Читать книгу "Исторические повороты культуры: сборник научных статей (к 70-летию профессора И. В. Кондакова)"

Исследование И. Гофманом понятия «фрейм» сыграло огромную о роль в мировой социологии и культурологии – открыло новую социологическую реальность как устойчивое порождение социальных взаимодействий, в котором человеческая субъективность может быть описана как составная часть устойчивых, транслируемых и повторяющихся социальных ситуаций, т. е. объективно. Вместе с тем понятие «социальное взаимодействие» так и не было им раскрыто. Характерно, что подавляющее число ситуаций, рассматриваемых И. Гофманом, оценивается по аналогии с театральным действом (хотя он и проводит ряд различий реального социального действия и условного театрального действа). Театрализация же социума носит по И. Гофману односторонний характер: актеры (или акторы) воздействуют на зрительскую «аудиторию».

Рассмотренные подходы к изучению социального взаимодействия макросоциологом Т. Парсонсом и микросоциологами Э. Гидденсом и И. Гофманом отражают наиболее характерную для этих социологий тенденцию сведения процессов взаимодействия (на социетальном уровне или уровне повседневности) к действиям отдельных акторов. При этом остаются следующие невыясненные вопросы: «Чем отличается по своим сущностным структурным характеристикам ситуация взаимодействия от обычного социального действия?», «Как порождаются сами ситуации социального взаимодействия независимо от их участников?», «Как возникают общественно значимые нормы этого взаимодействия?», «Как сочетать в объяснении и построении ситуаций взаимодействия эгоистические интересы акторов и интересы всего общества?», «Можно ли выделить достаточно универсальные ситуации социального взаимодействия, складывающиеся независимо от стихийных намерений акторов и имеющие объективную социально-экологическую значимость?» Ответы на эти вопросы крайне важны для решения, прогнозирования и объяснения многих социальных проблем общества.

Предварительное исследование ситуаций социального взаимодействия позволило сделать вывод о возможности создания теории социального взаимодействия и ее применения в различных сферах социокультурной практики как альтернатива распространенному редукционизму и бихевиоризму в зарубежных исследованиях культуры несмотря на очевидные достижения феноменологической социологии и символического интеракционизма.

Особая роль в развитии дальнейших теоретических исследований феномена социального взаимодействия принадлежит произведениям художественной литературы, представляющими собой уникальные описания как типов личности (персонажей), так и ситуаций взаимодействия, отражающих нужды и чаяния реального человека.

И. Г. Яковенко. Довербальная компонента традиционной культуры

Человек довербальный

В добром, старом фильме «Простая история» снятом в 1960 году, в центре дуэт признанных мастеров советского кино – Нонны Мордюковой и Михаила Ульянова. В фильме запоминается примечательная сцена: Между героями, которых играют актеры, завязывается симпатия, перерастающая во взаимное влечение. В некоторый момент, они наедине. Пришла пора, так сказать, эксплицировать формирующиеся чувства, объективировать их в действиях. Режиссер моделирует рост напряжения. Вот сейчас это произойдет. Но Ульянов не решается на поступок. И тогда героиня Нонны Мордюковой обращаясь к Михаилу Ульянову говорит – «Хороший ты мужик Андрей Егорович. Но не орел».

Как можно было бы развернуть это высказывание председателя колхоза. Культура, к которой мы принадлежим, патриархальная, предполагающая доминирование мужчины и предписывающая ему инициативу в целом ряде ситуаций. Прежде всего, инициативу в отношениях «мужчина – женщина». Это предписание вошло в органику поведения, ожиданий и оценок. Что должен был сделать Андрей Егорович, чтобы ответить ожиданиям героини? Он должен был властно и решительно, привлечь к себе Сашу Потапову и зацеловать ее. И тогда бы счастливая героиня обессилилась, растворилась в неожиданном (а на самом деле давно чаемом) порыве партнера и отдалась Андрею Егоровичу. Вот это был бы «орел».

На контрасте между скудной репликой Саши Потаповой и морем чувств, переживаний и ожиданий, в которое погружает нас режиссер, построена описанная нами сцена. Традиционная культура, в некотором отношении, довербальна, вернее минимально оснащена словами и риторическими практиками. Ее носители не склонны «говорить складно и красиво». Речь идет об исторически первичной, системе восприятия, переживания и действия в мире. Магически целостное, минимально оснащенное словами, осознанными мыслительными процедурами и рефлексивными практиками восприятие мира рождает соответствующий этому способ бытия, коммуникации, форм самовыражения, критериев оценки людей.

Отметим двойственность традиционной культуры. С одной стороны, она самосохраняется. Отсюда, в частности, дистанцированность от «говорунов», отторжение логики и риторики. Тяга и особое, доброе отношение к немногословным, говорящим коряво, «по-нашенски» и насмешливое отношение к записным риторам.

Вспомним добрую иронию по поводу косноязычного Черномырдина и постепенно накапливавшееся в обществе раздражение многословным Горбачевым. Здесь можно вспомнить и о том, что немногословный, говоривший коанами («Оба хуже») Сталин переиграл блестящего оратора Троцкого (а Троцкий говорил часами) и хорошего оратора Карла Радека. В Сталине русский человек узнавал и чувствовал «нашенского», довербального.

С другой стороны – происходит страшно медленное, постепенное, но осознание прагматической ценности тех элементов культуры большого общества, которые находятся в поле зрения традиционного человека. Грамота, четыре действия арифметики, элементы географии. Когда в 70–90 годы XIX века земские учителя убеждали родителей отдавать детей в школу, те отвечали: грамота мальчикам нужна, счет нужен, а дальше «неча», забалуется. Ценность не только среднего, но и высшего образования широкими массами осознается в 60–70 годы ХХ века. По мере формирования человека, хотя бы поверхностно вписанного в культуру, возникает принципиальная возможность движения вглубь культурного пространства. К примеру, феномен переживание талантливой прозы «простым человеком». В ней он узнает себя. Он чувствует именно так, но высказать этого – так, как писатель, не умеет. Из того же ряда тяга простого человека к популистам-демагогам, которые умеют облечь в слова страхи, желания, претензии и надежды простого человека и придать им форму естественного, законного и справедливого.

Носители этого типа культуры достигают вершин выразительности во вневербальных формах художественного творчества. Мы можем вспомнить ряд народных песен, сила и очарование которых в мелодии, ритмическом рисунке, вокальной композиции. Дуэт, сложное, завораживающее многоголосье; все это покоряет слушателя. Не зря однажды (2016 год, город Елец) фестиваль хоровых коллективов был назван «Душа славянского народа, многоголосьем прозвучи». При этом слова песни могут носить подчиненный характер. Могут быть примитивно простыми, либо малоосмысленными для современного слушателя. Главное сообщение поверх слов в выражающем эмоции пласте пения. Это наблюдение касается не только российской песни. Обращающиеся к песням американских негров, музыковеды также фиксируют, что великолепный музыкальный рисунок может сочетаться с элементарным текстом.

Заметим, что в языке простонародья слово «грамотный» шире словарного определения. Грамотный – принадлежащий к «их» культуре: города, господ, начальства, интеллигенции. Вспомним уходящее из языка, неодобрительное «больно грамотный». Традиционная культура давно установила для себя, что чтением, письмом и вырастающей из этого премудростью владеть можно и бывает даже полезно, но в меру. Один из главных идеологов Перестройки – Александр Николаевич Яковлев – родился в ярославской глубинке, в крестьянской семье. С детства он был страстным книгочеем. В мемуарах Яковлев вспоминает, что его мать в какой-то момент забеспокоилась, поскольку в народной среде бытовало убеждение: если постоянно много читать – или ослепнешь, или с ума сойдешь. Самосохраняясь, традиционная культура оберегает своих носителей от чрезмерного погружения в мир культурной альтернативы, поскольку это ведет к потере носителя культуры.

Устойчивое общество, состоящее из двух пластов – людей, принадлежащих культуре большого общества, и людей, функционально безграмотных, тяготеет к сословному членению. При этом люди большой культуры попадают в категорию «начальства», отношение к которому глубоко двойственное. С одной стороны, «начальство» постоянно озабочено тем, чтобы «прижать» простого человека, а в стратегической перспективе – стремится порушить мир вековечной традиции. С другой стороны, существует доверие к «грамотным». Они знают то, чего мы не знаем. И хотя цели их и планы опасны, знания могут быть полезными. Поэтому простой человек, с одной стороны, обманывает, придуривается, моделирует ложное непонимание, уходит от содержательного разговора, если тема этого разговора его не устраивает. Отсюда известное мужицкое присловье: «Оно конечно, что ж, а ежели такое дело, так вот тебе и раз». С другой, – слушает и запоминает, а если надо – переспрашивает и уточняет.

Особое место в этой иерархии занимает феномен православной церкви. Церковь самоосознает себя как носителя высшего, безусловного авторитета и хранителя мировоззренческих моделей, которыми церковь окормляет православных. Иными словами, позиция стада, детей неразумных задана православному народу базовыми основаниями данной идеологии. Традиционно народ подсмеивался над попами, но послушно кивал и верил батюшке, осененному верой и высшим знанием. Библии мужик не читал, но видел ее во время церковной службы и в праздник прикладывался к Библии устами. А батюшка всю Библию превзошел. Заметим, что в России перевод Библии с церковно-славянского на живой русский язык происходил усилиями Российского Библейского общества (основанного в 1813) и встретил мощное противодействие консервативных сил, в том числе и внутри самой церкви. Полная Библия на русском языке была издана в 1876 году. Для справки, перевод Библии на немецкий язык осуществлен Лютером и издан в 1534–1574 годах во многих тысячах экземпляров.

Мир чистого архаика размывается с конца XIX века и где то к 70-м годам ХХ века сникает. Условием воспроизводства традиционной довербальной социокультурной целостности была изоляция ее от культуры города и большого общества. Эта изоляция поддерживалась с двух сторон. Политика сохранения сословного общества, изоляция традиционного слоя от образования и культуры, с одной стороны, и самоизоляция народа от мира «господ» и города – с другой. На изоляцию низовой культуры работали своекорыстные инстинкты привилегированных сословий старой России и политика царского правительства, направленная на сохранение архаического комплекса. В равной степени сама низовая культура изолировалась от реальности большого общества, пребывая в убеждении, что «они» и стоящая за ними реальность направлены на поруху мира вековечной традиции. Многократно повторенный опыт свидетельствовал – человек, ушедший в город и воспринявший его культуру, умирал для традиционного мира. Надо помнить и о том, что стадиальная дистанция делала сколько-нибудь развернутую коммуникацию невозможной. Эти два мира представали взаимно непостижимыми для участников взаимодействия. Работали ценностные барьеры и рефлекторное, органическое отторжение разрушительного качественно иного.

Советская эпоха начинается с ликвидации безграмотности и активного подключения всего общества к системе массовых коммуникаций и современной городской культуре (газета, кино, радио, позже телевизор). Советская власть осознавала включение в современную культуру как один из ключевых ресурсов индустриализации, построения коммунизма и победы в соревновании двух систем. Попросту говоря, приобщение к современной культуре, как ее понимало советское руководство – ключевой ресурс в борьбе за мировое господство. В самом элементарном, прагматическом аспекте индустриальный рабочий должен уметь читать чертежи, знать азы физики и быть адекватным технологической эпохе.

Такая стратегия ломала возможность раздельного существования двух культур. Начинается неизбежное размывание и трансформация исходного комплекса. Чаще всего эти процессы шли через смену поколений. Включенные в советский культурно-идеологический контекст дети отчуждаются от родителей, которые смыкают уста и доживают свой век. Место архаика замещает паллиат. Особенность паллиата в том, что он частично включен в культуру модерна. Мера этого включения может быть очень скромной. Главные ментальные характеристики остались прежними. Знания, принадлежащие рациональной картине мира, носят фрагментарный и отчужденный характер[685]685
  Традиционный человек слышал что-то о том, что земля вращается вокруг солнца, но, как это показывают социологические опросы, пребывает в убеждении, что солнце вращается вокруг земли.


[Закрыть]. Тем не менее, они присутствуют. Знания и компетенции, вписывающие паллиата в современный мир, находятся в сложных отношениях с базовыми характеристиками традиционно-архаического сознания. С этого момента мы имеем дело не с чистыми носителями исходного традиционно-довербального комплекса, а с паллиатами, в которых традиционная культура сочетается с элементами культуры большого общества.

Эти люди тяготеют к магически целостному переживанию мира, к синкретической нерасчлененности сознания, к отсутствию рефлексивного уровня собственного мышления. Так же. как и их предки, они чувствуют истину сердцем, не разделяют человека и высказывание, не чувствительны к противоречиям в собственной позиции и т. д. Однако горизонт усвоенных слов и представлений, принадлежащих рациональной картине мира, выталкивает их из чисто традиционного универсума.

Вырванные из традиционной культуры, они давно утратили массу практик: давненько последний раз ходили по грибы и ягоды. Не собирают башмалу и не варят по весне суп из крапивы. Не поют, как это было принято прежде, песен за праздничным столом и, вообще, забыли песни своей молодости. Забыли, как доить корову и козу, а из домашней живности имеют разве что кота. Выбросили за ненадобностью старую швейную машинку. Не штопают ношенные вещи, не пекут пироги, а из хозяйственных практик в их быту сохранилось разве что «закатывание» банок с солеными огурцами и помидорами, а также обязательная баночка целебного малинового варенья на зиму.

В их язык и сознание вошла масса слов и реалий нового городского мира: телефон, телевизор, холодильник, внук-программист (что это такое они не очень понимают, но что-то умственное и статусное).

Остались, пожалуй, самые важные вещи, заданные врожденной культурой и возрастным сценарием. Пока есть силы, присматривают за внуками. А когда силы оставляют, выполняют вечный ритуал присмотра за миром. Пятьдесят лет назад в Замоскворечье жены и дети выводили своих стариков во двор и сажали на табурет или скамейку перед окнами своего дома. И они, как когда-то их родители, часами сидевшие на завалинке, смотрели на окружающий мир, на улицу, фиксировали знакомых, вели разговоры за жизнь с соседями и соседками. Стороннему наблюдатели эти разговоры могут представиться пустой болтовней. Между тем, старики выполняли вечную функцию присмотра за молодыми и вырабатывали общие позиции и оценки происходящего.

Сейчас старики и старухи с утра до вечера сидят у подъездов московских многоэтажек, так же неспешно разговаривают, оценивают соседей и объясняют себе суть происходящего. При случае они скажут возвращающейся с работы женщине, что ее Семен с мужиками пошел за бутылкой, а Маринка начепурилась и умахала куда-то в город.

В окружающем нас мире меняется очень многое, но некоторые базовые структуры сохраняются. Что будет с описанными реалиями через тридцать лет, мы не знаем. Состарившийся хипарь, лузгающий семечки и выпивающий с соседями на скамейке по маленькой, представляется с трудом, однако, культурная инерция – явление объективное. Процессы размывания уходящих форм культуры и перерождения реальности идут в соответствии с собственной логикой в органичном для себя темпе.

Интеллигентское отношение к довербальному человеку

Это отношение заставляет вспомнить об одной из универсалий мировой культуры. Всякий раз, когда некоторое мощное и устойчивое явление, которое веками переживалось как непременная характеристика бытия, начинает сникать и сходить с арены, этот феномен осознается как ценность. Происходит ценностная инверсия. То, что вчера воспринималось как немеренная ресурсная база или досадная помеха, осознается как важная, уходящая реальность. Вспомним романтиков с их культом традиционного простого народа, сохраняющего ценности уходящей культуры, вспомним собирание сказок и народных преданий. Те же романтики стояли у истоков урбанистического любования природой и формировали такие практики, как пикник, в которых горожанин приобщался к нетронутой живой природе. Отметим, что экологическое движение возникает по мере истощения механизмов воспроизводства живой природы. Сегодня спасение вымирающих животных – дело не только правительственных программ, но и общественных движений. Писатели-деревенщики в нашей стране расцвели в 60–70 годы прошлого века, аккурат, в то время, когда традиционная деревня окончательно сходила с исторической арены.

Русский аристократ XVIII века, погруженный в современную ему европейскую культуру, холодно дистанцировался от громадного материка традиционной культуры. Наша интеллигенция появляется в 30–40-е годы XIX века. Именно тогда, в недрах еще крепостнического сословного общества начинаются процессы саморазвития капиталистических отношений. Главный заказник традиционно-архаического мира – русская деревня – вступает в кризис исторического «снятия». Он длился 140 лет и охватил жизнь ряда поколений. Но, при всей длительности и неспешности, это была «уходящая натура». Отсюда реакционно-романтический порыв – остановить время. Идеализация, стремление к уподоблению и острое переживание собственной ущербности и особого чувства вины, вырастающего из неспособности раствориться в народной культуре без остатка, лишиться личностной выделенности.

Российский интеллигент – паллиативный историко-культурный персонаж. Европейское образование ориентирует его на ценности автономной личности и рациональные формы сознания. Однако православно-традиционный бекграунд воплощает фундаментальную альтернативу, и сознание российского интеллигента разрывается между этими полюсами.

За всеми описанными процессами, часто получавшими комичное риторическое выражение, стояла глубокая культурологическая интуиция. А именно: устремленность к исходным формам культурогенеза, к палеосинкрезису, магической целостности бытия и сознания раннего человека. Историческая эволюция последовательно размывает, дробит и претворяет синкрезис. Однако, без контакта с синкретической целостностью, без присутствия довербального и трансцендентного нет ни творчества, ни полноценного человеческого бытия. Человек в принципе не равен рациональной машине. Использование законов логики не позволяет двинуться далее тривиальных выводов. В любом творчестве – художественном, философском, научном – присутствует чудо озарения.

Глава школы критического рационализма Карп Поппер подразделял процесс познания на «контекст открытия» и «контекст подтверждения», предлагая ограничить сферу методологического рассмотрения только контекстом подтверждения. Открытие всегда чудо, к нему бессмысленно подходить с рациональными инструментами. Но подтверждение выдвинутой гипотезы требует развернутого рационального рассмотрения.

Страдавший кумиротворческим народопоклонством, российский интеллигент остро чувствовал и бесконечно ценил этот магический уровень. И это правильно. Беда русского интеллигента в другом. Возвеличивая интуицию и озарение, он отрицал «контекст подтверждения», в пределе утверждая, что истина веры выше истины знания и не нуждается в критическом анализе. Утверждение поздних славянофилов о том, что они предпочитают быть со Христом, нежели с истиной – об этом. Идущий за плугом крестьянин пребывает в особом «плавающем состоянии сознания», выполняя свою работу на уровне твердо усвоенных телесных практик. Имея в виду этот феномен, славянофилы писали, что пашущий землю крестьянин молится Богу, и безуспешно искали такого растворения в универсуме, утраты рационально-рефлексивного.

Шестидесятники ХХ века – последнее поколение российской интеллигенции. На них данный феномен иссякает. Шестидесятники сохраняли пиетет перед народом как значимую ценность. Люди 70–80-х и далее чужды народопоклонства и демонстрируют разные формы отчуждения от этого феномена, его мира и культуры. Если шестидесятники чаяли социализма с человеческим лицом, и трактовали народ как силу, которая совершила революцию (что – чистая правда), то те, кто пришли позже во многом воспроизводили отчуждение российского интеллектуала второй половины XVIII века от «невежественной черни».