя вряд ли была в восторге от демократических преобразований. Начала искать опоры в религии (коммунизм Победа тоже считала религией и как-то сказала об этом Светлане), примерно за полгода до смерти приняла православное Крещение, словно бы почувствовала… Умерла Победа потому, что подкрадывалась пенсия. Победа собиралась оставить директорское кресло. Но никто, давно знавший Победу, не мог в это поверить. И сама она представить не могла, что покинет свой кабинет и школу. А тут еще семейная беда, семейная драма, окончательно сбившая ее с ног, лишившая опоры. И несгибаемая Победа в конце пути оказалась обыкновенной страдающей женщиной, потерпевшей поражение под натиском болезни. Все понимали: Победа являлась единственным человеком, для кого школа, а не личная биография была на первом месте…

Без Победы школа постепенно становилась другой, близилась новая эпоха. Перемены коснулись и школы – маленького государства, в котором, как в зеркале, отражаются беды и болезни российской жизни. Умерла не только Победа. Умерло отжившее мировоззрение, и, хотя еще ничего принципиально нового не построили, в школе, как и во всей стране, подуло свежим ветром преобразований.

Директором после смерти Победы стал Игорь Васильевич Виноградов, учитель географии. Молодой директор отношения с коллегами установил человеческие. К нему можно было зайти поговорить по своей инициативе, при этом никого не бросало в дрожь от ужаса. Новый директор школы сразу завел у себя в кабинете персональный компьютер. Тогда это было в новинку. Игорь Васильевич стал много внимания уделять отделке школы, любил внешний блеск, школьные торжества и праздники. Обожал путешествовать, да и группы школьников возил то в Москву, то в Новгород, то на Ладогу, то за границу. «Географию по-другому вообще нельзя преподавать, иначе откуда же возьмется интерес к предмету, желание разбираться в природных зонах, в климате, полезных ископаемых и прочем учебном материале?» – говаривал он. В школе ему симпатизировали за доброжелательность, демократичность и просто за то, что он мужчина. Он не обыскивал карманов школьников, как ежедневно делала это Победа. С учениками старших классов здоровался за руку, и многим это было по душе.

Пожилая учительница, Надежда Филипповна, написала в РОНО жалобу на директора: ей хотелось, чтобы директорское место занял ее сын, который без году неделя преподавал химию в соседней школе. Молодого директора затаскали по судам. Игорь Васильевич помрачнел, исхудал, что заметили по его пиджаку, болтавшемуся на нем, как на вешалке. Дело благополучно закрыли, хотя нервы педагогам потрепали изрядно.

Светлана взглянула в очередную папку: выбросить, не читая, или отложить? Решительно положила нечитанные папки и спустилась в столовую.

Обедали завуч, Вера Петровна, директор школы и две учительницы литературы. Ольга Ефремовна Фоменко рассказывала о сочинении учеников 9 класса:

– Семен не знал, как закончить сочинение, поэтому изрек, осуждая порочность Эраста по отношению к бедной Лизе: «Бог не фраер, он все видит».

Ольга Ефремовна добавила:

– Скворцов написал: «Пушкин так обрадовался приезду Пущина, что выбежал его встречать в одной футболке!» Может ли современный школьник предположить, что у великого русского поэта не было футболки и кроссовок?

Затем прозвучала очередная хвалебная песнь Инги Витальевны Ивановой самой себе:

– У меня сейчас столько работы! Сделала передачу на радио о бардовской песне, так редакцию буквально забросали письмами.

Много платят? – поинтересовалась Ольга Ефремовна.

– Кое-что перепадает, дорогуша. Вот и не отказываюсь. Не то, что в школе, разумеется!

– Инга Витальевна, вы хотели рассказать что-то о телевидении, – подсказала подошедшая Анна Ивановна.

– Да. Снимали обо мне передачу. Поехали специально на природу, сами понимаете, не снимать же лирического поэта в студии! У меня столько стихов о природе! Приехали, а холод жуткий, декабрь на дворе! Они мне: «Инга, Вы бы не могли обнять дерево, вон там, у реки. Получится отличная композиция: поэт черпает энергию из рук самой матери-природы». Хорошо. Подошла к дереву, обняла; ствол, вы не представляете, холодный и скользкий, как лед! И ноги в сырости. Прилипла к дереву сосулькой, без перчаток, а они: Инга Витальевна, говорят, у Вас взгляд какой-то усталый, маловыразительный, надо сделать еще один дубль. Вы поиграйте глазами! Домой очень хочется, на уютный диван с шерстяным клетчатым пледом! Ну, выпили мы с ними водочки, закусили апельсинчиком, немножко согрелась я – они меня опять к дереву. Потом и третий, и четвертый дубль. Я им объясняю: «Господа, работать так я не в состоянии. Холодно очень, может, где-нибудь в другом месте снимем? У костра, например?» Режиссер рассердился: «Давайте не будем вмешиваться в чужую работу. Вы должны стихи читать, а мы уж как-нибудь сами сообразим, как нам передачу о Вас слепить». Я ему заявляю: «Напрасно Вы так разнервничались! Мне очень все нравится, кроме того, что температура минус десять и дерево ледяное». А он мне: «У нас на телевидении руководствуются логикой творчества. Если Вам не нравится, можем прославить поэта Ложкина, он ежемесячно нам свои поэтические сборники дарит».

– А кто это?

– Да так, ерунда, ни одного романса не написал. И стихи у него заунывные, все про одиночество и про кровать без одеяла. И никакого тепла, никакой игры образов! Когда я услышала имя Ложкина, у меня сразу возмущение поднялось в душе. Говорю режиссеру: «Возле дерева, так возле дерева. Что делать, раз нужно ради искусства?»

Приехала поздно вечером домой – и в горячую ванну. Ни одной тетради не проверила, весь вечер в ванне отогревалась.

Пока Инга рассказывала о телевизионных приключениях, все уже поели, но уходить никому не хотелось, потому что ждало совещание. После шести уроков это то же самое, что в десятиградусный мороз обнимать студеное дерево.

После совещания, вернувшись домой, Светлана увидела на кухне Пономарева.

– Я решил не разменивать нашу квартиру, а купить себе новую, – сказал Пономарев, когда Наташка ушла к себе. – Наташа совсем взрослая, не за горами ее замужество, лишняя площадь пригодится. Кроме того, столько всего связано с этой квартирой! – произнес Пономарев, вздохнул и, как обычно, спрятался в бороду.

«Если бы он сейчас захотел начать все сначала, я бы бросилась ему на шею!» – подумала Светлана. Но муж курил и молчал. Нависла неловкая пауза. Светлана не знала, что сказать. Она отворила форточку.

– Я собираюсь подготовить бумаги для развода. Поскольку мы уже все решили, лучше оформить развод, если ты не возражаешь.

Светлана внимательнее посмотрела на Пономарева. Его борода потеряла форму, а волосы за ушами росли беспорядочными дорожками. «Надо же, – удивилась она, – не стрижется. Это при любовнице?» Вдруг вспомнила, как лежала в объятиях Федора. Она никогда не испытывала такого физического удовольствия с мужем. Ей всегда неловко было говорить с ним на тему секса, интимных отношений. Ей казалось это ненормальным, стыдным, а муж, неумелый, нечуткий любовник, занятый своими ощущениями и переживаниями, ни о чем не спрашивал. Саша всегда был так самоуверен; ему и в голову не приходило, что в горизонтальном положении он не безупречен. И он настолько убедил ее в собственной непогрешимости, что она считала себя недостаточно страстной, холодной, у нее возник комплекс, оттого что она не испытывала ощущений, о которых читала в романах.

«Итак, квартира остается в моем распоряжении. Можно подумать о будущем», – сказала себе Светлана, когда за Пономаревым закрылась дверь.

Она совсем не радовалась своей свободе.

– Хорошо мужчинам, в их руках все. Они сами знакомятся, сами звонят и назначают свидания. А что может женщина?

Светлане не плакалось. Она убрала со стола и собиралась уже «делать уроки», когда позвонила Алла:

– Включай телевизор. Фильм потрясающий. По второму каналу.

В юности, в годы студенчества Светлана редко смотрела телевизор. Ей казалось странным, что люди тратят на просмотр телевизионных программ драгоценные минуты. После ухода Пономарева она поняла: телевизор – изобретение для одиноких женщин. Фильм оказался отличный, и Светлана прослезилась, сочувствуя чужой любви.

Новогодние праздники Светлана провела у мамы в Вырице. Они с Наташкой покатались на лыжах, погуляли на свежем воздухе, и Светлана приехала в город отдохнувшая и похорошевшая.

Кот ученый, кот Глагол…

Василиса успешно сдала сессию. После каникул возобновились занятия. Она с восторгом слушала лекции Арзумова, иногда в ущерб другим предметам. Начинала читать книги, которые вскользь упоминал он. Ей хотелось знать все, что он знает, стать такой же умной и образованной, так же разбираться в литературе. Иногда она начинала думать, что столь сильный интерес к Арзумову выходит за рамки университетских отношений. Василису это огорчало; она знала, что любит Борю, она так трудно шла к своему счастью, у них было столько препятствий, и вот теперь, выходит, есть человек, который интересует ее больше, чем муж. Разве это возможно?

– Здравствуйте, Поспелова. Как у Вас с докладом? Не нужна ли помощь?

Василиса вздрогнула, как преступник, пойманный с поличным. Перед ней стоял Арзумов. И это как раз в ту минуту, когда она думала о нем! Бывает же такое!

– Спасибо, Алексей Михайлович. Пока справляюсь.

– Не стесняйтесь, заходите на кафедру, если что. Вот мой домашний телефон, – Арзумов выдернул из блокнота листок, написал номер и протянул ей.

– Я холостяк. Так что звоните.

Василиса дала себе честное слово, что не позвонит. Но вышло так, что позвонить пришлось. Сначала она задержала сдачу доклада, потом Арзумов заболел, и в марте пришлось везти ему доклад домой.

Алексей Михайлович открыл дверь сам. Рядом мгновенно появился красивый, откормленный, холеный дымчатый кот. Если бы Василиса любила кошек, она бы тут же захотела его погладить, но кошек она терпеть не могла и съежилась, как мышь, которую хотят съесть.

– Что Вы так испугались? Глагол – очень миролюбивое существо. Проходите, пожалуйста. Присаживайтесь.

Василиса обнаружила в комнате только один стул, у компьютера. Она села на самый краешек. Кот бесцеремонно стал тереться о ее ногу.

– Брысь, – попросила Василиса.

– Глагол, тебя не хотят гладить, пойди прочь.

Глагол покойно растянулся на диване и бесстыдно показал гостье пушистое белое брюхо. Нервничая, Василиса протянула Арзумову работу. Она очень старалась, сидела над докладом ежедневно по несколько часов.

Он протянул ей томик стихов. От смущения Василиса едва взглянула на фамилию автора и стала машинально перелистывать страницы, а Арзумов углубился в чтение доклада.

Василиса робко огляделась. Чистая светлая комната с высокими потолками. Всю стену до потолка занимает застекленный деревянный стеллаж с книгами, по другую – диван, покрытый темно-коричневым покрывалом, в углу – холодильник, у окна – компьютер, принтер и телефон с автоответчиком. На стене – портрет молодого Николая Гумилева в рамке под стеклом (говорили, Арзумов пишет монографию о Гумилеве).

Василиса изумилась техническому оснащению квартиры и аскетизму жильца. «Телевизора нет. Некогда его смотреть, по всей вероятности», – решила она.

– Интересно, очень интересно, – наконец, сказал Арзумов. – И выводы Ваши мне кажутся глубокими. Вы способный человек, Поспелова. Зовут как?

– Василиса.

– Василиса? Прекрасное имя! Просто царское, Вы знаете? Я скуп на похвалы, но в Вашем докладе есть мысли, вы можете написать и более серьезный опус. Подумайте об этом. Вы уже выбрали тему курсовой?

Василиса ответила, что еще не знает.

– Отлично, тогда я Вам предлагаю писать на нашей кафедре.

Василиса летела от Арзумова, как на крыльях. Ей не хотелось сразу домой: она была слишком взволнована разговором! До центра доехала на метро и решила пройтись по Невскому. «„Нет ничего лучше Невского проспекта, по крайней мере, в Петербурге“, – вспомнилось ей из Гоголя. – И правда, как хорошо! Уже чувствуется приближение весны. Особенно сегодня, в такой важный день!» Асфальт совсем высох, как будто летом, и солнце заиграло в витринах магазинов, и ветерок ребячески растрепал ее распущенные волосы, и Василиса летит, почти не касаясь земли, и голова немножко кружится от счастья, и хочется обнять весь мир. Василиса полувслух забормотала:

 
Так, жизни есть мгновения —
Их трудно передать,
Они самозабвения
Земного благодать.
…………..
Все пошлое и ложное
Ушло так далеко,
Все мило-невозможное
Так близко и легко.
 

Дома Василису ждала новость: приехала из Тулы мать Бориса, Валентина Ивановна. Об этом с радостью сообщила Катя. Свекровь оказалась совсем не старой женщиной: она подкрашивала тушью выцветшие белесые ресницы, губы красила ярко-красной помадой, держалась так прямо, как будто в спину был вставлен стержень. Валентина Ивановна вела себя любезно, хвалила приготовленный по случаю ее приезда обед, славословила немного чересчур, расхвалила чай с готовыми пирожными из кондитерской.

Василисе было немного неловко. К сыну Валентина Ивановна относилась, как к кумиру. Валентина Ивановна имела высшее юридическое образование, но умом не блистала; ее речь напоминала пересуды деревенских старух, на скамеечке за семечками судачащих обо всем на свете. А ее религиозность выглядела внешней и показной. Она точно помнила, когда какой день, Рождество, Крещение или Успение, но относилась к этому так, как будто церковный праздник был днем рождения ее подруги, и надо не забыть надеть нарядное платье, купить подарок и в определенный час отправиться в гости. Валентина Ивановна искренне думала, что, если она поставит свечку за упокой не за пять, а за двадцать рублей, ее умерших родственников на том свете небесные власти не забудут, и она сама, считай, с ними перекинется добрым словом.

– Ой, как красиво я посадила цветочки на могилке! Такая неописуемая красота! И оградка чудесная! – восторгалась она могилой супруга, словно речь шла не о последнем приюте умершего.

Еще она совершенно серьезно относилась к освящению куличей и прочей праздничной снеди, считала необходимым после переезда в новую квартиру позвать батюшку, чтобы он прочел молитву и очистил квартиру от грехов; удивлялась, почему Василиса и Борис не торопятся последовать ее совету. Василиса ни разу не видела, чтобы Валентина Ивановна перекрестилась на икону, висевшую у Поспеловых не в углу, по-старинному, а на стене, как произведение искусства.

Но женщина Валентина Ивановна была добрая. Свекровь сказала, что мечтает о внуках. У Валентины Ивановны в Петербурге не было никаких дел. Она сходила вместе с Василисой в Русский музей. Однажды сын купил всем билеты на оперетту: ее любила мама. Молодая невестка наотрез отказалась.

В один дней после приезда свекрови она встретила в библиотеке Арзумова. Тот весело поздоровался, спросил, не курит ли она. Василиса отрицательно покачала головой. Тогда Арзумов позвал ее в буфет. Они пили кофе, и он говорил с ней о последних журнальных публикациях «Звезды». Безусловно, его интерес к студентке объяснялся тем, что она написала лучший доклад в их группе. Но сегодня ей показалось, что дело не только в успешном докладе.

– Так что Вы решили с курсовой?

Василиса ответила, что готова заниматься темой, которую предложит Арзумов. Она заметила: он был доволен. Они еще пару раз случайно встречались в библиотеке. Потом довольно долго не виделись. Она слышала, что Арзумов уезжал куда-то за границу, а потом встретила его на вернисаже в «Манеже», где была с мужем. Василиса чувствовала себя здесь чужой. Это Борис разбирался в современном искусстве, умел отличить настоящего художника от дилетанта, у него было полно знакомых, он то и дело с кем-нибудь здоровался и останавливался. Поэтому Василиса особенно обрадовалась, увидев Арзумова среди посетителей выставки.

– Кто это? – спросил Борис, обратив внимание на высокого мужчину восточной внешности.

– Арзумов, мой преподаватель, помнишь, я тебе о нем рассказывала?

– Да, да, ты говорила, у него потрясающие лекции.

У Машки с ее Гришей возникли проблемы. Нет, она бы его не бросила, но сколько же можно нянчиться! Гриша такой зануда! Есть консервы отказывается, руки моет каждые пять минут, как псих, и если она, Машка, не дай бог, забудет вымыть яйцо, прежде чем разбить его для яичницы, с трагическим лицом достает другое. И переговорили уже на все темы. Он не такой умный, как казалось раньше. На фига ей его феноменальная верность? Ни носков, ни трусов себе сам не в состоянии постирать: «Маш, мне всегда мама стирала!» Не мужчина – недоразумение! Нет, настоящий мужчина должен быть совсем другим; он не станет смотреть, как Машка разрывается на части, он все проблемы поднимет на свои плечи и Машку понесет на руках, на всей этой горе, как богиню.

От злости и отчаяния Гриша кинул в стенку помидорину и покрасил томатным соком дорогие хозяйские обои, а им и так за свет платить, и вешалка оторвалась в прихожей, и на хозяйский диван Машка нечаянно пролила белого клея. Обои и клей она отмыла, за Машкой приехал папа и увез ее со всем барахлом, кофемолкой и кофеваркой домой, а Гриша вернулся к заботливой маме, которая снова стирает ему трусы и носки.