Читать книгу "Хроники Нарнии. Вся история Нарнии в 7 повестях"

Глава четырнадцатая. В Нарнии наступает ночь

Они стояли рядом с Асланом, справа от него, и смотрели в открытую дверь.

Костёр потух, землю окутал мрак. Никто не догадался бы, что впереди – лес, если бы верхушки деревьев не вырисовывались чёрными силуэтами на фоне звёздного неба. Когда Аслан зарычал снова, они увидели чёрную тень. С левого края небес она покрыла звёзды и росла, росла, пока не приняла очертания огромного человека, величайшего из великанов. Дети хорошо знали Нарнию, поэтому поняли, где он стоит: на вересковой пустоши, которая простиралась к северу за рекой Шрибл. Джил и Юстас вспомнили, как в давние времена в глубоких пещерах под этой пустошью видели спящего великана и слышали, что его зовут Отец Время и он проснётся в тот день, когда кончится мир.

– Да, – сказал Аслан, хотя они не проронили ни слова. – Пока спал, его звали так, Отец Время, но теперь, когда проснулся, у него будет новое имя.

Тёмный силуэт на фоне звёзд изменился: великан поднёс к губам рог, – и чуть позже (звук распространяется медленней) они услышали голос рога, пугающий и высокий, полный странной и страшной красоты.

В то же мгновение небо наполнилось падающими звёздами. Даже если падает одна звезда, это очень красиво, а здесь их были десятки, сотни, и вот они полились нескончаемым серебряным дождём. Через некоторое время они увидели ещё одну чёрную тень прямо над головой, на самой кровле неба. «Может, это облако», – подумал Эдмунд. Звёзд там не было, одна чернота, однако вокруг продолжался звёздный ливень. Беззвёздное пятно расползалось все шире, шире, пока не почернела четверть неба, потом половина, и, наконец, звёзды падали лишь у самого горизонта.

Дрожа от удивления (и немного от страха), они вдруг поняли, что произошло. Это вовсе не облако росло над ними, это была пустота. На чёрном небе больше не было звёзд. Все звёзды упали, Аслан позвал их домой.

Поразительнее всего были последние минуты, когда звёзды стали падать рядом с ними. Это не были огромные раскалённые шары, как в нашем мире. Тяжёлыми каплями падали блистающие люди (Эдмунд и Люси когда-то уже встречали человека-звезду). Их длинные волосы были подобны расплавленному серебру, копья – раскалённому добела металлу. Они стремительно летели вниз из чёрного воздуха, быстрее брошенного камня, и приземлялись с громким шипением, и трава загоралась под их ногами. Звёзды плавно обходили детей и вставали где-то сзади, немного правее.

Теперь, когда на небе не осталось звёзд, наступила бы полная темнота, но этого не случилось – толпа звёзд изливала ослепительный белый свет. Бескрайние нарнийские леса, расстилавшиеся на много миль, словно осветил прожектор. Каждое деревце, чуть не каждый кустик травы отбрасывали чёткую чёрную тень. Каждый листочек был очерчен так резко, что, казалось, им можно порезаться.

А на траве перед ними лежали их тени, и самая большая, огромная, страшная – тень Аслана. Она стлалась далеко влево, под небом, на котором никогда больше не будет звёзд.

Звёзды стояли позади и сияли так ярко, что осветили даже склоны северных земель. Оттуда в Нарнию ползли огромные существа: драконы, гигантские ящеры и беспёрые птицы с крыльями летучих мышей. Когда они исчезли в лесах, на несколько минут воцарилась тишина, потом – сначала очень далеко – раздались стенания и вопли, и вот – со всех сторон – шорох, топот, шум крыльев, всё ближе, ближе, уже можно было различить топот маленьких ножек и шлёпанье больших лап, цокот маленьких копыт и грохот огромных копытищ: показались тысячи мерцающих глаз. И наконец, из-под деревьев опрометью выбежали тысячи, миллионы всевозможных созданий: говорящие звери, гномы, фавны, сатиры, великаны, тархистанцы, жители Орландии, охлатопы и странные, сверхъестественные существа с далёких островов и неизвестных западных земель. Все они бежали в дверь, к Аслану.

Эта часть приключения походила на сон, и её потом трудно было восстановить в памяти. Например, никто не мог потом сказать, как долго это продолжалось – то ли несколько минут, то ли прошли годы. Наверное, если бы дверь не выросла во много раз или звери не уменьшились до размера насекомых, такой огромной толпе ни за что бы в неё не войти, но в тот момент никто не думал о таких вещах.

Существа бежали быстро, и чем ближе подбегали к звёздам, тем ярче горели их глаза. Но, оказавшись перед Асланом, каждый замирал и глядел прямо на него (и я не думаю, что они могли бы не смотреть, даже если хотели), и с каждым происходило одно из двух. У некоторых лица менялись поразительно: их искажали страх и ненависть, но – лишь на долю секунды. Внезапно они, прямо на глазах, переставали быть говорящими и становились просто обычными животными. И все, кто так глядел на Аслана, шли направо (влево от него) и исчезали в его огромной чёрной тени (она, как вы помните, простиралась слева от двери). Больше дети их не видели. Другие же глядели в лицо Аслану с любовью, хотя многие при этом ужасно боялись, и проходили в дверь справа от него. Между ними попадались странные существа: Юстас даже заметил одного из тех гномов, которые стреляли в коней, – но удивляться было некогда (впрочем, это его и не касалось), потому что великая радость вытеснила всё остальное. Между счастливыми созданиями, толпившимися теперь вокруг Тириана и его друзей, были все, кого они считали погибшими: кентавр Руномудр и единорог Алмаз, славный медведь и славный кабан, и орёл Дальнозор, и славные собаки, и кони, и гном Поггин.

– Дальше вглубь, дальше вверх! – воскликнул Руномудр, и его копыта загрохотали на запад. Остальные не поняли его, но очень разволновались. Кабан приветствовал друзей хрюканьем. Медведь проворчал было, что ничего не понимает, как вдруг заметил позади фруктовые деревья и торопливо заковылял к ним. Здесь, без сомнения, он нашёл кое-что совершенно понятное. Псы остались, виляя хвостами, и Поггин остался, и пожимал всем руки, и улыбался во весь свой честный рот. Алмаз склонил королю на плечо белоснежную голову, а тот что-то шептал ему на ухо. Потом все снова обратили взоры за дверь.

В Нарнии теперь хозяйничали одни драконы и ящеры: бродили туда-сюда, вырывали с корнями деревья и ломали их, словно стебли ревеня. В считаные минуты лес исчез, страна сделалась голой, стали видны все неровности, все эти пригорки и лощинки, незаметные прежде. Трава исчезла. Тириан с удивлением смотрел на мир голых скал, голой земли. Трудно было поверить, что когда-либо здесь что-то жило и росло. А чудища старились, ложились на землю, умирали; мясо их высыхало, съёживалось. Вскоре остались лишь огромные скелеты среди мёртвых скал, словно всё это произошло тысячи лет назад. Долго всё оставалось в безмолвии.

И вдруг что-то белое – длинная ровная белая полоса, блеснувшая в свете звёзд, – двинулось к ним с восточного края земли. Неведомый звук широкой волной разорвал тишину: сначала будто шёпот, потом шум, потом рёв. Это была стена бурлящей воды. Поднялось море. На открытой, как пустыня, земле всё было хорошо видно: как разливаются реки, как озёра становятся шире, сливаются в одно, долины превращаются в новые озёра, а холмы – в острова, и острова эти исчезают. И вересковые пустоши слева от них, и высочайшие горы справа с грохотом и плеском осыпались, сползли в бушующие волны; вода, бурля, подошла к самому порогу двери, но не проникла за него и теперь пенилась у самых передних лап Аслана. И вот от порога, где они стояли, насколько хватал глаз, простёрлась ровная гладь воды до самого горизонта, где сливалась с небом.

Вдруг там блеснула полоска печальной и зловещей зари; она росла над водой, становилась ярче и светлее, и вот они уже перестали различать свет стоящих за ними звёзд. Наконец взошло солнце. Увидев его, лорд Дигори и леди Полли тихонько кивнули друг другу. Однажды, в другом мире, у них на глазах умерло солнце, поэтому они сразу поняли, что и это солнце умирает. Оно было втрое… нет, в двадцать раз больше обычного и тёмно-тёмно-красное. Лучи его упали на гиганта Время, и он тоже сделался красным, и всё пространство безбрежных вод сделалось как кровь.

Взошла луна, совсем не там, где положено, очень близко от солнца, и тоже казалась красной. Языки пламени потянулись к ней от солнца, словно змеи или усы багрового огня. Солнце было как спрут, оно будто пыталось притянуть к себе луну огненными щупальцами. Наверное, оно и притянуло: луна двинулась, сначала медленно, потом всё быстрее, быстрее, пока языки пламени не сомкнулись вокруг неё и не стали огромным шаром, подобным горящему углю. Громадный кусок огня отвалился от него и упал в море, а облако пара поднялось вверх.

И Аслан сказал:

– Пусть наступит конец.

Гигант бросил рог в море, потом протянул руку – она казалась совсем чёрной и тянулась на тысячи миль, через всё небо, пока не дотянулась до солнца, – взял солнце и сжал его, как апельсин. И тут же наступила полная тьма.

Все, кроме Аслана, отпрыгнули назад, словно ошпаренные резким студёным ветром. Края двери покрылись льдом.

– Питер, Верховный король Нарнии, – сказал Аслан, – закрой дверь.

Дрожа от холода, Питер наклонился в темноту и потянул дверь, отчего она заскрипела по льду, потом довольно неловко (потому что за несколько секунд руки его посинели и онемели) вынул золотой ключ и запер её.

Всё, что они видели за дверью, было удивительным, но ещё удивительнее было увидеть тёплый дневной свет, голубое небо, цветы под ногами и смех в глазах Аслана.

Он быстро обернулся, припал к земле, хлестнул себя хвостом и бросился вперёд, на запад, как золотая стрела, крикнув через плечо:

– Дальше вверх и дальше вглубь!

Но разве мог кто-то за ним угнаться? И они потихоньку направились следом.

– Итак, – сказал Питер, – ночь пала на Нарнию. Люси, ты плачешь? Когда мы все здесь и Аслан ведёт нас?

– Не останавливай меня, Питер, – ответила Люси. – Аслан не стал бы. Я знаю, я уверена, тут нет ничего дурного – оплакивать Нарнию. Подумай обо всех, кто остался – мёртвый, замёрзший – там, за этой дверью.

– Я надеялась всей душой, – сказала Джил, – что она будет всегда. Наш мир не может. Я думала, Нарния может.

– Я видел её рождение, – промолвил лорд Дигори. – Не думал, что доживу и увижу её смерть.

– Государи, – сказал Тириан, – леди правы, что плачут. Я плачу и сам. Я видел, как умирала моя мать. Какой мир, кроме Нарнии, я знал? Не стойкостью, но великой неучтивостью было бы не оплакать её.

Они пошли прочь от двери, от гномов, всё ещё сидевших кружком в своем воображаемом хлеву. Они шли, говорили о старых войнах, о днях мира, о древних королях и всей славе Нарнии.

Псы бежали рядом, но говорили мало – нужно было всё обнюхать. Они бегали кругами взад-вперёд и нюхали, нюхали, пока не начали чихать. Вдруг что-то их взволновало и они заспорили:

– Да, это он.

– Нет, не он.

– Я об этом и говорил – каждый почует.

– Убери-ка нос, дай я понюхаю.

– Что там, двоюродные братья мои? – спросил Питер.

– Тархистанец, государь, – в один голос пролаяли псы.

– Где же? Покажите! Как бы он ни встретил нас, мы будем ему рады.

Псы бросились вперёд, потом примчались назад, причём так быстро, будто от этого зависела их жизнь, и с громким лаем сообщили, что это действительно тархистанец. (Говорящие псы, совсем как обычные, ведут себя так, словно всё, что делают, невероятно значительно.)

Друзья последовали за псами. Молодой тархистанец, сидевший под каштанами у чистого ручья – это был Эмет, – тут же встал и, церемонно поклонившись, сказал Питеру:

– Сударь, я не знаю, друг вы мне или враг, но и то и другое – честь для меня. Разве не сказал поэт, что доблестный друг – величайший дар, а доблестный враг – дар не меньший?

– Сударь, – ответил Питер, – есть ли нужда нам враждовать?

– Расскажите, кто вы и что с вами случилось, – попросила Люси.

– Наверное, это долгий рассказ. Давайте попьём и присядем, – пролаяли псы. – Мы совершенно выдохлись.

– Ещё бы, мчались всю дорогу сломя голову, – сказал Юстас.

Итак, люди уселись на землю, собаки с шумом напились из ручья и тоже уселись, часто дыша и свесив языки, и только Алмаз остался стоять, полируя рог о белую шкуру.

Глава пятнадцатая. Дальше вверх и дальше вглубь!

– Знайте, о доблестные короли, – начал тархистанец, – и вы, о леди, чья красота озаряет Вселенную: я Эмет, седьмой сын Харфы-тархана из города Ташбаана, что к западу от пустыни. Я пришёл в Нарнию позже многих, отряд наш в двунадесять и девять копий вёл Ришда-тархан. Услышав впервые, что поход наш на Нарнию, я возликовал, ибо много слышал о вашей стране и жаждал встретиться с вами в битве, но едва узнал, что мы должны вырядиться торговцами (какой позор воину и сыну тархана!), что мы должны лгать и хитрить, радость покинула меня. Только худшее было впереди – нам велели прислуживать обезьяне. Обезьяна же объявила, что Аслан и Таш – это одно, и мир потемнел в моих очах, ибо с детства я служил богине с великим желанием познать её глубже и, быть может, когда-нибудь взглянуть ей в лицо. Но имя Аслана было мне ненавистно.

Вы видели, нас собирали перед лачугой с соломенной крышей, ночь за ночью, и разжигали огонь, потом обезьяна выводила из лачуги кого-то на четырёх ногах, но разглядеть его я не мог. Все люди и все звери кланялись ему и воздавали почести. Мне казалось, что обезьяна обманывает Ришду, ибо то, что выходило из хлева, не было ни Таш, ни каким другим богом. Я стал внимательно наблюдать за тарханом и слушать каждое его слово и понял, что он тоже не верит. Он верил в Таш не больше обезьяны, ибо, если бы верил, как посмел бы насмехаться над ней?

Когда глаза мои открылись, великий гнев обуял меня. Я дивился, почему истинная Таш не поразит нечестивцев небесным огнём. Собрав свою волю, спрятав свой гнев и сдержав свой язык, я ждал, чем всё это кончится, однако прошлой ночью обезьяна не вывела жёлтое существо, заявив: кто хочет взглянуть на Ташлана (они соединили два имени, будто это одно), те должны по одному войти в лачугу. И я сказал себе: «Несомненно, это новый обман». Когда кот зашёл и выскочил, безумный от страха, я снова сказал себе: «Воистину Таш явилась. Они позвали её без ведения и веры, и вот она среди нас и отомстит за себя». И хотя сердце моё от ужаса перед величием Таш ослабело, желание моё было превыше страха, и я унял дрожь, сжал зубы и решился взглянуть в лицо Таш, хотя бы это и стоило мне жизни. Я вызвался войти в хлев, и тархан, хоть и против воли, пустил меня.

О чудо! Ступив за дверь, я увидел ясный солнечный свет, как сейчас, хотя снаружи всё казалось черно. Но дивился я не более мгновения, ибо тут же пришлось защищаться. Едва я увидел одного из наших людей, замысел тархана и обезьяны стал мне ясен: его поставили здесь убивать всякого, кто войдёт, если это будет не посвящённый в их тайну. Значит, человек этот тоже лжец и насмешник и не слуга Таш, и я с великой охотой сразил негодяя и выбросил его тело за дверь.

Потом, оглядевшись, я увидел небо и просторные земли. Сладостное благоухание коснулось меня, и я сказал: «Клянусь богами, это дивное место. Наверное, я в стране Таш». И я пошёл искать её в этом удивительном краю.

Так я шёл среди трав, цветов и благоуханных деревьев, как вдруг на узкой тропинке меж скал навстречу мне выпрыгнул огромный лев, быстротою подобный страусу. Он был велик, как слон, с гривой, как чистое золото, и, как золото, расплавленное в печи, сверкали его глаза. Он был страшнее, чем огнедышащая гора Лагур, и красота его превосходила всё в этом мире, как роза превосходит прах пустыни. Я пал к его ногам с единственной мыслью: «Пришёл мой последний час, ибо лев, достойный всяческих почестей, узнает, что я всю жизнь служил Таш, а не ему. И всё-таки лучше видеть льва и умереть, чем быть Тисроком всего мира и не видеть его». Но Славный коснулся языком моего лба, склонив золотую голову, и сказал: «Радуйся, сын». Я же ответил: «Увы, повелитель, я не сын тебе, но слуга Таш». И он сказал мне: «Дитя, всё, что ты сделал для Таш, я зачту в службу мне». Тогда ради моей великой мечты о мудрости и знании я преодолел свой страх и спросил Славного, и сказал: «Владыка, правду ли говорила обезьяна, что ты и Таш – одно?» Лев зарычал так, что земля содрогнулась, но гневался он не на меня. «Это ложь. И не потому я принял твоё служение, что мы одно, а потому, что мы противоположны; я и она столь различны, что, если служение мерзко, оно не может быть мне, а если служение не мерзко – не может быть ей. Итак, если кто-то клянётся именем Таш и держит клятву правды ради, мной он клянётся не ведая, и я вознагражу его. Если же кто совершит злое во имя моё, пусть и говорит он: «Аслан», – Таш он служит, и Таш примет его служение. Понял ли ты, дитя?» И я ответил: «Владыка, тебе ведомо, сколько я понял». И ещё я сказал, как побуждала меня истина: «Я ведь искал Таш во все дни мои». – «Возлюбленный сын мой, – сказал мне Славный, – если б не ко мне ты стремился, то не искал бы так долго и верно. Каждый находит то, что ищет на самом деле».

И он дохнул на меня, и снял дрожь с моего тела, и принудил меня подняться на ноги. А потом сказал, что скоро мы встретимся, велел идти дальше вверх и дальше вглубь и как вихрь, как золотой ураган умчался прочь. С тех пор, о короли и леди, я бреду в поисках его, и блаженство моё так велико, что ослабляет меня подобно ране. Это величайшее чудо, что он назвал возлюбленным меня, который был как пёс…

– А? Что? – встрепенулся один из псов.

– Сударь, – ответил Эмет, – это оборот речи, принятый у нас в Тархистане.

– Что-то мне не нравится такой оборот, – заметил пёс.

– Он не хотел сказать ничего плохого, – вмешался старший пёс. – В конце концов, мы зовём своих щенков мальчишками, когда они плохо себя ведут.

– Точно, – согласился первый пёс, – или девчонками.

– Ш-ш, – сказал старший пёс. – Это нехорошее слово; не забывай, где находишься.

– Смотрите! – неожиданно воскликнула Джил.

К ним робко приближалось приятное четвероногое создание серебристо-серого цвета. Они секунд десять смотрели на него, прежде чем пять или шесть голосов разом воскликнули: «Да это же старина Лопух!» Они никогда не видели его при дневном свете, без львиной шкуры, и узнать его было трудно. Он стал самим собой – замечательным осликом с мягкой серой шёрсткой и милой и честной мордой, и если б вы его увидели, то сделали бы то же, что Люси и Джил: бросились к нему, обняли, поцеловали в нос и погладили уши.

Они спросили, где он был, и Лопух рассказал, как вошёл в дверь вместе со всеми, но держался поодаль, а главное – подальше от Аслана. Увидев настоящего льва, он так устыдился всей этой чепухи с переодеванием, что не смел в глаза никому взглянуть, но когда все его друзья отправились на запад, пощипал травки («В жизни не пробовал такой вкусной травки»), набрался смелости и пошёл за ними.

– Что же делать, если я и вправду встречусь с Асланом? Честное слово, не знаю! – сказал Лопух в заключение.

– Когда вправду встретишься, всё будет хорошо, вот увидишь, – заверила его Люси.

И все пошли вперёд, к западу, потому что им казалось, что именно туда позвал Аслан, когда крикнул: «Дальше вверх и дальше вглубь!» Множество других существ шли потихоньку туда же, и никому не было тесно на широкой равнине среди трав.

По-прежнему казалось, что очень рано и воздух по-утреннему свеж. Иногда они останавливались, смотрели вокруг – и потому, что было уж очень красиво, и потому ещё, что чего-то никак не могли понять.

– Питер, – спросила Люси, – как ты думаешь, где мы?

– Не знаю, – сказал Верховный король. – Что-то мне это напоминает, только название забыл. Может, мы тут были на каникулах, совсем маленькими?

– Отличные, наверное, были каникулы, – заметил Юстас. – Готов поспорить, такой страны в нашем мире нет. Смотрите, какие цвета! Такой синевы у нас не бывает.

– А это не страна Аслана? – спросил Тириан.

– Та, что на вершине горы за восточным краем света? Не похоже, – сказала Джил. – Там я была.

– Мне лично кажется, – заметил Эдмунд, – она похожа на что-то в Нарнии. Поглядите на эти горы впереди и снежные вершины за ними – правда, похожи на те, что мы видели из Нарнии?

– Похожи, – согласился Питер, – только больше.

– А по-моему, не очень, всё-таки не как в Нарнии… – усомнилась Люси. – Хотя… смотрите!

Все остановились и посмотрели в ту сторону, куда она показывает.

– Эти холмы, зелёные, а за ними голубые – совсем как на юге Нарнии.

– Точно! – воскликнул Эдмунд. – Удивительно похожи. Смотрите, это гора с двойной вершиной, а вон там – перевал в Орландию.

– Нет, всё-таки не похожи, – сказала Люси. – Они ярче, дальше и больше походят… ой, не знаю.

– Больше походят на настоящие, – мягко подсказал лорд Дигори.

Неожиданно орёл Дальнозор расправил крылья, взмыл в воздух и, сделав круг, опустился на землю.

– Ваши величества! Мы все ослепли. Только сейчас начинаем понимать, где находимся. Сверху я видел всё – Этинсмур, Биверсдам у Бобровой плотины, Великую реку. И Кэр-Параваль, как прежде, сияет на берегу Восточного моря. Нарния не умирала. Это Нарния.

– Как же так? – удивился Питер. – Аслан сказал, что мы никогда не вернёмся в Нарнию.

– Мы ведь сами видели – она умерла, и солнце погасло, – сказал Юстас.

– И всё здесь не такое, – добавила Люси.

– Орёл прав, – сказал лорд Дигори. – Знаешь, Питер, когда Аслан сказал, что вы не вернётесь в Нарнию, речь шла про ту Нарнию, а она была не настоящая. Понимаешь, та Нарния имела начало и конец, была лишь тенью, лишь оттиском настоящей Нарнии, этой, вечной. Ведь и наш мир – Англия и всё остальное – тоже тень или оттиск чего-то в настоящем мире. Тебе не было нужды оплакивать Нарнию, Люси. Всё самое важное в старой Нарнии, все дорогие создания – всё перешло через дверь в Нарнию настоящую. Они, конечно, стали немножко иными: ведь настоящая вещь отличается от своей тени, как жизнь – от сна.

Эти слова и сам его голос потрясли как звук трубы, а потом он тихо прибавил, как бы про себя:

– Всё это есть у Платона, всё у Платона… Боже мой, чему их только учат в этих школах!

Старшие дети рассмеялись. В другом мире, давным-давно, когда борода его была не золотой, а седой, они слышали от него эти самые слова. Лорд Дигори понял, отчего они смеются, и рассмеялся сам, но скоро все вновь стали серьёзными, потому что, вы знаете, от такого удивительного счастья делаешься серьёзным. Оно слишком прекрасно, даже для шутки.

Трудно объяснить, как сильно отличалась от Нарнии эта залитая солнцем страна, так же как трудно было описать вкус плодов. Попробую объяснить. Представьте себе, что вы в комнате, окно которой выходит на чудесный морской залив или на зелёную речную долину, а на противоположной стене висит зеркало. Когда отворачиваетесь от окна, вы видите в зеркале и море, и долину; в каком-то смысле они те же самые и в то же время другие – глубже, удивительнее, словно отрывок из повести, которую вы никогда не читали, но очень хотите узнать. Вот так отличалась старая Нарния от новой. Новая была гораздо весомей: каждый камень, цветок или кустик травы казался как-то значительнее. Я не могу описать это лучше; если вы окажетесь там, то поймёте, что я имею в виду.

Единорог выразил то, что чувствовали все: ударил копытом оземь, заржал и воскликнул:

– Наконец-то я дома! Вот моя настоящая родина! Эту страну я искал всю жизнь, хоть и не знал о ней прежде! Мы любили нашу Нарнию только за то, что иногда она походила на эту. Го-го-го! Дальше вверх, дальше вглубь!

Он тряхнул гривой и понёсся вперёд – галопом единорога, и в нашем мире мгновенно скрылся бы из глаз. А тут случилось нечто очень странное: все побежали за ним и с изумлением обнаружили, что не отстают. Да-да! И не только люди и псы, но даже маленький толстый Лопух и коротконогий гном Поггин. Ветер бил в лицо, словно они мчались в открытой машине; земля убегала назад, как за окном скорого поезда. Они бежали всё быстрее и быстрее, но никто не устал и никто не задохся.