Читать книгу "Исторические повороты культуры: сборник научных статей (к 70-летию профессора И. В. Кондакова)"

О. В. Лысикова. Книжная культура эпохи Александра I

Литература чутко отражает изменения, происходящие во всех сферах общественной жизни. Литературные салоны и кружки 1820-х гг. сыграли заметную роль в формировании художественно-эстетических вкусов публики, расширили социальную среду проникновения идей свободомыслия. Если на полях сражений формировался героический дух эпохи, то в салонах, кружках и гостиных закладывался и с течением времени реализовывался нравственный, эстетический и интеллектуальный потенциал их вдохновителей и посетителей. Первая четверть XIX в. изобиловала салонами, литературными гостиными, кружками, к которым предъявлялись два требования: постоянство места и периодичность встреч. Салонные дискуссии находили продолжение в посещении публичных лекций университетских профессоров, мерзляковских чтений. В 1820-е гг. литературный салон приобрёл значение своеобразного стилистического кода эпохи.

Дворянские семейные библиотеки первой четверти XIX в. были схожи по качественному составу. Французские офицеры, вошедшие в осаждённую Москву, были поражены количеству и качеству наименований книг из частных библиотек, непременными составляющими которых являлись произведения Вольтера, Руссо, Монтескье, Ларни, Шенье. Каждая книга представляла собой реликвию, к ней сохранялось отношение как к раритету: она передавалась по наследству вместе с семейным архивом, домом-усадьбой, утрата была равносильна невосполнимому горю. Так, К. Ф. Рылеев глубоко сожалел о потере собственной библиотеки во время петербургского наводнения 1824 г. Книга в своём материальном существовании и содержательной стороной находилась в тесном личном контакте с читателем, являясь неотъемлемым атрибутом повседневного быта.

Книга выполняла функцию связующего звена между писателем и читателем. Наблюдалось всеохватывающее и восторженное поклонение поэту, сочинителю. Способности многих из них в силу общественного мнения переоценивались и имена быстро забывались. Общественное мнение возводило художника на Парнас и также скоро свергало его оттуда. В отличие от 1830-х гг., когда искусство печатного слова сделалось ремеслом прозаика, поэта, публициста и стремительно профессионализировалось, становясь одним из множества способов зарабатывания на жизнь, в первой четверти XIX в. многие литераторы представали перед читающей публикой в качестве дилетантов и не стыдились этого. В 1833 г. в черновом варианте официального прошения на издание политической газеты А. С. Пушкин не без основания писал: «Могу сказать, что в последнее пятилетие царствования покойного государя, я имел на все сословие литераторов гораздо более влияния, чем министерство (просвещения – О. Л.), несмотря на неизмеримое неравенство средств»[352]352
  Анненков П. В. А. С. Пушкин в Александровскую эпоху. – СПб.: Тип. М. Стасюлевича, 1874. С. 83.


[Закрыть]. В справедливом суждении поэта кроме прочего звучит гордость человека де-юре и де-факто «неблагонадежного», вопреки всему приобретшего весомый авторитет среди российских литераторов и читателей разных поколений и политических убеждений. «Сословие» литераторов включало в себя поэтов, прозаиков, публицистов, журналистов, критиков как профессионалов, так и дилетантов, широкий пласт общественных деятелей, представителей искусства и офицерства – всех тех, кто в значительной степени формировал общественное мнение и художественно-литературные вкусы публики. Они руководствовались главным соображением реализовать, продемонстрировать благодарным читателям свой поэтический дар, что стимулировало деятельность литературных салонов и обществ, придавало социальную значимость журнальной полемике и критике, эпиграммам и эпистолярным сочинениям, делало чтение книг в домашнем кругу привычным.

Печатное слово оказывало значительное воздействие на развитие общественной мысли, привносило много нового в сознание человека данной эпохи. Вокруг проблем, представленных на всеобщее обозрение, разворачивалась не только журнальная, но и общественная полемика, например, вокруг «Новой Элоизы» Ж. – Ж. Руссо, «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина. Известны положительные отзывы на труд Н. М. Карамзина А. И. Тургенева, К. Ф. Рылеева, критический – Н. М. Муравьева. «Все, кто нападали на «Историю…», – справа и слева, – уже были ее читателями, они осуждали автора, но свои собственные выводы строили на его материале. Более того, именно факт появления «Истории…» воздействовал на течение их мысли. Теперь уже ни один мыслящий человек России не мог мыслить вне общих перспек тив русской истории»[353]353
  Лотман Ю. М. Поэзия Карамзина // Лотман Ю. М. Избранные статьи: В 3 т. – Таллин: Александра, 1992. Т. 2. С. 220.


[Закрыть]. Вместе с Н. М. Карамзиным в русской культуре была поставлена проблема «человек и общество», связанная с углублением чувства личности, выходящая за рамки литературы и нашедшая своё отражение в общественной мысли. Художественное печатное слово, направленное на поиск гармонии в обществе, изменяло представления о существующих порядках, о роли человека в обществе и государстве, предлагая новые темы размышлений. Заслуга Н. М. Карамзина для своего времени велика и неоценима: он провозгласил во всеуслышание, что богатство языка доказывает богатство мыслей и с целью приумножения этого дара необходимо развивать язык и словесность как путь к народному просвещению. Будучи человеком своего времени, он не скрывал своего мнения, не был приверженцем «интеллектуального молчания». Н. М. Карамзин дерзал дискутировать с Александром I об основах российского самодержавия, заступаться за А. С. Пушкина и П. А. Вяземского, обнародовать свою позицию по внутриполитическим («Записка о старой и новой России») и международным («Мнение Русского Гражданина») вопросам. Если литература помогает раскрыть духовное содержание эпохи, то Александровское царствование сделалось неотъемлемым от мировоззрения Н. М. Карамзина.

Образованию, получаемому русским дворянином в начале XIX в., было присуще крайняя разносторонность при отсутствии достаточной глубины по отдельным отраслям знания. В силу этого, как отмечает Э. Е. Рожкова, была слабо развита профессиональная дифференциация читателей[354]354
  Рожкова Э. Е. Газеты, издававшиеся Московским университетом в начале XIX в., их роль в культурной и научной жизни Москвы // Вестник Московского университета. Сер. 10. 1985. № 4. С. 25.


[Закрыть]. Характер изданий полностью соответствовал вкусам и уровню образования читающей публики, нарождающаяся профессиональная журналистика в свою очередь культивировала взгляды, интеллектуальные потребности и нормы поведения читающей публики. В Петербурге, Москве расширялась сеть официальных газет, в провинции – университетских и крупных торговых центрах – частных изданий. К началу 1820-х годов выходило 20 газет. В 1811–1813 гг. «Северная почта или новая Санкт-петербургская газета» имела 2–3 тысячи подписчиков. Количество подписчиков «Русского инвалида» возросло с 800 человек в 1813 г. до 4 тысяч в 1821 г[355]355
  Станько А. И. Русские газеты первой половины XIX в. – Ростов н/Д: Издво Рост. ун-та, 1969. С. 13.


[Закрыть]. Специальным рескриптом министерства внутренних дел губернаторам, предводителям дворянства, земским исправникам и городничим предписывалось привлекать официальных и частных лиц как к участию в газете «Северная почта», присылая в редакцию материалы о местных событиях, так и к подписке на неё. Увеличение издания книг и журналов исторической тематики отражал рост общественного интереса к познанию отечественной истории. Разнообразный по содержанию исторический материал размещался на страницах журналов «Сын отечества» Н. И. Греча в 1812–1825 гг., «Отечественные записки» П. И. Свиньина в 1818–1830 гг., «Северный архив» Ф. В. Булгарина в 1822–1828 гг., «Сибирский вестник» Г. – И. Спасского в 1818–1824 гг. Занимавшийся историей декабрист А. О. Корнилович, напечатавший в 1822–1824 гг. в «Северном архиве» собранные им исторические материалы, вместе с В. Д. Сухоруковым в 1824 г. издал исторический альманах «Русская старина». Редактируемый профессорами Московского университета П. А. Сохацким и М. Г. Гавриловым «Исторический, статистический и географический журнал» содержал множество заметок по русской общественно-политической мысли первой половины XIX в.

Потребность в чтении, его характер становились выразительной чертой времени – эпохи созидания новой общественной, философской, политической мысли и смены приоритетов в общественном, научном, художественном сознании. А. И. Кошелев вспоминал о своём юношеском увлечении: «Я сильно полюбил чтение, так к нему пристрастился, что матушка отнимала у меня книги»[356]356
  Записки А. И. Кошелева // Русское общество 40–50-х годов XIX в. – М.: Изд-во МГУ, 1991. Ч. 1. С. 46.


[Закрыть]. Нарочито подчёркнутое серьёзное отношение к чтению делало его не просто видом деятельности, а работой. Окружающие подмечали у С. П. Жихарева такую черту как трудолюбие: «Говорят, что он не может ни минуты оставаться праздным, – не пишет, так читает»[357]357
  Мильчина В. «Печатный лист им кажется святым…» // Литературное обозрение. 1983. № 5. С. 92.


[Закрыть]. Глубокое, увлечённое, доверительное отношение к книге, печатному слову объясняется тем, что оно являлось результатом общего творчества, общих усилий образованных и просвещённых людей, подавляющей частью являвшихся литераторами-любителями. Однако книга не возводилась в абсолют: «Книги образуют ум; но одни они ума не вос полняют»[358]358
  Дело А. В. Поджио // Восстание декабристов. Документы. – М.: Госполитиздат, 1954. Т. 11. С. 42.


[Закрыть]. Восхищение героями полюбившихся произведений, воспроизведение стиля их поведения, копирование характеров до мельчайших деталей ввели фактор чтения, «книголюбия» в сферу важнейших предпосылок формирования образа мыслей, расширения кругозора, развития эрудиции молодого поколения дворянства. Ю. М. Лотманом отмечается заметное постоянство как осознанных, так и бессознательных попыток сделаться «русским маркизом Позой» со стороны Н. М. Муравьёва, И. Д. Якушкина, А. С. Пушкина, П. Я. Чаадаева[359]359
  Лотман Ю. М. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII-начало XIX века). – СПб.: Искусство – СПБ., 1994. С. 132; Зыкова Г. В. О позе «педанта» в русской литературе I четверти XIX в.: В. Г. Анастасевич // Лица: Биографический альманах. М. – Л., 1994. № 4. С. 32.


[Закрыть]. В это время формируется тип человека экзальтированного, красноречивого и увлекающегося, с романтическим мировоззрением, склонностью к «позе». С одной стороны, такое поведение диктовалось литературными образцами, с другой – они сами являлись объектами литературного отображения: К. Ф. Рылеев, В. К. Кюхельбекер, М. А. Бестужев, А. И. Одоевский, Е. П. Оболенский, Д. И. Завалишин, М. П. Бестужев-Рюмин, А. И. Якубович[360]360
  Бокова В. Апология декабризма // Континент. 1994. № 4 (82). С. 174.


[Закрыть]. Каждый член Союза благоденствия должен был убеждать читающую публику в том, что сила и прелесть литературных сочинений состоит не в созвучии слов и высокопарности мыслей, не в ясности изложения, а «в живости писаний, в приличии выражений, а более всего в непритворном изложении чувств высоких и к добру увлекающих»[361]361
  Избранные социально-политические и философские произведения декабристов. – М.: Политиздат, 1951. Т. 1. С. 270.


[Закрыть]. Художественное слово реально изменяло взгляд на действительность, своей силой и постоянством воздействуя на мировоззрение человека.

Переписка А. С. Пушкина, В. К. Кюхельбекера, А. А. Дельвига, И. И. Пущина, П. Я. Чаадаева, В. А. Жуковского, И. И. Дмитриева, Л. С. Пушкина, семьи Карамзиных обнаруживает колоссальную роль, придаваемую ими возможности открыто устно и письменно излагать свои взгляды, обсуждать социально-политические проблемы, что в итоге составило ценное общественное приобретение. В частном мнении таких литературных величин как Н. М. Карамзин, В. А. Жуковский, П. А. Вяземский А. С. Пушкин видел решающую роль в формировании взглядов, идеалов, вкусов и чувств читающей публики, о чём в письме от 8 марта 1825 г. к П. А. Вяземскимому рассуждал: «Твоё мнение должно быть законом в нашей словесности»[362]362
  Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 10 т. – Л.: Наука, Ленингр. отд-ние, 1979. Т. 10. С. 68.


[Закрыть]. В другом послании к П. А. Вяземскому А. С. Пушкин в связи с цензурными издержками в отечественной словесности сформулировал насущную проблему влияния литературной деятельности на правительственную политику: «…пора дать вес своему мнению и заставить правительство уважать нашим голосом – презрение к русским писателям нестерпимо; подумай об этом на досуге, да соединимся…»[363]363
  Друзья Пушкина. Переписка: В 2 т. – М.: Правда, 1984. Т. 1. С. 403.


[Закрыть] В 1820-е гг. общественным мнением утверждались и ниспровергались идеалы и корифеи в литературе и искусстве. Современники искренне дорожили своей репутацией, гордились своим добрым именем. По воспоминаниям Л. С. Пушкина старший брат «молвою вообще дорожил и радовался, когда встречал своё имя в иностранных сочинениях и журналах»[364]364
  Пушкин Л. С. Биографическое известие об А. С. Пушкине до 1826 года // Друзья Пушкина. Переписка. С. 103.


[Закрыть].

Личность поэта занимала в общественном сознании 1820-х гг. весьма почётное и высокое место: его взгляды, нашедшие выражение в творчестве, если не разделялись читающей публикой, то во всяком случае получали широкую известность, прямо и опосредованно влияли на общественное настроение, вызывали полемику по вопросам просвещения, литературы, искусства, философии и социально-политическим проблемам современности, что составляло характерную черту общественной жизни Александровского времени. 15 сентября 1826 г. М. Я. фон Фок делился своими соображениями с А. Х. Бенкендорфом: «Литераторы, эти провозвестники мнений» пользуются «в настоящее время, влиянием больше, чем когда-либо…»[365]365
  Петербургское общество при восшествии на престол императора Николая по донесениям М.Я. фон Фока – А. Х. Бенкендорфу // Русская старина. 1881. Кн. 11. С. 538.


[Закрыть].

Культурным знамением Александровского царствования, художественным эквивалентом эпохи стал романтизм. А. А. Бестужеву принадлежит высказывание: «Мы живём в веке романтизма, во-первых. Мы живём в веке историческом; потом в веке историческом по превосходству»[366]366
  Бестужев А.А. О романе Н. Полевого «Клятва при гробе господнем» // Декабристы: эстетика и критика. – М.: Искусство, 1991. С. 136.


[Закрыть].

Как цельная поэтическая система, направление литературы и мысли романтизм характеризуется повышенным драматизмом действия, зрелищностью и заострённостью политической проблематики, игрой контрастов и патетизмом стиля. К. Ф. Рылеев, соглашаясь с устоявшимся мнением, причислял к романтикам Данте, Тасса, Шекспира, Ариоста, Кальдерона, Шиллера и Гёте[367]367
  Рылеев К. Ф. Несколько мыслей о поэзии. Отрывок из письма к N.N. // Декабристы: эстетика и критика. – М.: Искусство, 1991. С. 423.


[Закрыть]. Русский романтизм более активный и оптимистичный, чем западноевропейский, в начале XIX в. продолжил своё развитие по двум направлениям: «карамзинизм» и гражданская поэзия декабристского круга. В. А. Жуковский, ставший по мнению Г. А. Гуковского, самым глубоким поэтом школы Н. М. Карамзина, называл романтизм «душой»[368]368
  Гуковский Г. А. Пушкин и русские романтики. – М.: Худож. лит., 1965. С. 23.


[Закрыть]. В 1819 г. декабристы предложили ему вступить в тайное общество, но он отказался, оставаясь человеком вне политики[369]369
  Трубецкой С. П. Материалы о жизни и революционной деятельности. – Иркутск: Восточно-Сибирское книжное изд-во, 1983. Т. 1. С. 293.


[Закрыть].

А. Швейцер полагает, что все претензии романтизма к рационалистической традиции «актуальны во все времена возражением против мировоззрения, стремящегоя к чисто логическому самоутверждению… убивающему в человечестве гениальность и энтузиазм»[370]370
  Швейцер А. Культура и этика. – М.: Прогресс, 1973. С. 83.


[Закрыть]. Идеалом романтизма является человек, преимущественно человек вне общества. Как отмечает Г. А. Гуковский, ведущим отличием и вместе с тем основанием романтизма стал «культ свободной личности в её душевной объединённости, примат частного над общим… конкретным над абстрактным»[371]371
  Гуковский Г. А. Пушкин и русские романтики. С. 43.


[Закрыть].

К началу XIX в. в общественном сознании утверждается идея национального государства, продуктивно способствующая «осуществлению идеала культурного государства»[372]372
  Швейцер А. Культура и этика. С. 60.


[Закрыть]. Речи Фихте, Шеллинга, Гегеля были услышаны, идеи восприняты в России: читались не только произведения немецкой прозы и поэзии, но и философские источники. «Любомудры» вслед за немецкими мыслителями ставили национальное чувство в зависимость от разума, нравственности и культуры, тем самым утверждая национальную идею в качестве культурного идеала, способствуя формированию в России идеологии славянофильства. Романтизм получил сво еобразное сращивание с национализмом и идеализмом: первый утверждал и поддерживал авторитет государства и стремление к устойчивому равновесию между государством и обществом, второй вносил элементы морального пафоса, стремления к справедливости и осознания собственной ответственности. Как полагает М. Раев: «Идеализм в России стал философией политической борьбы»[373]373
  Raef M. Te Decembrist movement. New-York, 1966. P. 125.


[Закрыть]. Романтизм оказал значительное влияние на жизненные установки русской дворянской молодёжи: на первый план выдвигается творческая роль выдающейся личности, на общество возлагается ответственность за реализацию её потенциальных способностей. Многие писатели и поэты романтического направления становятся «певцами и летописцами декабризма». В лице декабристов русское общество впервые обнаружило не «государевых, а государственных людей», стремящихся взять на себя свою долю ответственности за будущее общества и государства.

Вяч. П. Океанский, Жан. Л. Океанская

Апокалипсис Андрея Тарковского в контексте русской религиозной философии

В 1984 году, готовясь к съёмкам своего завершающего «Жертвоприношения», Андрей Тарковский, в Англии, во время проведения Сент-Джеймского фестиваля (где были организованы ретроспектива его фильмов, а также выступления перед зрителями на тему «Создание фильма и ответственность художника»), в одной из лондонских церквей произнес своё «Слово об Апокалипсисе». Первая его публикация была около тридцати лет назад во втором номере журнала «Искусство кино» за 1989 год. Публикаторы (В. Ишимов и Р. Шейко) отмечали: «В 1984 году мы были в Лондоне, и в нашем распоряжении оказались магнитофонные записи „Слова об Апокалипсисе“ и ещё двух встреч Тарковского с лондонскими зрителями. Когда он узнал об этом, то передал нам через друзей просьбу – по приезде в Москву снять с этих записей копии и отдать их его сыну. Мы выполнили просьбу Андрея Арсеньевича Тарковского»[374]374
  Тарковский А. Слово об Апокалипсисе // Искусство кино. 1989. № 2.


[Закрыть].

В достойном ряду отечественной религиозно-философской апокалиптики ХХ века: Владимира Соловьёва, Василия Розанова, отца Сергия Булгакова, Николая Бердяева и Даниила Андреева – Апокалисис Андрея Тарковского, безусловно, занимает своё неповторимое и значимое место; скажем более того: он, пожалуй, с тридцатилетней паузой завершает этот ряд.

Ещё Достоевский в «Великом Инквизиторе»[375]375
  О великом инквизиторе: Достоевский и последующие: Леонтьев, Соловьёв, Розанов, Булгаков, Бердяев, Франк. – М.: «Молодая гвардия», 1991.


[Закрыть] (напомним, что в жанровом отношении это внутрироманное повествование атеиста Ивана Карамазова – одного из главных героев «Братьев Карамазовых», сообщённое им в качестве «поэмки, вроде средневековых» брату, иноку Алёше, уходящему из монастыря) обращается к идее возможности нового прихода Мессии – но, исследуя логику сопутствующей этому тотальной тирании, автор прощается с самой идеей и отходит от христианского Откровения – здесь Апокалипсис оказывается как бы отодвинут… За такое, «розовое», христианство Достоевского беспощадно критиковал «пламенный реакционер» и «русский Ницше» – Константин Леонтьев.

Но позднее русские религиозные философы, отталкиваясь от ницшеанства и марксизма, вновь развернулись к Апокалипсису!

Так, на рубеже столетий, поздний Владимир Соловьёв в «Краткой повести об Антихристе»[376]376
  Соловьёв В. С. Краткая повесть об Антихристе // Соловьёв В. С. Смысл любви: Избранные произведения. – М.: Современник, 1991.


[Закрыть] (рассказанной героем его знаменитого диалога «Три разговора» со ссылкой на имя вымышленного автора – монаха, отца Пансофия) изображает в форме апокалиптического пророчества, хотя и языком газетного репортажа, наше время, XXI-й век, где исстрадавшийся человеческий мир готовится к принятию псевдоспасителя и принимает его, в итоге же посрамлённого Вторым Пришествием Христа, напряжённым ожиданием которого проникнуты старообрядческие представления, а сами их носители здесь в позитивном ключе упомянуты автором…

Семнадцать лет спустя, Василий Розанов в форме революционного дневника философа создаёт «Апокалипсис нашего времени»[377]377
  Розанов В. В. Апокалипсис нашего времени. – М.: «Республика», 1990.


[Закрыть], главная мысль которого состоит в том, что от исторического христианства образовались «гигантские пустоты», в которые всё проваливается теперь: и русский мир, и страждущее человечество…

В годы Второй мировой войны отец Сергий Булгаков в парижской эмиграции пишет свой последний академический богословский труд (на основе лекционных курсов в Свято-Сергиевском Богословском Институте) «Апокалипсис Иоанна: опыт догматического истолкования»[378]378
  Булгаков С., прот. Апокалипсис Иоанна (Опыт догматического истолкования). – М.: Православное братство трезвости “Отрада и утешение”, 1991.


[Закрыть]: при всей несомненной экзегетической основательности и глубине духовного драматизма, здесь, в тон эпохальному прогрессизму, имел место так называемый «хилиазм», чаяние лучшего исторического будущего, вера в грядущее тысячелетнее царство на земле со Христом; но это, конечно, был отказ от классической для церковного сознания древней августиновской символической трактовки данного апокалиптического образа, а именно – как времени бытия земной церкви, которое давно уже наступило и продолжается, ещё есть и пока не отнято…

Сразу после второй мировой войны Николай Бердяев (для которого прибежищем был французский Кламар) в последнем религиозно-философском трактате «Истина и Откровение: пролегомены к критике От кровения»[379]379
  Бердяев Н. А. Истина и Откровение: Пролегомены к критике Откровения. – СПб.: Изд-во Русского Христианского гуманитарного института, 1996.


[Закрыть] развернул в тон великим кантовским критикам XVIII века (напомним: чистого разума, практического разума, способности суждения – что уже тогда положило начало триумфальному шествию «просвещённого скептицизма») историческую критику Откровения, якобы, замутнённого мраком позднеантичной эпохи, в которую оно было сообщено человечеству, и требующему своеобразного творческого очищения…

После смерти Сталина в СССР Даниил Андреев пишет знаменитую визионерскую книгу – «Роза мира»[380]380
  Андреев Д. Л. Роза мира. – М.: Мир Урании, 2005.


[Закрыть], где изображаются планетарные перспективы человечества на ближайшие столетия: война и тирания рисуются как два главных зла, однако же, мыслится и их крайне драматическое творческое одоление в нарастающей спиритуальной войне космических сил…

На этом крупном фоне «большого времени» (как именовал этот макрокультурный феномен Михаил Бахтин) тарковская апокалиптология – совершенно своеобразна и ничуть не уступает своим предтечам по глубине исходной захваченности и силе творческой мысли. Однако же, существенны здесь именно эти характерологические особенности, требующие специфического комментария – на чём мы и остановимся ниже.

«Слово об Апокалипсисе» Андрея Тарковского по жанру своему представляет собою речь к верующим слушателям, то есть в известном смысле оно приближается к древнему искусству гомилетики, открытому в древнерусской традиции знаменитой «Речью философа», упоминаемой в «Повести временных лет», а также впервые прозвучавшим в Соборе Святой Софии «Словом о Законе и Благодати» первого русского митрополита Иллариона Киевского.

Но именно здесь у Тарковского, истолковывающего, «что означает Апокалипсис для меня как для художника» – сразу же звучит исходная экзистенциальная оговорка: «Я не слишком привык к выступлениям, подобное которым собираюсь сделать сам, к выступлениям в таком месте, как церковь. Я несколько робею со своими мирскими концепциями… Сам факт моего участия в этом фестивале носит, на мой взгляд, характер вполне апокалиптический. В том смысле, что если б мне несколько месяцев назад сказали, что это возможно, я не поверил бы. Однако последнее время сама моя жизнь складывается несколько апокалиптически, следовательно, и этот шаг вполне естественный и логический».

Мысль Андрея Тарковского построена на продуктивном логическом противоречии, связанном с его декларируемым отношением к символам и интерпретациям. Для него «Апокалипсис – самое великое поэтическое произведение, созданное на земле», а также «феномен, который по существу выражает все законы, поставленные перед человеком свыше». Однако, главное недоразумение видится ему в том, что «Откровение толкуется», «его истолковывают» – согласно же соображению режиссера, «это как раз то, чего… делать не следует, потому что Апокалипсис толковать невозможно», ибо «в Апокалипсисе нет символов», «это образ»; его убеждение состоит в том, что «если символ возможно интерпретировать, то образ – нельзя». «Символ, – утверждает Тарковский далее, – можно расшифровать, вернее, вытащить из него определенный смысл, определенную формулу, тогда как образ мы не способны понять, а способны ощутить и принять. Ибо он имеет бесконечное количество возможностей для толкования. Он как бы выражает бесконечное количество связей с миром, с абсолютным, с бесконечным. Апокалипсис является последним звеном в этой цепи, в этой книге – последним звеном, завершающим человеческую эпопею – в духовном смысле слова».

Между тем, хорошо известно, что согласно философии символа, от Фридриха Шеллинга и немецких романтиков – до русских символистов (Андрея Белого, Вяч. Иванова, Александра Блока, отца Павла Флоренского) и Алексея Лосева, приводимое режиссёром есть именно характерология символа, понятого как динамическое ознаменование трансцендентной целокупности (букв. греч. simbolon – знаки целого). Это тем более впечатляет, что ведь далее Тарковский развёртывает именно символическую герменевтику Апокалипсиса, начиная с кризисологической характеристики современно й эпохи и её синхронического укрупнения до масштабов мировой истории: «Мы живем в очень тяжелое время, и сложности его усиливаются с каждым годом. Хотя, немножко зная историю, мы можем вспомнить, что уже не раз говорилось о приближении апокалиптических времён. Сказано: „Блажен читающий и слушающий слова пророчества сего и соблюдающий написанное в нём; ибо время близко“[381]381
  Апокалипсис святого Иоанна Богослова, 1: 3.


[Закрыть]. Тем не менее, условность времени настолько очевидна, что мы не можем с точностью определить, когда настанет то, о чём пишет Иоанн. Это может случиться завтра, это может случиться через тысячелетие».

Интересно, что Тарковский выступает как раз против феноменалистического буквализма в понимании Откровения: «…в Апокалипсисе очень много точных цифр, дат. Перечисляется число жертв и число праведников. Но, с моей точки зрения, это вовсе ничего не значит, это как бы образная система, которая воспринимается эмоционально. Цифры, какие-то точные моменты важны в ощущении человеческой судьбы, в знании будущего. Объясню примером. Я с детства очень любил книгу „Робинзон Крузо“ – мне всегда ужасно нравилось и возбуждало перечисление того, что было выброшено на берег и что являлось добычей Крузо. Мы живем материализовано, повторяя о существовании пространства и времени. То есть мы живем благодаря наличию этого феномена или двух феноменов и очень чувствительны к ним, потому что они ограничивают наши физические рамки. Но ведь, как известно, человек создан по образу и подобию Божию и, значит, обладает свободой воли, способностью к творчеству. Последнее время – не просто последнее, а довольно длительное…»

Тарковский особо подчёркивает, что «культурный кризис последнего столетия привел к тому, что художник может обходиться без каких-либо духовных концепций… Этим объясняется та бездуховность, которая царит в современном искусстве. Искусство превращается или в какие-то формалистические поиски, или в товар для продажи. Вам не стоит объяснять, что кинематограф находится в пике этого положения, ведь, как известно, он родился в конце прошлого века на ярмарке с целью чистого заработка. Я недавно был в Ватиканском музее. Там огромное количество залов, посвященных современной религиозной живописи. Конечно, это надо видеть, потому что это ужасно. И я не понимаю, почему эти, простите меня, произведения располагаются на стенах такого музея. Как это может удовлетворять людей религиозных и, в частности, церковную католическую администрацию. Это просто поразительно».

Вот, что говорит кинорежиссёр «о современном кризисе», совпадая в своих доводах с классикой кризисологии ХХ века, прежде всего в идее тотального обезличивания – с Мартином Хайдеггером и французскими экзистенциалистами (вероятно, прежде всего – с Сартром): «Мы живем в ошибочном мире. Человек рожден свободным и бесстрашным. Но история наша заключается в желании спрятаться и защититься от природы, которая всё больше и больше заставляет нас тесниться рядом друг с другом. Мы общаемся не потому, что нам нравится общаться, не для того, чтобы получать наслаждение от общения, а чтобы не было так страшно». О «страхе перед будущим» говорит и Элвин Тоффлер в книге «Футурошок» – но он, правда, не утверждает, что эта цивилизация ошибочна…

«Эта цивилизация ошибочная, – говорит Тарковский, – если наши отношения строятся на таком принципе. Вся технология, весь так называемый технический прогресс, который сопровождает историю, по существу создает протезы – он удлиняет наши руки, обостряет зрение, позволяет нам передвигаться очень быстро. И это имеет принципиальное значение. Мы сейчас передвигаемся в несколько раз быстрее, чем в прошлом веке. Но мы не стали от этого счастливее. Наша личность, наша, так сказать, personnalité вступила в конфликт с обществом. Мы не развиваемся гармонически, наше духовное развитие настолько отстало, что мы уже являемся жертвами лавинного процесса технологического роста. Мы не можем вынырнуть из этого потока, даже если бы хотели. В результате, когда у человечества появилась потребность в новой энергии для технологического развития, когда оно открыло эту энергию, то нравственно оно оказалось не готово, чтобы использовать ее в свое благо. Мы, как дикари, которые не знают, что делать с электронным микроскопом. Может быть, им забивать гвозди, разрушать стены? Во всяком случае, становится ясно, что мы рабы этой системы, этой машины, которую остановить уже невозможно».

В этом отношении весьма показательно обращение Тарковского к вершинам русской религиозной философии, весьма глубокомысленно отрефлектировавшей наследие Освальда Шпенглера, резко разводящего культуру и цивилизацию: «Русский философ и историк Николай Бердяев очень тонко заметил, что в истории цивилизации существуют два этапа. Первый – это история культуры, когда развитие человека боле или менее гармонично и основано на духовной основе, и второй, когда начинается цепная реакция, не подчиненная воле человека, когда динамика выходит из-под контроля, когда общество теряет культуру».

Далее обнажается экзистенциальный смысл Откровения: «Что такое Апокалипсис? – задаётся вопросом Тарковский, – как я уже сказал, на мой взгляд, это образ человеческой души с её ответственностью и обязанностями. Каждый человек переживает то, что явилось темой Откровения святого Иоанна».

В Слове кинорежиссёра есть фрагмент, где удивительно сочетаются темы конформизма, раскаяния и безверия, причём – с иллюстративным обращением к наследию Достоевского: «О нашем конформизме. В Откровении Иоанна сказано: „Знаю твои дела; ты не холоден и не горяч! Но как ты тёпл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих“[382]382
  Апокалипсис святого Иоанна Богослова, 3: 15–16.


[Закрыть]. То есть, равнодушие, безучастие приравнивается к греху, к преступлению перед Творцом. С другой стороны: „Кого Я люблю, тех обличаю и наказываю. Итак, будь ревностен и покайся“[383]383
  Апокалипсис святого Иоанна Богослова, 3: 19.


[Закрыть]. Короче говоря, это ощущение человека кающегося, это, в общем-то, начало пути. Такие ощущения приходят к разным людям по-разному и в разное время. Скажем, Достоевский. Существует версия, что это религиозный, православный писатель, который рассказал о своих поисках и о свойствах своей веры. Мне кажется, это не совсем так. Достоевский сделал свои великие открытия только потому, что был первым из тех, кто ощутил и выразил проблемы бездуховности. Его герои страдают оттого, что не могут верить. Они хотят, но они утеряли этот орган, которым верят. Атрофировалась совесть. И с каждым годом Достоевский становился как-то всё более и более понятным, даже модным. Именно за счет того, что эта проблема разрастается все шире и шире. Потому что самое трудное – верить».

Для этого «свободного и счастливого» состояния человеческой самости, согласно Тарковскому, необходимо «бесстрашие», «но далеко не каждый может этим похвастаться». Настоящая мысль лишь в первом приближении более напоминает ницшеанство, чем христианство – хотя весь вопрос тут, может быть, в глубине опыта веры: так, один из современных староверов однажды заметил, что «православный человек ничего не должен бояться – даже самого себя»…

«Каким-то волшебным способом все эти проблемы заключены в Апокалипсисе, – отмечает Тарковский, указывая далее его на глубоко личностное измерение: «Апокалипсис – это, в конечном счете, рассказ о судьбе… Человек сам выбирает свой путь благодаря свободе воли, он не может спасти всех, но может спасти только себя. Именно поэтому он может спасти других. Мы не знаем, что такое любовь, мы с чудовищным пренебрежением относимся сами к себе. Мы неправильно понимаем, что такое любить самого себя, даже стесняемся этого понятия. Потому что думаем, что любить себя – значит быть эгоистом. Это ошибка. Потому что любовь – это жертва. В том смысле, что человек не ощущает её – это можно заметить со стороны, третьим лицом. И вы, конечно, знаете это, ведь сказано: полюби своего ближнего, как самого себя. То есть любить самого себя – это как бы основа чувства, мерило. И не только потому, что человек осознал сам себя и смысл своей жизни, но и потому также, что начинать всегда следует с самого себя».