Читать книгу "Исторические повороты культуры: сборник научных статей (к 70-летию профессора И. В. Кондакова)"

И до сих пор вся этнополитика в РК (а также в ряде других республик) строится на концепте разделенного сообщества и культурной иерархии: «коренной – народ» – «некоренное население». При такой политической практике политоним, т. е. общее политическое имя местного сообщества (сформированного на территории национально-государственного образования) возникнуть не может, и его до сих пор нет. Получается что государственность есть, а граждан на территории этого государственного образования нет, ибо за почти сто лет автономии имени для них не придумали (как и в большинстве других республик) и гражданское сообщество, объединенное общими интересами, общими идеалами и ценностями и общей идентичностью здесь (как и во многих других республиках) так и не сформировалось. Такая ситуация есть вполне естественное следствие политики этнического национализма и отсутствия интеграционной политики, основанной на гражданских идеалах.

Отсутствие последовательной политики гражданской интеграция ведет, что государственность российских республик будет и впредь оставаться только лозунгом, а потенциал конфликтности в местных сообществах останется высоким.

Особая миссия коми народа отражена и в Концепции этнокультурного образования Республики Коми. Приказом Министерства образования Республики Коми от 23.11.2015 № 255 была утверждена «Концепция развития этнокультурного образования в Республике Коми на 2016–2021 годы». Данная концепция является уже второй по счету и, казалось бы, должна строится на понимании того, что Российская нация – это полиэтничное сообщество, объединенное общими гражданскими интересами, общей историй и общими ценностями.

Такое понимание изложено в доктринальных документах, определяющих принципы государственной национальной политики РФ, которые должны воплощаться в жизнь с помощью различных институтов, включая и систему образования.

Но концепция проповедует этноцентричную модель этнокультурного образования, ибо там сказано: «Основой этнокультурного образования является освоение этнической культуры коми народа (курсив наш – Ю.Ш., А.С.) в диалоге с культурами русского и иных этносов, проживающих в Республике» Коми…»[498]498
  Концепция развития этнокультурного образования в Республике Коми на 2016–2021 годы// URL: https://www.komiedu.ru/upload/docs/kontseptsiya_ etnokulturnogo_obrazovaniya.pdf.


[Закрыть].

Однако, исходя из содержания «Стратегии государственной национальной политики Российской Федерации на период до 2025 года»[499]499
  Стратегия государственной национальной политики Российской Федерации на период до 2025 года//Официальный интернет-портал правовой информации//URL: http://www.pravo.gov.ru.


[Закрыть], можно заключить что основой этнокультурного образовании должно быть воспитание у учащихся адекватных представлений о многонациональной природе Российского государства (многонациональном российском народе – российской нации) и исторически сформировавшейся поликультурности республиканских и местных сообществ, воспитание культуры толерантности у учащихся. А главной целью системы этнокультурного образования (вместе с другими образовательными и информационными системами) является формирование представлений о национальном единстве россиян.

Особое внимание в последнее время уделяется языковой политике и практике преподавания этнических языков в России. Для этнических организаций, которые в начале 2000-х гг. переквалифицировались из общественно-политических в общественные, пришлось срочно менять многие основополагающие положения их идеологии, откровенно пропагандирующих идеи этнического национализма и даже культурного расизма (формирование палат республиканских парламентов по принципу крови), именно язык в новой политической реальности стал новой формой идеологии. Этнические идеологи не могли, а часто и не хотели, отказываться от своих прежних политических целей. И в центре их общественной (политической) заботы оказалась борьба за язык, которую они стремились представить как попытку предотвратить «вымирание» народов или хотя бы их языков.

Что касается региональных властей, то практику преподавания этнических языков (языков титульных этнических групп в национальных республиках) они рассматривали как форму проявления лояльности региональных политических институтов к представителям титульной этнической группы. Нетитульное население республик, как правило, более критично оценивало эту практику, и значительная его часть выступала не против демонстрации лояльности ко всем этническим группам и их традициям (включая языковые традиции), но против навязывания культурных ценностей одной этнической группы всем другим.

Между тем для этнических лидеров на местах важно было символически и практически закрепить идею особых прав и особого положения «коренного народа», символически маркируемого ими как «главный народ». Но если есть «главный народ», то, безусловно, его культурные ценности, включая язык, являются обязательными не только для их признания, но и для ориентации на эти ценности, включая обязательное изучение языков титульных групп в российских республиках, даже там, где эти группы в очевидном меньшинстве. Эта практика не только противоречит правам человека, нарушая право на культурную свободу, но провоцирует конфликты, которые разрушаю гражданскую солидарность и гражданское единство в российских регионах.

После того, как В. Путин в Йошкар-Оле в июле 2017 г. высказался против практики принудительно изучения этнических языков (языков титульных этнических групп), казалось, в республиках, где такая практика прочно укоренилась, будут предприняты меры по исправлению ситуации в образовательной сфере. Однако, как показывает опыт Республики Татарстан, Республики Коми и ряда других национально-государственных образований, местные элиты все еще находятся в плену тех принципов этнополитики, которые являются важнейшими элементами этнического национализма. Поэтому прямое указание Президента, похоже, будет сложно реализовать до тех пор, пока гражданское сознание не станет нормой для всех, включая региональные элитные группировки.

Очевидно, что этнический национализм прочно укоренился в сознании региональных политических элит и в реальной практике этнополитики в «национальных» регионах РФ. При этом не менее очевидно, что сегодня самым важным и значимым направлением как региональной, так и федеральной этнополитики должна быть интеграционная политика[500]500
  Гирц К. Интерпретация культур. – М.: РОССПЭН, 2004.


[Закрыть]. Применительно к российским реалиям суть такой политики состоит в формировании и укреплении общероссийской идентичности, гражданской солидарности, гражданского согласия россиян, принадлежащих к разным этническим группам, укоренение в массовом сознании идеи гражданственности[501]501
  Шабаев Ю. П. Садохин А. П. Программа гражданской интеграции: формирование гражданского общества в полиэтнической России.


[Закрыть], а не в последовательной демонстрации культурной отличительности и этнических границ между группами под видом заботы о пропаганде культурного многообразия страны.

И. В. Малыгина. После глобализации: динамика российской идентичности[502]502
  Статья подготовлена при поддержке гранта РГНФ (РФФИ) № 15–03–00797.


[Закрыть]

Тема российской идентичности, которая до последнего времени оставалась областью внимания отдельных ученых и артикулировалась преимущественно в терминологии «кризиса, распада и деградации», сегодня оказалась как никогда востребована научной и публицистической риторикой.

Очевидно, что вопрос об идентичности России актуализировали внешнеполитические события последних лет, которые отчетливо показали: глобальной культуры не случилось. Идея движения к многополярному мировому порядку, основанному на принципах мультикультурализма и толерантности, оказалась одной из величайших иллюзий современности, с которыми мир расстается с большей или меньшей степенью разочарования, а новые «правила игры» в организации мирового порядка вынуждают государства и народы балансировать между неизбежным участием в глобальных процессах и нарастающим стремлением к сохранению культурного суверенитета и идентичности.

Такое неудобное слово «идентичность» в один момент связало в единый узел множество дискурсов, которые давно прорастали в общественном сознании как интуиции, предчувствия, но вдруг стали очевидными, и вновь, уже который раз в истории России, поставили ее в ситуацию культурно-цивилизационного выбора.

Общества с «пограничным типом» культур, к числу которых традиционно относят Россию, в данной ситуации оказываются в особенно трудном положении. Чрезвычайно восприимчивые к внешним влияниям, такие культуры в то же время ревностно оберегают свою самобытность. С этой особенностью связано «столь характерное для них постоянное колебание между двумя полярными тенденциями: охранительной и космополитической, «всемирной отзывчивостью» и «сохранением традиций», сочетание которых и является не только естественным, но и единственно возможным для подобного типа культур динамичным фактором их развития»[503]503
  Багно В. Е. Пограничное сознание, пограничные культуры // Полярность в культуре. Канун: Альманах. СПб., 1996. Вып. 2. С. 420.


[Закрыть]. Эта же особенность, как отмечает И. В. Кондаков, сообщает пограничным культурам интенцию к предельному (глобальному) синтезу «несоединимых крайностей»[504]504
  Статья подготовлена при поддержке гранта РГНФ (РФФИ) № 15–03–00797.


[Закрыть].

Этнокультурная идентичность – сложный социально-психологический феномен, содержание которого включает: осознание индивидом единства с этнонациональным образованием (этносом, нацией) на основе разделяемой культуры (самосознание); глубинное эмоциональное, почти сакральное переживание этого единства (в том числе, речь идет и об эмоциональной памяти народа, которую чаще называют ментальностью); культурные практики манифестации этого единства, как индивидуальные, так и коллективные.

Феномен идентичности формировался исторически как следствие подсознательного стремления человека к преодолению разрыва первоначального синкрезиса, к упорядочению представлений о мире и своем месте в картине мира. С того самого момента, как предчеловек «выпал» из лона природного мира, вся последующая история отмечена и прямо противоположной тенденцией – стремлением человека преодолеть этот разрыв и обрести новые формы единства с окружающим миром. Как заметил Э. Фромм: «мы никогда не свободны от двух противоборствующих тенденций: с одной стороны, выбраться из лона матери, из животной формы бытия в человеческую, … а с другой – возвратиться в лоно матери, в природу, в безопасное и известное состояние»[505]505
  Фромм Э. Пути из больного общества // Проблема человека в западной философии. – М.: Прогресс, 1998. С. 448.


[Закрыть]. Данные стремления человека достигаются в замещенной форме, путем интеграции в ценностно-символическое пространство социума, которым на разных этапах истории оказывались род, этнос или нация.

Таким образом, феномен этнокультурной идентичности во многом удовлетворяет важнейшую потребность человека: охранить естественные связи и «защититься от того, чтобы быть оторванными от природы, матери, крови и почвы»[506]506
  Там же. С. 458.


[Закрыть]. В определенном смысле этнокультурная идентичность – это социально-психологический механизм сохранения синкрезиса или точнее, создания нового, искусственного, «культурного» синкрезиса.

Многочисленные антропологические исследования позволяют утверждать, что уже в рамках архаической культуры человеческие со общества обладали идентичностью, которая содержала в себе значительный этнокультурный ресурс. С полным основанием первой формой культурной идентичности можно назвать тотемизм, закрепленный в культурных формах мифа и ритуала. Тем не менее, достаточно отчетливо обнаруживаемые «извне» культурные особенности на этом этапе не имели актуального значения для внутриплеменной консолидации и идентификации, основу которых в архаических социальных группах составляли, конечно же, отношения родства.

По мере того, как в ходе этногенеза складывалась новая историческая форма идентичности – собственно этническая или этничность, реальное родство в ее структуре постепенно замещалось сакральным ощущением и осознанием единства на основании иных, не родственных признаков. При сохраняющейся значимости «идеи родства», идентификация с этнической группой осуществлялась уже в замещенных, несобственных формах: на основе мифов о генетическом и историческом родстве, общего языка, религии, государственности и др.

Эти трансформации фиксировались, в частности, посредством субъектных самоидентификатов, которые указывали на доминирующие основания идентичности членов этнокультурной группы. Если в архаических родо – племенных сообществах индивиды могли «присваивать» себе наименование родового тотема, или, как это встречалось в племенных образованиях древнейших славян, – имена легендарных или мифических прародителей (например, вятичи или радимичи), – то в условиях этнических сообществ основой для возникновения самоидентификата могла быть языковая общность (на основании которой, например, «словене», владеющие общей речью, противопоставляли себя всем, кто ею не владеет, т. е. «немцам») или конфессиональная; скажем, в России в качестве индивидуального самоидентификата долгое время служило определение «православный», указывая на доминирование религиозного фактора в структуре идентичности личности.

Что же касается национальной идентичности, то эта историческая модификация формируется в результате политических процессов, основная цель которых состояла в культурной унификации полиэтничного населения, проживающего в границах национальных государств. Казалось бы, эта новая историческая форма по определению должна была нивелировать традиционные типы идентичности, и в первую очередь – этническую. Однако в процессе формирования национальных государств складывались не столько иные, сколько дополнительные, расширенные основания социальной консолидации: единое политическое гражданство, общее экономическое и правовое пространство и др. Как результат, национальная идентичность сохраняет в своей структуре и «парадигму родства», и этнокультурные основания социальной консолидации, преломляя их, однако, через призму унифицированной гражданской идентичности. И в этом случае показательным примером «говорящего» самоидентификата может служить термин «советский», который был весьма популярен на определенном историческом этапе развития российского общества и акцентировавший надэтнические, гражданско-политические основания консолидации всех составляющих его народов.

Таким образом, можно зафиксировать наличие некоторых устойчивых закономерностей, чрезвычайно важных для понимания механизмов динамики этнокультурной идентичности на современном этапе: на каждой новой исторической стадии происходит не отмена, а частичная трансформация, адаптация и синтез традиционных и актуальных (приоритетных) идентификационных оснований. Они не просто заменяют старые, но сосуществуют, взаимодействуют, образовывают все более сложные, иерархически организованные системы. В результате в «активе» идентификационных оснований субъектов национальных сообществ оказываются результаты сложившейся иерархической вертикали. Это значит, что во многих случаях люди нормально и, что важно, одновременно живут в двух или нескольких системах этнонациональных координат.

Именно поэтому национальная идентичность носит прецедентный характер и, в зависимости от конкретно-исторической ситуации, может произойти актуализация любого из идентификационных оснований или возникнуть их симультанная комбинация. Такие вариации идентификационных оснований во многом зависят от того, каков характер опасности (неважно – реальной или мнимой), угрожающей целостности «единицы выживания» (Н. Элиас) – национального или этнического образования. Именно поэтому национальная идентичность может проявляться (и проявляется) в самых разных актуальных формах в зависимости от того, какой грани национальной целостности – территориальной, политической, языковой, конфессиональной или иной, – угрожают деформация или разрушение. Наиболее ярко и показательно вся сложность и многослойность структуры национальной идентичности проявляется в феномене национализма, в различных видах и проявлениях которого актуализируются либо архаические родовые, либо этнокультурные, либо политические основания социальной консолидации. Отсюда – многообразие форм проявления национализма: «расовый» (тяготеющий к «чистоте крови»), «лингвистический», «религиозный», «гражданский» и др. Национальная форма этнокультурной идентичности доминировала в структуре социального самоопределения большинства европейских народов на протяжении, по меньшей мере, двух последних столетий. О ее кризисе в рамках научной и публицистической риторики заговорили в связи с глобализационными процессами, которые, в числе прочего, жестко обозначили новые «правила игры» в организации мирового пространства. В современном мире, прежде жестко разделенном границами по национально – государственному принципу, утрачивает силу императив «одна нация – одно государство», некогда провозглашенный Наполеоном и требующий совмещения политических и этнокультурных границ[507]507
  Кондаков И. В. Глобалитет России (к постановке проблемы) // Современные трансформации российской культуры. – М.: Наука, 2005. С. 102.


[Закрыть].

Процесс глобализации значительно ограничил влияние наций (национальных государств и национальных культур), которые становятся все менее адекватными глобальному мировому порядку[508]508
  Нарочницкая Е. А. Национальный фактор в эпоху глобализации // Процессы глобализации: экономические, социальные и культурные аспекты. – М.: ИНИОН РАН, 2000. С. 132.


[Закрыть], утрачивают статус как «единиц выживания», так и «главных действующих лиц глобальных событий»[509]509
  Хантингтон С. Столкновение цивилизаций? // Полис. 1994. № 1. С. 34.


[Закрыть], уступая эти функции военно-политическим блокам, экономическим союзам и т. д. Следствием отмеченной тенденции становится видимое снижение значимости национальных оснований в структуре социальной идентичности индивида.

Кризис национальной идентичности можно охарактеризовать как общемировой тренд современности, но в России он обрел особую остроту, что обусловлено спецификой культурно-исторического и социально-политического развития страны.

Прежде всего нужно вспомнить, что в Российской империи процессы формирования нации-государства не получили достаточного развития и были замещены развитием имперской по своей сути политической структуры. Как результат, формирование общенациональной культуры и соответствующей формы идентичности в России произошло достаточно поздно, и вплоть до конца имперского периода она не имела сколько-нибудь важного значения, а носила, скорее, «факультативный» характер по сравнению с иными основаниями социальной солидарности, прежде всего, конфессиональной. Подтверждением служит уже упоминавшееся отождествление самоидентификатов «русский» и «православный», которые долгое время выступали как смысловые эквиваленты.

Последующая история России тоже, в целом, не способствовала формированию собственно российской идентичности. В советский период в массовом сознании народов Советского Союза (в том числе, русского) доминировало осознание принадлежности к многонациональной общности «советский народ» и соответствующее ему самоназвание «советский», тогда как самоидентификат «россиянин» был, практически, не востребован, а «русский» вообще был «фигурой умолчания».

Это обстоятельство вносит особый драматизм в российский сценарий кризиса идентичности, проявившегося на фоне не просто ослабления авторитета национального государства, а краха такой супердержавы, каким был Советский Союз.

Формирование идентичности новой постсоветской России происходило в очень сложном культурном контексте: «парад суверенитетов», расслоение общества по экономическому признаку и формирование на рыхлом этнокультурном фоне «культуры бедных» и «культуры богатых», поколенческий разрыв, – все эти процессы отнюдь не способствовали укреплению национального единства, но лишь усиливали кризис идентичности.

К перечисленным обстоятельствам осталось добавить аморфное состояние современной отечественной культуры, распад ее ценностно-символического ядра, во многом обусловленные тем, что в течении ХХ века в России дважды происходила радикальная смена культурно – символического кода и оснований социальной солидарности и единства: от системы ценностей, основанной на идеалах православия – к идеалам и ценностям коммунистической идеологии и культуры социализма и затем – к эфемерным принципам свободы и демократии. В условиях отсутствия национальной идеи, концепции цивилизационного и социально-экономического развития государства, но при наличии гласности и свободы слова эти новые для России идеалы, предложенные властью реформаторов, обрели формы культурного плюрализма и нравственного релятивизма, указывающих на глубокий мировоззренческий кризис в обществе, на отсутствие единого, конвенционального культурно – символического кода, а, соответственно, и на отсутствие культурных оснований социальной консолидации и идентичности.

Таким образом, культурный плюрализм, который по оценкам некоторых экспертов является стимулом для развития либеральной государственности и толерантности в странах Европы, в России стал дополнительным фактором реакции распада в обществе[510]510
  Лорд Актон. Принцип национального самоопределения // Нация и национализм. – М.: Праксис, 2002. С. 39–41.


[Закрыть], а, соответственно, и кризиса идентичности.

Но что означает кризис российской идентичности? Отнюдь не ее деградацию и тотальное разрушение. Скорее он свидетельствует о сложных трансформациях, суть которых – в изменении доминирующих оснований в структуре идентичности, результатом которого становится очередной виток усложнение ее контуров и расширения границ.

Поиски новых оснований идентичности оформились в российском обществе в две доминирующие тенденции, по своей сути совпадающие с общемировыми. С одной стороны, – в сторону расширения ее границ и формирования нового наднационального (цивилизационного) уровня в ее структуре; а, с другой – в сторону локализации границ и актуализации локальных, партикулярных оснований идентичности.

В целом – ничего нового для России, всего лишь новый этап обострения традиционного для отечественной культуры и самосознания противоречия между «западничеством» и «славянофильством», или в современной лексике глобализма и антиглобализма[511]511
  Кондаков И. В. Глобалитет России (к постановке проблемы) // Современные трансформации российской культуры. – М.: Наука, 2005.


[Закрыть]. С одной стороны, это тенденция к обретению новой культурно-цивилизационной идентичности и адекватных форм репрезентации России и российской культуры в глобальном пространстве.

Анализируя эту первую тенденцию, важно учитывать, что опыт вхождения России в глобальное пространство уникален, отличен от большинства западных стран. Для нашей страны этот процесс не был поступательным и органичным: после окончания «холодной войны» и падения «железного занавеса» Россия, переставшая быть мощным единым государством, в ее новом государственном статусе оказалась «вброшенной» в глобализирующееся пространство современного мира, где ей предстояло завоевать обосновывать свой мировой статус, обрести новую цивилизационную идентичность или, в лексике И. В. Кондакова, – глобалитет.

Очевидно, что в определении цивилизационно-культурной идентичности Россия, при всем обаянии идей евразийства и «цивилизационного моста» между культурами европейского и неевропейского типа[512]512
  См.: Ахиезер А. Насколько мы разные? // Неприкосновенный запас. 2002. № 6 (26). С. 68–73.


[Закрыть], – исторически тяготеет к западноевропейской модели. Вопрос о европейской идентичности россиян возник не сегодня, а как минимум после петровской реформы, которая, по выражению Г. П. Федотова, поставила Россию «на перекрестке всех великих культур Запада, и создала породу русских европейцев»[513]513
  Федотов Г. П. Письма о русской культуре // Федотов Г. П. Судьба и грехи России: В 2 т. Т. 2. – СПб.: София, 1992. С. 178.


[Закрыть]. Сильнейшее европейское влияние на русскую культуру признавали и другие мыслители, даже такие последовательные защитники ее самобытности, как К. Н. Леонтьев, не без досады заметивший: «Вера у нас греческая издавна; государственность со времен Петра почти немецкая ‹…›; общественность французская, наука до сих пор общеевропейского духа»[514]514
  Леонтьев К. Н. Восток, Россия и славянство // Соч. – М., 1912. Т. 6. С. 350.


[Закрыть]. И добавлял: «Своего у нас – только один национальный темперамент, чисто психический строй»[515]515
  Там же.


[Закрыть].

Еще недавно казалось, кто же усомнится в европейской идентичности России в XXI веке? Но внешнеполитические события последних двух лет показали, что проблема цивилизационной идентичности России (в том смысле, в котором понимал цивилизацию С. Хантингтон: как «наивысшую культурную общность людей и самый широкий уровень культурной идентификации», остается открытой, а появляющиеся объяснительные модели и идентификационные стратегии («Россия – не Европа», «Россия – альтернативная Европа», актуализация евразийской проекции государственного самоопределения), свидетельствуют о том, что цивилизационная идентичность России по-прежнему не сформирована, и говорить о ней следует, вероятно, как о тенденции, не имеющей выраженного вектора.

Вероятно, поэтому второй вектор трансформаций российской идентичности оказался обращенным в прямо противоположную сторону и свидетельствует о глубоко продвинувшихся процессах фрагментации и локализации ее культурных оснований, свидетельствующих, с одной стороны, о тенденции к утрате культурной целостности страны, а, с другой, об актуализации традиционных основ культуры в структуре российской идентичности.

Как отмечает И. В. Кондаков, «российский «антиглобализм» исторически заложен едва ли не в ментальном основании российской цивилизации, в менталитет русского народа»[516]516
  Кондаков И. В. Глобалитет России (к постановке проблемы). С. 107.


[Закрыть] в таких формах, как: идея особого, отличного от европейского, исторического пути; стремление к социальному и культурному «охранению» вплоть до крайних форм консерватизма; противопоставление устойчивости, связи с традицией – западной ориентации на модернизацию и постоянную социокультурную изменчивость; противопоставление русской соборности и коллективизма – западному индивидуализму и т. д.[517]517
  Там же.


[Закрыть]

В целом, явление «антиглобализма» затронуло большинство народов современного мира. Для многих народов осознание принадлежности к определенной этнической группе стало гораздо более важным и надежным средством социальной консолидации и адаптации, чем национально-государственная принадлежность. Однако в России эта тенденция также обрела специфические черты. С одной стороны, это гипертрофированная центростремительность процессов денационализации и этнизации российских народов, которая проявилась в бурном росте этнического самосознания и резком увеличении числа этнических общностей, о котором свидетельствуют результаты последних переписей населения. С другой стороны, время показало, что подобный всплеск этнического самосознания не принес желаемого результата, поскольку был обусловлен не столько возвратом к базовым культурным ценностям традиционных культур этнических сообществ, сколько желанием народов, подогреваемых национальными элитами, как можно скорее установить границы, отгородиться друг от друга. Это позволяет говорить о чрезмерной идеологичности российской версии «этнического ренессанса», в процессе которого «этнический фактор политизировался и стал инструментом борьбы за власть»[518]518
  Костина А. В. Соотношение и взаимодействие традиционной, элитарной и массовой культур в социальном пространстве современности: Автореф. … докт. культ. – М., 2009. С. 33–34.


[Закрыть].

Все эти обстоятельства позволяют утверждать, что подобные формы этнического самоопределения не способствовали утверждению этнической идентичности для большинства народов России, поскольку идентичность предполагает не только манифестацию принадлежности к определенной этнокультурной общности и ее единства, но и отражает процессы глубинного эмоционального, почти сакрального переживания этого единства, как в актуальном, так и в континуальном контекстах.

Сложности этнического самоопределения стали одной из причин «сублимации» попыток обрести утраченное единство в сторону региональных, локальных форм идентичности, обладающих выраженным этнокультурным ресурсом. В этой связи необходимо осмыслить тенденцию, которая четко фиксируется в последние десятилетия – это регионализация российского культурного пространства, его фрагментация. Именно регион и иные локальные территориальные образования сегодня обретают в России статус «единиц выживания», и именно в ценностном пространстве культурной среды региона / локуса/ территории активно формируются новые формы культурной идентичности россиян.

Причинами актуализации локальной идентичности стали, по мнению отечественных этносоциологов, особенности социально-политического реформирования постсоветской России, развитием федеративных отношений, которые, явились уступкой центра национальным элитам республик в условиях серьезного кризиса солидаристских ценностей[519]519
  Кондаков И. В. Глобалитет России (к постановке проблемы). С. 111.


[Закрыть].

Однако не менее важной причиной активного формирования локальных идентичностей является потребность в глубинных ценностных основаниях самоопределения современного человека. Вынужденный «жить глобально», человек сакрализуют свой локальный опыт. Пласт сакрального в идентичности личности в условиях глобализации определен именно локально. Именно здесь находит выражение наиболее личное, глубоко укорененное в человеке. Это сфера, где человек соотносит себя с фундаментальными ценностями, со смыслополаганием и дорогими сердцу источниками своего становления. Именно в этом смысле локальная идентичность может быть рассмотрена как вид сакрального, сохраняющегося при всех возможных изменениях[520]520
  Федотова Н. Н. Мультикультурализм и политика развития // Журнал социологии и социальной антропологии. 2006. Т. 9. № 3. С. 75–109.


[Закрыть].

Культура локальных сообществ содержит в себе мощный идентификационный ресурс. Его сущность заключается в обеспечении индивида базовыми, фундаментальными культурными ориентирами, основанными на местной традиции; в реализации важнейшей потребности человека в укорененности и принадлежности через осознание и сакральное переживание единства с некой значимой для него общностью («и я этой силы частица»); в обеспечении индивидов самобытными образами идентичности, этнически окрашенными способами манифестации уникальности и самобытности культуры, от имени которой он выступает, что в условиях глобализации и стандартизации культуры равнозначно заявлению «я – есть!».

Вместе с тем, актуализация партикулярных оснований идентичности стимулирует тенденцию к фрагментации российского культурного пространства, утрате его целостности и единства, и, соответственно, сдерживает формирование общероссийской идентичности. И здесь кроется опасность, обусловленная ментальным, неотчуждаемым свойством русского народа: все довести до крайней точки, «предельной поляризацией целого, т. е. драматическим расколом, непримиримой конфронтацией и борьбой смысловых полюсов»[521]521
  Дробижева Л. М. О социальных и политических проблемах формирования толерантности // Публичная сфера и культура толерантности. Общие проблемы и российская специфика. – М.: ИС РАН, 2002. С. 23.


[Закрыть].

Результатом становится сосредоточенность на локальной уникальности в отрыве от общего культурного контекста нации, что не только стимулирует тенденцию к фрагментации российского культурного пространства и утрате его целостности, но рождает болезненные формы идентичности – не единство, но одиночество.