Читать книгу "Хроники Нарнии. Вся история Нарнии в 7 повестях"

– О, Аслан! Я знала, что это правда. Я ждала этого всю жизнь. Ты пришёл забрать меня?

– Да, милая, но всего лишь на маленькую прогулку.

И пока он произносил эти несколько слов, подобно тому, как розовый свет озаряет облака, краска возвращалась на бледное лицо, глаза обретали блеск. Наконец больная села и сказала:

– Похоже, я чувствую себя значительно лучше и, думаю, не отказалась бы от лёгкого завтрака.

– Вот, матушка, испей, – сказал Вакх, поднося ей кувшин, который перед этим наполнил в колодце, но теперь в нём была не вода, а роскошное вино: яркое, как желе из красной смородины; густое, как масло; согревающее, как чай; холодное, как роса.

– Э, да ты что-то сделал с нашим колодцем! – воскликнула старушка и соскочила с постели. – Мне так даже больше нравится.

– Садись ко мне на спину, – предложил ей Аслан и прибавил, обращаясь к Люси и Сьюзен: – Вам, королевы, придётся теперь побегать.

– Нам это даже приятно, – весело отозвалась Сьюзен, и они двинулись дальше.

И так, с танцами и песнями, музыкой, смехом и рёвом, лаем и ржанием, они пришли наконец туда, где воины Мираза стояли, бросив мечи и подняв руки, а соратники Питера, всё ещё сжимавшие оружие и тяжело дышавшие, их охраняли. И не успел никто ничего сказать, как старушка соскочила со спины льва, подбежала к Каспиану, и они обнялись – это была его старая няня.

Глава пятнадцатая. Аслан открывает дверь в воздухе

При виде Аслана лица у тельмаринов застыли, колени застучали, и многие пали перед ним ниц. Они не верили в говорящих львов, и потому испугались ещё больше. Даже рыжие гномы, которые знали, что он придёт как друг, стояли разинув рты и не смели говорить. Несколько чёрных гномов, сторонников Никабрика, начали бочком отходить в сторонку. Все говорящие звери тут же окружили Аслана, принялись мурлыкать, хрюкать, пищать и повизгивать от восторга, вилять хвостами, почтительно тыкаться в него носами и бегать туда-сюда под ним и возле его ног. Если вы когда-нибудь видели, как котёнок выражает любовь большой собаке, которую знает и не боится, то очень хорошо это себе представите.

Питер с Каспианом с трудом протиснулся через толпу животных и представил спутника Аслану. Каспиан преклонил колени и поцеловал льву лапу.

– Добро пожаловать, принц, – сказал Аслан. – Чувствуешь ли ты себя достойным принять власть над Нарнией?

– Не думаю, сир, – ответил Каспиан, – ведь я всего лишь мальчик.

– Это хорошо. Если бы ты сказал, что чувствуешь себя достойным, это доказывало бы, что недостоин. Посему после нас и Верховного короля ты – король Нарнии, владетель Кэр-Параваля, император Одиноких островов, как и твои потомки, пока продлится твой род. Коронация… Но что это у нас тут?

Перед ним предстала забавная маленькая процессия из одиннадцати мышей – шесть из них несли носилки размером с географический атлас. Никто никогда не видел более удручённых мышей. Все были покрыты грязью, а некоторые – и кровью, уши были опущены, усы висели, хвосты волочились по земле, а впереди шагал трубач и играл на соломинке печальную мелодию. То, что лежало на носилках, походило на мокрый комок шерсти – всё, что осталось от Рипичипа, который хоть ещё и дышал, но был уже почти мёртв: покрытый бесчисленными ранами, с раздробленной лапой и забинтованным обрубком вместо хвоста.

– Ну, Люси, похоже, для тебя есть работа, – сказал Аслан.

В один миг девочка достала алмазную бутылочку. Хоть на каждую рану Рипичипу нужно было всего по капле, ран этих было так много, что долгое тревожное молчание стояло до тех пор, пока она не закончила и раненый не спрыгнул с носилок. Одной лапой он немедленно схватился за рукоять шпаги, другой расправил усы, потом поклонился.

– Приветствую тебя, Аслан! – прозвучал его тонкий голосок. – Я имею честь…

Тут он осёкся. Дело в том, что у него не было хвоста – то ли Люси забыла о нём, то ли лекарство, способное заживлять раны, не могло заново отращивать части тела. Рипичип начал осознавать свою потерю, когда кланялся, – возможно из-за того, что это нарушило его равновесие. Он посмотрел через правое плечо, но не увидел хвоста, поэтому вытягивал шею всё дальше, пока не повернул плечи, а следом за ними всё тело. Однако при этом повернулось и то место, из которого должен был расти хвост, так что он снова ничего не увидел. Тогда он снова вытянул шею, заглядывая через плечо, с таким же результатом. Только трижды обернувшись вокруг себя, он осознал ужасную истину.

– Я крайне смущён, – сказал Рипичип Аслану, – и в полном замешательстве. Умоляю простить меня за появление в столь неподобающем виде.

– Ты замечательно выглядишь, маленькое существо, – сказал Аслан.

– Всё равно, – возразил Рипичип. – Если что-то можно исправить… Может быть, её величество?..

Он поклонился Люси, а лев спросил:

– Но зачем тебе хвост?

– Сир, есть, спать и защищать моего короля я могу и без него, но хвост – это честь и слава мыши.

– Я иногда удивляюсь, друг, – сказал Аслан, – почему ты так много думаешь о своей чести.

– Высочайший из всех высоких королей, – промолвил Рипичип, – позвольте напомнить вам, что мы, мыши, наделены столь малыми размерами, что, если бы не защищали своё достоинство, кто-нибудь (кто измеряет его в дюймах) мог бы позволить себе неуместное развлечение на наш счёт. Вот почему я с таким усердием довожу до общего сведения, чтобы никто – если только не желает ощутить эту шпагу так близко от своего сердца, как я смогу дотянуться, – не смел говорить в моём присутствии о мышеловках, сырных корках и свечных огарках – никто, сир, будь то самый высокий дурак в Нарнии!

Здесь он бросил многозначительный взгляд на Ветролома. Впрочем, до того всегда доходило в последнюю очередь, поэтому великан даже не разобрал, о чём говорят у него под ногами, и пропустил намёк.

– Позволь узнать: почему твои сопровождающие обнажили мечи? – спросил Аслан.

– С позволения вашего высокого величества, – произнесла мышь по имени Пичичик, – мы все готовы отрубить себе хвосты, если наш предводитель останется без своего. Позор нам будет носить знаки отличия, которых лишился Верховный главнокомандующий.

– Ах, – прорычал Аслан, – ваша самоотверженность меня покорила. Не ради твоего достоинства, Рипичип, но ради любви к тебе твоего народа и ради услуги, оказанной мне твоим народом давным-давно, когда вы перегрызли верёвки, которыми я был привязан к Каменному Столу (с тех самых пор, хоть вы давно забыли об этом, вы и стали говорящими), ты получишь обратно свой хвост.

Аслан ещё не закончил говорить, а новый хвост был уже на месте. Затем, по приказу Аслана, Питер посвятил Каспиана в рыцари ордена льва, а следом уже сам Каспиан возвёл в рыцарский сан Боровика, Трама и Рипичипа, назначил доктора Корнелиуса своим лордом-канцлером и утвердил толстых медведей в их наследственном звании маршалов турнира. И все рукоплескали.

После этого тельмаринских воинов под охраной, но без тычков и насмешек, провели вброд через реку, посадили под замок в Беруне и дали им мяса и пива. Правда, на переправе они подняли шум, потому что ненавидели текущую воду так же, как зверей и деревья, однако вскоре с неприятным делом было покончено и началась лучшая часть дня.

Люси, которая уютно устроилась рядом с Асланом, не сразу поняла, что затеяли деревья, и подумала, что это танец: они и впрямь медленно двигались двумя кругами: в одном справа налево, в другом – слева направо, – а потом заметила, что они что-то сбрасывают в центр обоих кругов. Порой ей казалось, что они отрезают длинные пряди своих волос, в другой раз это выглядело, словно они отламывают кусочки пальцев, – но если так, то пальцев у них было множество, и это не причиняло им боли. Но что бы они там ни бросали, это, упав на землю, оказывалось хворостом и сухими палками. Затем три или четыре рыжих гнома вышли вперёд с огнивами и подожгли кучу, а когда она затрещала, вспыхнула и, наконец, загудела, как лесной костёр в Иванову ночь, все расселись вокруг.

Потом Вакх, силен и менады начали танец, куда более неистовый, чем танец деревьев, – не просто пляску радости и красоты (хотя и это тоже), но волшебную пляску изобилия. Всё, к чему прикасались их руки, на что ступали их ноги, превращалось в яства – груды жареного мяса, наполнявшие рощу восхитительным запахом, пироги пшеничные и овсяные, мёд и разноцветный сахар, сливки, густые, как каша, и недвижные, как стоячая вода; персики, абрикосы, гранаты, груши, виноград, землянику, малину – пирамиды, каскады фруктов. Затем появились вина в больших деревянных чашах – тёмные, густые, как вишнёвый сок, и светло-алые, как текучее желе, и жёлтые вина, и зелёные вина, и жёлто-зелёные, и зелёно-жёлтые.

Для древесного народа приготовили другую пищу. Когда Люси увидела, как Землекоп и другие кроты отдирают дёрн в разных местах, которые им указывал Вакх, и поняла, что деревья собираются есть землю, её слегка передёрнуло, но когда увидела ту землю, которую им подносили, испытала совсем другие чувства. Деревья начали с роскошного чернозёма, так напоминавшего шоколад, что Эдмунд даже попробовал кусочек, однако ему не понравилось. Утолив первый голод, они перешли к земле, какую можно видеть в Сомерсете, – почти розовой. Деревья утверждали, что она легче и слаще. Вместо сыра они ели известковую почву, а на десерт – мелкий гравий, припудренный тончайшим серебристым песком. Потом они выпили чуть-чуть вина, отчего остролисты сделались ужасно разговорчивы, ведь обычно они утоляют жажду большими глотками дождя и росы, благоухающей лесными цветами и с легчайшим привкусом облаков.

Так Аслан угощал нарнийцев ещё долго после того, как солнце село и появились звёзды. Большой костёр, горевший теперь хоть и жарко, но не так шумно, сиял в тёмном лесу как маяк. Испуганные тельмарины видели его издали и дивились, что он означает. Самое лучшее в этом празднике было то, что никуда не надо идти: просто разговоры постепенно затихли, гости начали клевать носом и вскоре заснули, ногами к огню, бок о бок с добрыми друзьями. Тогда воцарилось молчание и вновь стало слышно, как журчит вода у брода возле Беруны. Только Аслан и луна смотрели на всех радостными немигающими глазами.

На другой день посланцы (в основном белки и птицы) отправились с призывом к рассеянным по всей стране тельмаринам – включая, разумеется, запертых в Беруне пленников. Им было сказано, что Каспиан теперь король и Нарния отныне принадлежит не только людям, но и говорящим зверям, гномам, дриадам, фавнам и прочим созданиям. Все, кто хочет остаться на этих новых условиях, могут остаться; тем же, кому такой порядок не по душе, Аслан приготовит другой дом. Этим последним следует явиться к нему и королям, расположившимся у бродов близ Беруны, в полдень на пятый день. Можно себе представить, скольких тельмаринов это заставило чесать в затылке. Кое-кто, особенно молодые, слышали, подобно Каспиану, рассказы о старых днях и радовались их возвращению. Они уже сдружились с волшебными созданиями и решили остаться в Нарнии. Однако большинство старших, особенно те, кто занимал при Миразе важные посты, надулись и не пожелали оставаться в стране, где уже не смогут всем заправлять. «Жить здесь, среди толпы дрессированных зверей!» – говорили одни. «И призраков, – добавляли с содроганием другие. – Вот кто такие эти дриады – самые настоящие призраки». Они не ждали для себя ничего хорошего и заявляли: «Не доверяю я этому ужасному льву. Попомните мои слова: он ещё покажет свои когти». Однако и обещание нового дома их настораживало: «Как пить дать затащит нас в своё логово и слопает одного за другим». И чем больше они так говорили, тем мрачнее и подозрительнее становились, однако в назначенный день больше половины пришли на место.

В одном конце поляны Аслан приказал поставить два древесных ствола выше человеческого роста, футах в трёх один от другого. Третий, более лёгкий, положили сверху в качестве перекладины, так что получилась вроде как дверь ниоткуда в никуда. Перед ней стоял сам Аслан, справа от него – Питер, слева – Каспиан. Их окружали Сьюзен и Люси, Трам и Боровик, лорд-канцлер Корнелиус, Громобой, Рипичип и другие. Дети и гномы воспользовались королевской гардеробной в бывшем замке Мираза, который теперь принадлежал Каспиану, и так сверкали шелками и золотом, белоснежными рубашками, выглядывавшими в прорези рукавов, серебряными кольчугами, парадным оружием, позолоченными шлемами и роскошными шляпами, что больно было смотреть. Даже звери нацепили на себя дорогие цепи. И всё-таки никто не смотрел ни на них, ни на детей: живое и ласковое золото львиной гривы затмевало их блеск. Остальные старые нарнийцы расположились по обе стороны поляны, а в дальнем конце собрались тельмарины. Солнце сияло, знамёна развевались на лёгком ветру.

– Люди Тельмара, – заговорил Аслан, – вы, кто взыскует новой земли, слушайте мои слова. Я отправлю вас в родную страну, которая мне ведома, а вам – нет.

– Мы не помним Тельмара, даже не знаем, где это, нам неизвестно, как там живётся, – подняли ропот тельмарины.

– Вы пришли в Нарнию из Тельмара, – объяснил Аслан, – но в Тельмар попали из другого места. Вы не принадлежите к этому миру, а много поколений назад явились из того же самого, что и король Питер.

Тут половина тельмаринов захныкали:

– Так мы и знали. Он хочет отправить нас в иной мир, попросту сжить со свету.

Другие начали выпячивать грудь, хлопать друг друга по спине и шептать:

– Вот оно что. Можно было раньше догадаться, что мы не отсюда и не имеем ничего общего со всеми этими противоестественными тварями. Вот увидите, мы королевской крови.

Даже Каспиан, Корнелиус и дети в изумлении уставились на Аслана.

– Тихо! – рыкнул Аслан, и от этого, казалось, вздрогнула земля и всё живое в лесу замерло. – Вы, сэр Каспиан, знаете, вероятно, что не могли бы стать истинным королём Нарнии, если бы, подобно великим королям древности, не были сыном Адама и не пришли из мира, где они живут. Много лет назад в том мире, в глубоком море, которое зовётся Южным, буря выбросила на остров пиратский корабль. Пираты повели себя как обычно – убили туземцев, взяли в жёны туземок, стали готовить пальмовое вино, напиваться, валяться на берегу, а проснувшись, ссориться, порой и убивать друг друга. В одной из таких стычек шестеро оказались против всех остальных. Они бежали со своими жёнами в глубь острова, в горы, и надеялись спрятаться в пещере. Однако это оказалась не просто пещера, а одна из щелей – или дыр – между тем миром и этим. Таких между мирами в прежние времена было много, теперь всё меньше. Эта – одна из последних, хотя и не последняя. И так они упали, или вознеслись, или забрели, или провалились в этот мир, в землю Тельмар, которая была в то время безлюдна. Почему она была безлюдна, это другая история – сейчас я не буду её рассказывать. В Тельмаре их потомки расплодились, стали сильным и гордым народом. Спустя многие поколения в Тельмаре случился голод, и они вторглись в Нарнию, которая тогда была в некотором беспорядке (но это тоже иная и долгая история), и завоевали её, и правили в ней. Ты всё хорошо запомнил, король Каспиан?

– Ещё бы, сир! Хотя и надеялся, что веду род от более достойных предков.

– Ты ведёшь род от господина Адама и госпожи Евы, – жёстко произнёс Аслан. – Это честь, способная возвысить главу беднейшего бедняка, и позор, способный пригнуть плечи величайшего императора. Будь доволен.

Каспиан поклонился, и Аслан продолжил:

– А теперь, хотите ли вы, мужчины и женщины Тельмара, вернуться на остров ваших отцов? Это неплохое место. Потомки населявших его пиратов вымерли, и остров почти необитаем. Там есть чистые родники, плодородная почва, лес для построек и рыба в лагунах. Другие люди из этого мира ещё не отыскали его. Проход открыт, но должен предупредить: как только вы пройдёте, закроется навсегда. Больше не будет сообщения между мирами через эту дверь.

Наступила тишина, но потом крепкий, приятного вида тельмарин из числа воинов протолкнулся вперёд:

– Ладно, я рискну.

– Это правильное решение, – одобрил Аслан. – И поскольку ты вызвался первым, тебе в помощь добрая магия: твоя судьба в том мире будет хорошей. Иди.

Воин, слегка побледнев, шагнул к пустой дверной раме, и Аслан со свитой посторонились, открывая проход.

– Пройди же в неё, сын мой, – сказал Аслан, подходя и касаясь носом его носа.

Как только дыхание льва овеяло его, новое выражение мелькнуло в глазах тельмарина – удивлённое, но не испуганное, словно он пытался что-то вспомнить. Затем он расправил плечи и вошёл в дверь.

Сотни глаз следили за ним: видели три столба, а за ними – деревья, траву и небо Нарнии; видели человека между дверными косяками, а в следующую секунду он пропал, как не было.

На другом конце поляны тельмарины запричитали:

– Что с ним? Ты хочешь нас убить? Мы туда не желаем.

Потом один из них, поумнее, сказал:

– Мы не видим за этими палками никакого другого мира. Если хотите, чтобы мы поверили, почему не пошлёте туда кого-нибудь из своих? Все ваши друзья держатся подальше от этих палок.

Рипичип мгновенно выступил вперёд и поклонился:

– Если годится мой пример, я, не медля ни секунды, проведу в эту арку одиннадцать мышей.

– О нет, маленькое существо, – сказал Аслан, осторожно опуская бархатную лапу на голову Рипичипа. – В том мире с вами поступят ужасным образом: будут показывать для забавы, – так что пойти должны другие.

– Идёмте, – сказал вдруг Питер Эдмунду и Люси. – Пора.

– Куда? – спросил Эдмунд.

– Туда, – ответила Сьюзен, которая, похоже, всё уже знала. – За деревья. Нужно переодеться.

– Во что? – удивилась Люси.

– В нашу одежду, конечно. Хороши мы будем на платформе, на английской станции, вот в этом.

– Но все наши вещи в замке у Каспиана, – возразил Эдмунд.

– Да нет же, – сказал Питер, увлекая их в самую чащу леса. – Всё здесь: принесли в узлах сегодня утром. Всё готово.

– Так вот о чём Аслан разговаривал с тобой и Сьюзен? – догадалась Люси.

– Об этом и о многом другом, – загадочно произнёс Питер, и лицо у него при этом было торжественное. – Я не могу рассказать вам всё. Он хотел кое-что объяснить Сью и мне, потому что мы не вернёмся в Нарнию.

– Никогда? – в отчаянии вскричали Эдмунд и Люси.

– Вы-то ещё вернётесь: во всяком случае, я так понял с его слов, – а мы со Сью никогда. Он сказал, что мы уже слишком большие.

– Ой, Питер, – всхлипнула Люси, – какое горе! Сможешь ли ты это вынести?

– Думаю, да. Это совсем не так, как я полагал. Ты это поймёшь, когда придёт твой последний раз. Ладно, быстрей, вот наши вещи.

Странно было и не очень приятно снять королевские одежды и предстать перед великим собранием в школьной форме (притом не очень чистой). Кто-то из самых злобных тельмаринов засмеялся, но все прочие создания приветствовали детей и встали, чтобы почтить Питера, Верховного короля, Сьюзен, королеву волшебного рога, короля Эдмунда и королеву Люси. Это было волнующее и (со стороны Люси) слёзное прощание со старыми друзьями – поцелуи зверюшек, жаркие объятия толстых медведей, крепкое, до боли, рукопожатие Трама, щекочущие усы Боровика. И, конечно, Каспиан уговаривал Сьюзен взять рог с собой, и, конечно, Сьюзен убедила его оставить рог у себя. А затем было чудесное и одновременно горестное прощание с самим Асланом, и Питер стал у двери, Сьюзен положила руки ему на плечи, Эдмунд – на плечи ей, Люси – ему, первый тельмарин – Люси, и так, длинной вереницей, они двинулись в проход. Тут наступил миг, который трудно описать, потому что дети увидели три места одновременно: устье пещеры, открывающееся в ослепительную зелень и синеву тихоокеанского островка, на котором должны были оказаться тельмарины; поляну в Нарнии, лица гномов и зверей, внимательные глаза Аслана и белые полоски на щеках барсука; серое, мрачное пространство пригородной платформы, скамейку с разбросанным на ней багажом, на которой ребята сидели, словно и не трогались никуда. Это последнее – довольно скучное и тоскливое на первый взгляд, однако неожиданно и по-своему приятное: с его привычными железнодорожными запахами, английским небом и начавшимся учебным годом – быстро заслоняло остальные.

– Ух! – воскликнул Питер. – Ну и времечко у нас было.

– Тьфу ты, пропасть! – отозвался Эдмунд. – Я забыл в Нарнии свой новый фонарик.

«Покоритель зари», или Плавание на край света

Посвящается Джеффри Барфилду

Глава первая. Картина в детской

Жил-был мальчик, которого звали Юстас Кларенс Вред, и фамилия подходила ему как нельзя лучше. Родители называли его Юстасом Кларенсом, а учителя – Вредом. Не могу сказать, как обращались к нему друзья, потому что друзей у него не было. Он звал своих родителей не «папа» и «мама», а по имени, Гарольд и Альберта. Они были чрезвычайно современными и передовыми людьми: ели вегетарианскую пищу, не курили, не пили, носили экологически чистое бельё. В их доме почти отсутствовала мебель, кровати в спальне были жёсткими, а окна всегда стояли нараспашку. Юстасу Кларенсу нравились животные, особенно насекомые: мёртвые, насаженные на булавку жуки, – а ещё книги, в которых содержались точные сведения и фотографии элеваторов или толстеньких иностранных детей, занимающихся физическими упражнениями в образцовых школах.

Юстас Кларенс недолюбливал своих родственников, четверых детей семейства Певенси: Питера, Сьюзен, Эдмунда и Люси, – но обрадовался, узнав, что Эдмунд и Люси какое-то время поживут у них. В глубине души он любил командовать, обожал кого-нибудь поддразнивать, и хотя был маленьким и слабым, а если бы дело дошло до драки, не сумел бы справиться даже с Люси, не говоря уже об Эдмунде, ему были известны десятки способов испортить жизнь кому угодно, если он был у себя дома, а эти кто угодно у них гостили.

Эдмунда и Люси вовсе не радовала перспектива пожить у дяди Гарольда и тети Альберты, но ничего не поделаешь: их отца пригласили на четыре месяца в Америку читать цикл лекций, и маме пришлось поехать с ним, потому что она десять лет не отдыхала по-настоящему. Питеру предстояло провести каникулы у старого профессора Кёрка, под руководством которого он усердно готовился к экзаменам. Именно в доме профессора эти четверо детей пережили чудесные приключения несколько лет назад, во время войны. Если бы он по-прежнему жил в том же доме, они все могли бы остаться у него, но с тех пор профессор обеднел и жил теперь в небольшом коттедже, где была всего одна гостевая спальня. Взять остальных детей в Америку было слишком дорого, поэтому с родителями поехала только Сьюзен.

Она считалась самой красивой из детей Павенси и при этом не блистала успехами в школе, хотя во многих отношениях была совершенно взрослой, и мама решила, что ей поездка в Америку даст гораздо больше, чем младшим. Эдмунд и Люси старались не завидовать Сьюзен, но перспектива провести летние каникулы у тётушки наводила на них тоску.

– У тебя хоть своя комната будет, – посетовал Эдмунд, – а мне придётся делить спальню с этим противным Юстасом.

Эта история началась ближе к вечеру, когда Эдмунд и Люси улучили несколько драгоценных минут, чтобы побыть вдвоём. И конечно, говорили они о Нарнии – своей собственной тайной стране. Думаю, у большинства из нас есть своя тайная страна, но только воображаемая. В этом отношении Эдмунду и Люси повезло больше, чем другим: их тайная страна существовала на самом деле, им даже удалось дважды её посетить – не в игре, не во сне, а наяву. Разумеется, они попадали туда волшебным образом, иначе до Нарнии не добраться, и главное – получили обещание, или почти обещание, что когда-нибудь туда вернутся, поэтому неудивительно, что они беспрестанно говорили об этом, как только выпадала возможность.

Сидя на краешке кровати в комнате Люси, они разглядывали картину на противоположной стене, единственную во всём доме, которая им нравилась. А тёте Альберте она совсем не нравилась, поэтому её и повесили в небольшой задней комнате на верхнем этаже, но избавиться от неё не представлялось возможным: это был свадебный подарок от человека, которого ей не хотелось обидеть.

На картине был изображён корабль, который плыл прямо на вас. Его позолоченный нос был выгнут в виде морды дракона с широко открытой пастью. Корабль был одномачтовый, с квадратным парусом роскошного пурпурного цвета. Борта корабля – насколько можно было разглядеть их цвет там, где кончались золочёные крылья дракона, – были зелёными. Корабль вздымался на гребне чудесной синей волны, а ближайшая волна обрушивалась на вас, переливаясь синевой и пенясь. Корабль, несомненно, летел вперёд, а весёлый ветерок дул с левого борта. Солнечные лучи заливали корабль, и вода у борта отливала зелёным и пурпурным, а с другого борта была тёмно-синей от тени корабля.

– Вопрос в том, – заметил Эдмунд, – не становится ли хуже, когда глядишь на нарнийский корабль, а попасть на него не можешь.

– Глядеть всё-таки лучше, – отозвалась Люси. – А корабль совершенно нарнийский.

– Опять старые игры? – с ухмылкой спросил Юстас Кларенс, который подслушивал под дверью, а теперь вошёл в комнату. Прошлым летом, когда гостил в семействе Певенси, он слышал эти разговоры о Нарнии, и ему нравилось поддразнивать кузенов. Разумеется, он считал, что всё это выдумки, а поскольку сам был слишком глуп, чтобы что-то придумать, то ему это не нравилось.

– Тебя сюда не звали! – отрезал Эдмунд.

– Я сочиняю лимерик, – сказал Юстас. – Что-то вроде:

 
Ребята, болтая про Нарнию,
Становятся придурковатыми…
 

– Ну, прежде всего, «Нарнию» и «придурковатыми» не рифмуются, – заметила Люси.

– Это ассонанс, – возразил Юстас.

– Только не спрашивай его, что такое «ассо-что-то-там», – вмешался Эдмунд. – Он только и ждёт, чтобы ему задали вопрос. Ничего не говори – может, он уйдёт.

Большинство ребят на месте Юстаса либо тут же ушли бы, либо рассердились, но он остался, продолжая ухмыляться, и снова завёл разговор:

– Вам нравится эта картина?

– Бога ради, не давай ему заговорить о живописи, – поспешно предупредил Эдмунд, но Люси, исключительно правдивая девочка, уже ответила:

– Да, очень нравится.

– Картина дрянь! – заявил Юстас.

– Если ты уйдёшь, то не будешь её видеть, – буркнул Эдмунд.

– Чем она тебе нравится? – обратился Юстас к Люси.

– Ну, прежде всего тем, что корабль будто в самом деле движется. И вода кажется настоящей, и волны словно действительно вздымаются и опадают.

Конечно, Юстас мог бы возразить, но ничего не сказал, потому что в эту самую минуту взглянул на волны и тоже увидел, что они и в самом деле поднимаются и опускаются. Он всего лишь раз плавал на корабле (совсем недалеко, на остров Уайт) и ужасно страдал от морской болезни, поэтому от вида волн на картине ему снова стало нехорошо. Он хоть и позеленел, но решился взглянуть на картину ещё раз. И тут все трое застыли с открытыми ртами.

В то, что они увидели, трудно поверить, даже когда читаешь об этом. Вдруг всё, что было изображено на картине, пришло в движение, но совсем не так, как в кино: цвета были чище и реальнее, чувствовалось движение воздуха. Нос корабля пошёл вниз и взрезал волну, так что взлетели брызги. Затем позади корабля поднялась новая волна, и в первый раз стали видны корма и палуба, но потом исчезли, и судно словно отвесило поклон. В ту же минуту тетрадь, лежавшая на кровати возле Эдмунда, поднялась, зашелестела страницами и поплыла по воздуху к стене, а Люси почувствовала, что от ветра развеваются волосы. И действительно поднялся ветер – только дул он на них с картины. Вместе с ветром донеслись и другие звуки: шуршание волн, плеск воды о борта корабля, скрип и перекрывавший всё остальное гул воздуха и воды. Но именно запах – сильный запах соли – окончательно убедил Люси в том, что это не сон.

– Прекратите! – крикнул Юстас писклявым от испуга и злости голосом. – Вы придумали эту дурацкую игру. Перестаньте, а то пожалуюсь Альберте. О-о!

Люси и Эдмунд привыкли к приключениям, но и они могли только, как Юстас, воскликнуть «о-о!», потому что из рамы на них выплеснулась большая холодная солёная волна и окатила с головы до ног.

– Сейчас я выкину эту дрянь! – завопил Юстас, и тут произошло сразу несколько событий.

Юстас кинулся к картине. Эдмунд, который кое-что понимал в волшебстве, бросился за ним с криком, чтобы тот был осторожнее и не валял дурака. Люси ухватилась за него с другой стороны, и её потащило вперёд. К этому времени либо они сделались гораздо меньше, либо картина увеличилась в размерах. Юстас прыгнул, чтобы сорвать её со стены, очутился на раме, и перед ним было не стекло, а настоящее море, и волны набегали на раму, как набегали бы на скалы. Крик Юстаса слышался не больше секунды, и как раз когда ребята немного успокоились, на них обрушилась огромная волна, сбила с ног и потащила в море. Отчаянный крик вдруг оборвался – видимо, в рот Юстасу попала вода.

Люси поблагодарила судьбу за то, что за лето хорошо научилась плавать. Правда, неплохо бы плыть помедленнее, да и вода оказалась намного холоднее, чем можно было подумать, глядя на картину. Всё же голову она держала над водой и даже ухитрилась сбросить туфли, что следовало сделать в первую очередь, если оказался в воде в одежде. Рот у неё был закрыт, а глаза открыты. Они всё ещё находились возле корабля, ей был виден возвышавшийся над ними зелёный борт и люди, смотревшие на неё с палубы. Затем, что было вполне ожидаемо, Юстас в панике уцепился за неё, и оба пошли ко дну.

Вынырнув, Люси успела заметить, как с борта корабля в воду прыгнула белая фигура. Эдмунд подплыл, оторвал от неё завывавшего Юстаса, затем кто-то смутно знакомый подхватил её под руку с другой стороны. С корабля доносились крики, над фальшбортом виднелись головы, потом с борта сбросили канаты, и Эдмунд с незнакомцем обвязали её. После этого всё происходило как в замедленной съёмке, так что лицо у неё успело посинеть, а зубы начали выбивать дробь. В действительности же люди наверху просто выжидали момент, чтобы её можно было втащить на палубу, не ударив о борт. Но когда Люси в конце концов оказалась там, несмотря на все старания, на коленке у неё красовался огромный синяк. Её била дрожь, а с одежды стекала вода. Потом на палубу вытащили Эдмунда, а следом за ним – несчастного Юстаса. Последним появился тот самый юноша, что показался ей знакомым: золотоволосый, немногим старше её.

– Ка… Каспиан! – воскликнула Люси, как только смогла дышать.

Да, это был он, нарнийский мальчик-король, которому они в своё время помогли взойти на трон. И Эдмунд тоже сразу узнал его. Они обменялись рукопожатиями и с удовольствием похлопали друг друга по спине.

– А это ваш друг? – сразу же поинтересовался Каспиан, поворачиваясь к Юстасу с ободряющей улыбкой.