Читать книгу "Исторические повороты культуры: сборник научных статей (к 70-летию профессора И. В. Кондакова)"

Отсюда вытекает следующая особенность социокультурной ситуации – ее пограничность. Ситуация, заключенная в определенные рамки, акцентирует внимание на пограничности социокультурного бытия данного момента. Пограничность, в свою очередь, предполагает глубинную оценку исследуемых процессов, так как имеется в виду сравнительный анализ сменяющихся в ходе развития и завершения этапов данной ситуации. Сравнительному анализу подвергаются культурные ценности, получающие в процессе существования определённой социокультурной ситуации качественное перерождение; условия, в которых развивается и функционирует социокультурная ситуация. Некоторые исследователи называют их фоном ситуации, подчёркивая их относительную второстепенность, но от этого они не становятся менее значимыми.

Не менее важна такая сторона социокультурной ситуации, как особым образом возникающее каждый раз своеобразное сочетание, или перекрещивание, социальных сил, культурных потоков и исторических условий, в которых развивается ситуация. В этом уникальность каждой ситуации, поскольку сочетание составляющих не может быть повторено. Благодаря данной особенности, несмотря на определенную повторяемость социокультурных схем, можно наблюдать изобилие вариантов культурных процессов в истории человечества.

Социокультурная ситуация всегда мобильна, подвижна, поэтому мы воспринимаем наше существование как процесс. Определяя границы, отталкиваясь от начального и конечного положения каждой конкретной ситуации, можно наметить дальнейшие шаги, следующие ступени в ходе социального развития. Таким образом, несмотря на свою во многом искусственную обособленность, социокультурная ситуация служит своеобразным мостом, соединяющим этапы нашей истории, и содержит в себе идею развития, идею движения культурных процессов.

Социокультурная ситуация сочетает в себе элементы стихийности и осознанности. В разные исторические эпохи такое сочетание было различным. В последние несколько столетий, и особенно в ХХ веке, этот процесс усилился, что говорит о культурном строительстве, о формировании культурного запроса, о сознательном, доминантном подходе к культурной сфере бытия.

Социокультурная ситуация имеет как открытые, так и скрытые формы протекания. Открытые формы в полной мере развернуты в рамках данной ситуации. Они имеют максимальную форму выражения, социального приложения, широкого распространения в различных социальных слоях, зафиксированы в текстах, произведениях искусства, на современном этапе – в кинодокументах, в компьютерных технологиях. Скрытые формы могут заключаться в том, что часть ценностей и культурных достижений не до конца востребована данной ситуацией, хотя может быть ею же и порождена. Мы не раз были свидетелями того, как научные открытия, художественные произведения реализовывались отнюдь не в ту эпоху, в какую были созданы. Сейчас такое положение уже не воспринимается как неестественное, вызывающее негодование или сочувствие. Наоборот, в наличии таких «социокультурных спор» можно увидеть залог дальнейшего развития культурного процесса. Они становятся связующими нитями с будущими ситуациями, с которыми придется столкнуться человечеству. И их отслеживание, определение поможет в прогнозировании последующих социокультурных событий.

Наличие открытых и скрытых форм существования социокультурной ситуации позволяет усомниться в ее жесткой и однозначной линейности, процессуальность, подвижность социокультурной ситуации подводит нас к этому. Но уместно отметить и ее многослойность, ничуть не умаляя ее линейного движения от одной конфигурации социокультурных связей к другой. Одновременно с наличием такого движения в социокультурной ситуации присутствует как бы многоэтажное сосуществование ее внешних проявлений, с одной стороны, и ее скрытых, внутренних проявлений – с другой. Оно представляет собой как бы вертикальный срез социокультурной ситуации.

Кроме того, эта многослойность подчеркивает наличие определенной одномоментности сразу трех составляющих социокультурной ситуации для современной ситуации. Она состоит в следующем. Во-первых, ситуация реальна для тех, кто существует в данный исторический момент, проживает его и участвует в его развитии. Во-вторых, ситуация подвергается изучению и анализу с их стороны. В-третьих, в это же время ситуация проектируется, в ней закладываются черты будущих ситуаций.

Следовательно, практически всякая социокультурная ситуация имеет несколько вариантов развития, что можно назвать альтернативой. Используется также определение «эвентуальная ситуация», т. е. устанавливающая не неизбежность определённых следствий, а лишь их возможность. Думается, определение ситуации как альтернативной звучит безапелляционно, поскольку альтернатива нацелена более на взаимоисключающие возможности. Эвентуальная ситуация предполагает гибкую систему выбора. Усиление элемента моделирования реальной, сегодняшней социокультурной ситуации является отражением более общих тенденций социального развития, а также увеличивает возможности проектирования будущей ситуации, что поможет избежать многих негативных моментов и явлений.

Социокультурная ситуация может быть понята и исследована как определенная аккумуляция всех социальных, культурных и иных сил, сконцентрированных на данном историческом отрезке пространственно-временного континуума. В силу своих качественных характеристик ситуация представляет собой компактное явление, в котором фокусируются все антропологические, социальные, культурные ресурсы и потенциалы.

Как следствие приведенного выше тезиса, можно рассмотреть социокультурную ситуацию в виде инсталляции, если понимать под инсталляцией организацию, монтирование (от англ. – размещение, установка, монтаж), что часто используется применительно к современным художественным практикам. Это положение акцентирует внимание на создании определенной пространственной композиции, объединяющей элементы ситуации в специфическую конструкцию.

Инсталляция вполне может трактоваться как раскрытие, развертывание ее аккумулированного ресурса, введение свёрнутого ресурса в действенное состояние. В этом проявляется элемент воли и в какой-то мере произвола, поскольку данная конструкция во многом зависит от активности и подготовленности её участников. Для социокультурной ситуации мы все одновременно – и строители, и участники, и объекты её. В ней смешиваются действия непосредственно индивидов, проживающих ее осуществление в полной мере, и тех, кто вроде бы ее делает, направляет. В этом ключе она может восприниматься как некий хэппенинг, в действии которого стираются границы между искусственностью сюжета и его жизненным, реальным воплощением, где режиссеры и зрители совместно воплощают в действительность «действенный коллаж» хаотичных сцен континуального развертывания социокультурной ситуации. Также в ней возможно отметить черты перформанса, главным нервом которого становится улавливание момента во всей полноте его неожиданности, непредсказуемости – и неминуемой ускользаемости.

Соглашаясь с В. В. Бычковым, отмечающим одно из главных качеств инсталляции создание особого художественно-смыслового пространства[438]438
  См.: Бычкова Л., Бычков В. Инсталляция // Лексикон нонклассики. Художественно-эстетическая культура ХХ века. – М.: РОССПЭН, 2003. С. 202.


[Закрыть], мы можем утверждать, что ситуация также создает насыщенное смысловое пространство, отличающееся многомерностью и социокультурным напряжением, благодаря чему, собственно, и происходит социокультурное движение, развитие.

Помимо этого мы наблюдаем и такое состояние социокультурной ситуации, как инерция. Инерционный эффект довольно часто присутствует в ходе ситуации, чаще, чем хотелось бы. Она проявляется в слабом накале центрального события ситуации, потере его сакрального смысла и отсюда его влиянии. Часто инерционное состояние ситуации путают с дрейфом, описанным нами при характеристике её как социокультурного феномена. Однако дрейф отличен от инерции тем, что в нем присутствует больше свободного движения. Он существует как атрибутивный элемент ситуации, подчеркивающий её неминуемое движение в рамках социокультурных процессов, её развитие как таковое. Инерция же – это движение вослед, даже если уже нет необходимой потребности или смысла. Инерция может снизить, «обнулить» во многом утвердительный результат социокультурной ситуации и привести к плоскостному повтору её качественных достижений, что, конечно же, не является положительным моментом её существования.

Это приводит к усилению рискогенных факторов социокультурной ситуации как одного из проявлений характеристик общества риска[439]439
  См.: Устьянцев В. Б. Человек, жизненное пространство, риски. – Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 2006. С. 150–163.


[Закрыть]. Однако сегодняшняя ситуация риска в условиях плавающего ментального фундамента, при разбалансированных социокультурных конструкциях дает реальную возможность именно благодаря такой неустойчивости освоить свой внутренний опыт и осуществить, по словам современного востоковеда В. Малявина, освоение внутреннего опыта личностью и социумом[440]440
  См. подробнее: К философии корпоративного развития. Сб. / Сост. О. Алексеев, О. Генисаретский. – М.: Европа, 2006. С. 130–136.


[Закрыть]. Данное освоение позволит в результате воспринять ситуацию риска как поиск упреждающего знания, что будет способствовать переведению рискогенной ситуации из кризисной и неуправляемой в результативную и позитивную.

Таким образом, именно социокультурная ситуация при её качественных особенностях может дать социуму критерии выявления риска, механизмы его отслеживания и – главное – в ситуации рискогенности обретения программы действия при опоре на ментальные конструкции, которые могут включаться по принципу вскрытия латентной функции культуры, содержащей в себе в сжатом виде особые программы поведения и восприятия, открытия внутреннего культурного потенциала и введения его в реализуемое, прочитываемое поле культуры.

В этом случае культура становится специфическим и наиболее безболезненным инструментом выявления и структурирования рисков в обществе, исследования их фундаментальных основ. В дальнейшем, опираясь на их исходные положения, культура в состоянии создавать программы выхода из ситуаций риска с использованием рациональных теоретических научных разработок вкупе с иррациональной ментальной основой культуры. В рамках социокультурной ситуации такое соединение позволяет максимально сочетать возможности культуры, ее потенциала в рамках национальной, мировой культуры, а также в совокупности ее основ и наработок в области науки, искусства и других ее сфер для разрешения ситуации риска и формирования дальнейшего оптимального развития социума в целом.

Это позволяет говорить о мониторинге социокультурной ситуации, который возможен как практическая, прикладная сфера социокультурной ситуации, хотя не всегда сразу это будет понятно и доступно. В этом смысле мониторинг создает условия для подробной фактологической и аналитической базы конструирования социокультурной ситуации. Мониторинг могут проводить различные структуры и организации, и чаще к этому причастны социологи, однако мы говорим именно о социокультурной ситуации и её философском и культурологическом исследовании. В отличие от экспертизы мониторинг – не разовое мероприятие, а отслеживание динамики, малых флуктуационных движений и возможных вариантов ситуации.

При рассмотрении ситуации можно также применять и так называемое ведение ситуации, которое отлично от мониторинга тем, что оно более мягкое, не настолько активное и заметное, чем мониторинг. Ведение – это поступенчатое, пошаговое отслеживание хода ситуации – не жесткое планирование, что в наше время невозможно и даже губительно. Это учет реального соотношения сил без следования схеме, это стремление и реализация жить в ситуации, используя полное и свободное сочетание условий, мнений, оценивание событий всеми участниками ситуации. Это и есть состояние причастности, которое делает участников теми, кто реально формирует и способствует тому или иному ходу ситуации. Подобный подход раскрывает богатые, неординарные возможности управления ситуацией с точки зрения культурного приоритета, поскольку с обозначенных позиций практически ни одна ситуация не отслеживались.

Таким образом, социокультурная ситуация имеет большой потенциал прогнозирования своего развития. В силу своих качеств, описанных ранее, мы можем утверждать, что ситуация имеет в себе мощные потенциалы, которые способны не только аккумулироваться, но и находить возможность заявлять о себе. Палимпсестовый эффект ситуации таит в себе прогностические особенности – мы может видеть ее рисунок и достраивать его, направляя неоформленные линии вероятного хода развития ситуации и усиливая (или ослабляя) их. Для этого нужен хороший задел умения считывать коды и знаки социокультурной ситуации, размещенные по всем направлениям, которые мы рассмотрели с учетом обозначенных нами аспектов – ментального, виртуального, динамического и статического, коммуникативного, личностного. Возможность видеть как можно большее количество вариантов ситуации – это умение отмечать её изначальную множественность, раскрывающий перед исследователями богатый спектр практического применения представленных теоретических способов изучения ситуации, реализуя обозначенный рядом исследователей принцип ситуационизма, или ситуационный подход[441]441
  См.: Ситуационные исследования. Вып. 1. Ситуационный подход. Казань, 2005.; Ситуационные исследования. Вып. 2. Типология ситуаций. Казань, 2006; Росс Л., Нисбетт Р. Человек и ситуация. Уроки социальной психологии. С. 42.


[Закрыть].

Надеемся, что предложенный нами вариант позволит по-новому, перспективно и объёмно, исследовать такой феномен, как социокультурная ситуация.

Е. В. Шахматова. Ориентализм и евразийство: два взгляда на Восток

Ориентализм в России на рубеже веков не был однороден, под его знаменем не создавались школы и не писались манифесты. Его настроения проникали сквозь групповые препоны, минуя внутренние разногласия, они соединяли реалистов, символистов, акмеистов, имажинистов, футуристов, сторонников зарождающегося модернизма, поскольку все они испытывали острую потребность в новых художественных средствах выражения. Искусство и культура Востока явились не только импульсом творческого воображения для представителей различных «-измов», но и оказали сильнейшее воздействие на формирование нового направления в философии, оправдывающего бренность человеческого бытия, заостряющего внимание на незначительных повседневных деталях окружающего.

До 1970-х гг. к ориентализму в академических кругах относились вполне благожелательно. Однако, после публикации в 1978 г. чрезвычайно влиятельной работы Эдварда Саида «Ориентализм»[442]442
  В 2006 г. в петербургском издательстве «Русский мир» вышел первый полный русский перевод книги, подготовленный и прокомментированный доцентом филолог. ф-та Санкт-Петербургского университета А. В. Говоруновым.


[Закрыть], этот стиль стал восприниматься как самый агрессивный из всех существовавших стилей в искусстве. Саид уделил особое внимание востоковедению – и прежде всего изучению европейцами Ближнего Востока. По его мнению, данная отрасль научного знания вооружила империализм интеллектуальным инструментом покорения Востока Западом. Он утверждал, что европейские исследователи имеют дело не с Востоком как таковым, а с ориентальным мифом, воспринимая факты через призму имперских представлений. Саид предложил рассмотреть ориентализм как дискурс, обращаясь к термину Мишеля Фуко (совокупность речевых практик, создающих объекты, о которых они говорят). Отсталый Восток, с точки зрения колониального дискурса, необходимо было подвергнуть модернизации по европейскому образцу. Идея просвещения, распространения знаний, превратилась, таким образом, в инструмент насилия.

Россия в отличие от европейских стран покоряла земли, непосредственно прилегающие к ее рубежам. Её евразийское положение часто приводило к тому, что граница с Востоком воспринималась как нечто символическое, не столько географическое, сколько культурное понятие, т. к. внутри самой России не всегда можно было четко определить восток по территориальной принадлежности (например, Казань, Калмыкия). Положение Э. Саида о распространении просвещения как акте подчинения в данном контексте вполне применимо и к российской колонизации. В то же время в этом процессе имелись и свои специфические черты. В многонациональной России существовала дистанция не только между православными русскими и инородцами, но одновременно присутствовала и огромная культурная разница между дворянской элитой и крепостным народом. Особенностью России историки считают развитие империи снаружи вовнутрь («В России центр на периферии» – писал Ключевский), поэтому основные колонизационные усилия направлялись в центральные губернии и в Сибирь. Стремясь удержать завоеванные территории, центр по отношению к ним проводил политику смягчения налоговых льгот и законодательных послаблений, так что Польша, Финляндия и Среднеазиатские Эмираты находились в более благополучной ситуации по сравнению с великорусскими губерниями.

На протяжении всего XIX в. Восток в политической жизни России играет большую роль: многочисленные войны с Турцией, с Персией, присоединение Грузии, Закавказья, Средней Азии, заключение договора с Китаем об аренде Квантунской области в Порт-Артуром и начало строительства Восточной Китайской дороги через Маньчжурию. Россия утверждается как огромная империя и стремится освоить Сибирь и дальневосточные земли, укрепив свою мощь на Тихом океане. Усиливаются дипломатические отношения России с дальневосточными соседями, и культурные интересы общества постепенно перемещаются с Ближнего на Дальний Восток.

В первой половине XIX в. приоритетное место во внешней политике России занимал процесс утверждения на Черном море, в Крыму и на Северном Кавказе. Обратившись в начале XIX в. к источнику арабской и персидской поэзии, Россия в 20–30-е гг. переживает расцвет переводческой и подражательной литературы, а затем, по замечанию В. Бартольда, «изучение Востока сделало в России, может быть, еще более значительные успехи, чем в Западной Европе»[443]443
  Бартольд В. Изучение Востока в Европе и России. (Лекции). Л.: Ленинградский Гублит, Государственная учебно-практическая школа-типография им. тов. Алексеева, 1925. С. 232.


[Закрыть]. Литература этого периода отражает происходящие события: В. Жуковский переводит отрывок из «Лаллы Рук», ориентальной романтической повести Т. Мура, под названием «Пери и ангел». А. Пушкин, заметив, что Гафиза и Саади ему “знакомы имена”, написал цикл из девяти стихотворений “Подражание Корану”. Восточной теме посвящено стихотворение М. Ю. Лермонтова “Три пальмы. Восточное сказание”, по размеру и строфике близкое к девятому стихотворению пушкинского цикла. Сильное влияние сказок «Тысячи и одной ночи» на поэму Пушкина «Руслан и Людмила» отмечено исследователями[444]444
  Творчество Пушкина и зарубежный Восток. Сб. ст. – М.: Наука. Главная редакция восточной литературы, 1991.


[Закрыть]. Трагическая судьба М. Лермонтова, не только в творческом («Мцыри», «Демон», «Герой нашего времени», художественные изображения видов Кавказа), но и в реальном, жизненном плане, как и судьба А. Грибоедова, оказалась тесно переплетена с геополитикой империи.

Во второй половине XIX в. государственные интересы России смещаются в Сибирь на Дальний Восток: разрабатывался проект по присоединению «монголо-тибетско-китайского Востока»[445]445
  Голенищева-Кутузова В. Е. Русская интеллигенция и Восток // Дельфис. 2002. №. 1. С. 95–98. Военный министр Николая II Куропаткин А. Н. записал в дневнике 16 февраля 1903 года: «…у нашего государя грандиозные в голове планы: взять для России Маньчжурию, идти к присоединению к России Кореи. Мечтает под свою державу взять Тибет. Хочет взять Персию, захватить не только Босфор, но и Дарданеллы» (Куропаткин А. Н. Дневник генерала А. Н. Куропаткина. – М.: Гос. публ. ист. библиотека, 2010. С. 115).


[Закрыть]. Не случайно Николай II за четыре года до восшествия на престол предпринял длительную поездку с образовательными целями от Египта до Японии. План этого путешествия тщательно разрабатывался, и на него возлагалась надежда на будущее развитие восточных регионов. Память об этом была запечатлена в нескольких роскошных фолиантах, изданных в Лейпцигской типографии Брокгаузена под названием «Путешествие на Восток Его Императорского Величества Государя Наследника Цесаревича (1890–1891)» (СПб.,1893). Автором-составителем был участник экспедиции – князь Э. Э. Ухтомский[446]446
  Ухтомский Э.Э. происходил из семьи древнего рода Рюриковичей – отрасли князей Белозерских. Он получил прекрасное образование, был камер-юнкером, крупным землевладельцем и достаточно состоятельным человеком. Издавал газету «Петербургские ведомости». Являлся истинным знатоком и собирателем предметов культуры буддийского Востока. Был казнен большевиками вместе с Н. Гумилёвым по делу Таганцева.


[Закрыть]. Делегация цесаревича, выехав из Вены в Италию, прибыла в Грецию, а затем в Египет.

На фрегате «Память Азова» по Суэцкому каналу высокое посольство следует до Цейлона, где происходит встреча с великими князьями Александром и Сергеем Михайловичами. В Индии наследник царского престола посетил многие города и осмотрел важнейшие храмы и святыни буддизма. На фрегатах «Памяти Азова», «Владимире Мономахе» и «Адмирале Корнилове» путешествие продолжилось по Тихому океану с заходом в порты Сингапура, Сайгона, Камбоджи и Явы. Особое внимание было уделено китайским провинциям и в частности Кантону. Совершив длительный переход по реке Янцзы, цесаревич отправился в Японию, где путешествие чуть было не закончилось трагедией – в Отсу 29 апреля (11 мая) 1891 г. после осмотра храма на озере Бива при возвращении в Киото на него было совершено покушение: один из стоящих в охране полицейских внезапно ударил его саблей по голове. Цесаревича срочно перевезли на фрегат, и Александр III настоял на том, чтобы наследник немедленно возвращался в Россию. Японцы, желая загладить инцидент, преподнесли в дар множество подношений, едва поместившихся на трех кораблях. Зимой 1893–94 г. в Эрмитаже была устроена выставка предметов, подаренных и приобретенных во время путешествия Николая по Востоку.

Во второй половине XIX в. Россия начинает активно осваивать удаленные территории Дальнего Востока и Сибири: в 1859 г. состоялось присоединение Уссурийского края и Владивостока к России, а в 1873 г. – южной части Сахалина. В 90-е гг. началось строительство Транссиба и Китайско-Восточной железной дороги. Результатом было распространение православия и крещение местных жителей. Просветительская и цивилизующая миссия имперской геополитики проявлялась в полной мере. На Восток направляются экспедиции Русского Географического общества: Н. М. Пржевальский (1839–88) потратил на свои путешествия более 9 лет. Его дело продолжил М. В. Певцов (1843–1902), известный исследователь Джунгарии и Монголии. Затем последовали путешествия В. И. Роборовского (1856–1910), Г. Н. Потанина (1835–1920), П. К. Козлова (1863–1935), В. А. Обручева (1863–1956), Г. Е. Грум-Гржимайло (1860–1937). Русское востоковедение на рубеже XIX – ХХ вв. достигло особенно впечатляющих успехов. На небосклоне русской науки звездами первой величины сияли имена В. П. Васильева (1818–1900), И. П. Минаева (1840–1890), В. С. Голенищева-Кутузова (1856–1947), П. А. Коковцева (1861–1942), С. Ф. Ольденбурга (1863–1934), Ф. И. Щербатского (1866–1942), Б. А. Тураева (1868–1920), В. В. Голубева (1878–1945), И. Ю. Крачковского (1883–1951) и Б. Я. Владимирцова (1884–1931). Они были гордостью не только русского, но и мирового востоковедения. Ахматова писала об этом времени: «Восток еще лежал непознанным пространством // И громыхал вдали, как грозный вражий стан»[447]447
  Ахматова А. А. На смоленском кладбище [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.stihi-xix-xx-vekov.ru/ahmatova199.html


[Закрыть]. Но Восток уже становится одной из главных тем в литературе и философском дискурсе этого периода: «Буддийская месса в Париже» И. Анненского; «Сакья-Муни», «Песнь баядер», «Жертва», «Нирвана» Дм. Мережковского; «Александрийские песни» Мих. Кузмина; «Индусский воин» Ф. Сологуба, «Индия» и «Колониальная песня» С. Городецкого. В. Розанов вырабатывал свой творческий метод безоценочной записи потока сознания – «Уединенное», «Опавшие листья», – отмечая в скобках, в какой момент мысль пришла к нему: (за чаем вспомнил), (за уборкой библиотеки), (за нумизматикой), (за набивкою трубки) и т. д. Его стиль, объединивший в себе баланс на грани метафизической серьезности и гротеска китайских даосов с дзэнскими прыжками из профанного в сакральное, позволил современному исследователю назвать его – «русским даосом»[448]448
  Болдырев Н. Семя Озириса или Василий Розанов как последний ветхозаветный пророк. Челябинск: Урал ЛТД, 2001.


[Закрыть]. В. Брюсов[449]449
  Молодяков В. Э. Историософия и геополитика: Валерий Брюсов о Востоке // Общественные науки и современность. 1994. № 4. С. 74–84


[Закрыть] и К. Бальмонт[450]450
  Бонгард-Левин Г. Индийская культура в творчестве К. Д. Бальмонта // Ашвагхоша. Жизнь Будды. Калидаса. Драмы / Пер. К. Д. Бальмонта. – М.: Художественная литература, 1990. С. 6–30.


[Закрыть] в переводах, стилизациях и в собственных стихах осваивали творчество древних и дальних народов. Н. Гумилев мечтал о «Путешествии в Китай»[451]451
  Федотов О. Китайские стихи Николая Гумилёва: версификационная поэтика цикл. [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://lit.1september.ru/article. php? ID=200303701


[Закрыть] в сообществе с мэтром Рабле», на основе французских переводов с китайского создал «Фарфоровый павильон», он изучал экзотические поэтические формы, написал киносценарий по сказкам «Тысячи и одной ночи» – «Гарун аль-Рашид», пьесу «Жизнь Будды». Велимир Хлебников «мучил себя Азией»[452]452
  Хлебников В. «О, Азия! Себя тобой я мучу!» – поэма «Азы из Узы».


[Закрыть], «чтобы сообща искать путей свободней» и в жизни, и в поэзии. В «буддийской Москве» О. Мандельштам[453]453
  Мачерет Э. О некоторых источниках «буддийской Москвы» Осипа Мандельштама // Acta Slavica Iaponica. Hokkaido University, 2007. T. 24. РР. 166–187.


[Закрыть] восхищался тем, как «роскошно буддийское лето».

В ориентальном дискурсе рубежа XIX – ХХ вв. выделяется две прямо противоположных точки зрения. Одна из них предрекает гибель русской культуры от многочисленных орд с Востока и была высказана В. С. Соловьевым в стихотворении «Панмонголизм» (1894):

 
О Русь! забудь былую славу:
Орел двухглавый сокрушен,
И желтым детям на забаву
Даны клочки твоих знамен.
 

Иную позицию занял Н. Ф. Федоров[454]454
  Сетницкий H. A. Русские мыслители о Китае (B. C. Соловьев и Н. Ф. Фёдоров). Харбин, 1926.


[Закрыть]. Он увидел возможность сближения земледельческой России с такой же земледельческой страной как Китай, чьи традиции почитания предков ближе русскому сознанию, чем Запад с его почитанием золота. Вопрос об отношении к Востоку затрагивал глубинные проблемы самоидентификации и вызывал горячие дискуссии в обществе.

Россия, находясь на историческом перекрестке цивилизаций между Востоком и Западом, издавна пыталась примирить в себе два типа сознания: коллективистский, свойственный традиционному мышлению Востока и индивидуалистический, характерный для Запада. Возникшее на рубеже веков мощное притяжение культур Востока и Европы и Востока и России, несмотря на многие общие черты, во многом было отлично.

Если Европа воспринимала Восток по принципу своей противоположности как в формулировке Р. Киплинга «Запад есть Запад, Восток есть Восток и никогда им не встретиться», то Россия сознавала своё близкое родство с Востоком, не только географическое, но и духовное. «Загадочная русская душа» формировалась под воздействием двух противоположных типов сознания. С одной стороны, объединяясь с Европой единой верой в Христа, Россия в то же время не разделяла её безграничной веры в прогресс как в единственный смысл истории. С другой стороны, Россия проявляла атавистическую дохристианскую близость восточной идее: первичность коллектива над индивидуумом, а смысл жизни искала в самосовершенствовании. Если Европа воспринимала Восток как антитезу своего собственного развития, то для России поворот к Востоку стал актом самопознания. Двухсотлетний период монгольского владычества вовлек Россию в состав огромной империи, протянувшейся от Тихого океана до западных границ Восточной Европы и она составляла единое целое с Востоком. «Трудно себе представить, – отмечал Н. И. Конрад, – чтобы у монголов времен Чингиза или Хубилая могла даже существовать мысль о рубеже, делящем их владения на «Восток и Запад»[455]455
  Конрад Н. И. Запад и Восток. – М.: Наука, 1966. С. 26.


[Закрыть]. В средние века Россия, благодаря своему положению, оказалась посредником в выгодной торговле между Востоком и Западом. Через русских купцов попадали на Запад китайский фарфор, многочисленные предметы бытового обихода, узорчатые шелка, которые в Европе даже называли русскими. Примером взаимодействия русской культуры того времени с восточной традицией может послужить резной фасад Дмитровского собора во Владимире (XII в.), украшенный орнаментом, во многом совпадающим с мифологическими рисунками восточных тканей[456]456
  См.: Лелеков Л. А. Искусство древней Руси и Восток. – М.: Сов. художник, 1978.


[Закрыть].

На протяжении всего XIX в. Россия пыталась определить свою самобытность по отношению к Западу через Восток. В чем заключаются особенности русского менталитета и где его корни – эти проблемы разделили отечественных мыслителей по принципу избранных приоритетов на «западников» и «славянофилов». Достоевский утверждал, что «русский человек не только европеец, но и азиат»[457]457
  Достоевский Ф. М. Геок-Топе. Что такое для нас Азия // Полн. собр. соч. – СПб.: Изд-во Ф. А. Брокгауза, И. А. Ефрона, 1896. Т. 21. C. 520.


[Закрыть]. Ф. Сологуб категорически высказался о внутренней близости русского самосознания восточному миросозерцанию: «Мы – не Запад и никогда Западом не будем. Мы – восток религиозный и мистический, Восток Христа, предтечами которого были и Платон, и Будда, и Конфуций»[458]458
  Цит. по: Цехновицер О. Литература и мировая война. – М.: Гослитиздат, 1938. C. 125.


[Закрыть]. Освобождение от европеизма стало одной из главных примет русской мысли конца XIX – начала ХХ века. Уже во второй половине XIX века Н. Я. Данилевским («Россия и Европа» 1869 г.) была сформулирована идея о полноправном существовании различных культурно-исторических типов. Европейская цивилизация в его исследовании заняла хоть и почетное, но далеко не единственное место, к тому же, по мнению Данилевского, по отношению к русской культуре она представляла собой нечто чуждое, противоположное и даже враждебное. Антитеза «Восток – Запад» и критика европеизма были вызваны у Данилевского не только стремлением к научной истине, но и попыткой определения циви лизационной миссии России. Об опасности европеизма, который может привести к новому феодализму, писали К. Леонтьев, Н. Бердяев. Россия на рубеже XIX – ХХ вв. осознала близкое родство с Востоком, вспомнив о своём индо-иранском происхождении.

Н. Бердяев пришел к заключению, что «есть какая-то внутренняя болезнь русского духа. Болезнь эта имеет тяжелые отрицательные последствия, но в ней раскрывается и что-то положительное, недоступное западным людям более имманентного склада. Великим русским писателям раскрывались такие бездны и пределы, которые закрыты для западных людей, более ограниченных и закованных своей имманентной душевной дисциплиной. Русская душа более чутка к мистическим веяниям, она встречается с духами, которые закрыты для забронированной западной души»[459]459
  Бердяев Н. А. Духи русской революции // Пути Евразии. Русская интеллигенция и судьба России. – М.: Русская книга, 1992. C. 102.


[Закрыть]. (Восточная черта! – подчеркнуто мной. – Е.Ш.)

И. Ильин, отмечая настороженное отношение к России со стороны европейских народов, выделил его причины: во-первых, русский язык чужероден для Западной Европы; во-вторых, Европе чужда русская православная религиозность; и, в-третьих, Европе «чуждо славяно-русское созерцание мира, природы и человека. (Как раз те качества, которые роднят нас с Востоком! – Е.Ш.) Западноевропейское человечество движется волею и рассудком. Русский человек живет, прежде всего, сердцем и воображением, и лишь потом волею и умом»[460]460
  Ильин И. А. О грядущей России. – М.: Воениздат, 1993. C. 132.


[Закрыть].

На основе этих различий в России сложилась иная культура, и эта специфика обнаруживается во всех сферах: в науке, в искусстве, в формах государственного управления, во взаимоотношениях в семье, в бытовом поведении. «И при том, – продолжает Ильин, – наша душа открыта для западной культуры: мы её видим, изучаем, знаем и, если есть чему, то учимся у неё, мы овладеваем их языками и ценим искусство их лучших художников; у нас есть дар вчувствования и перевоплощения. У европейцев этого дара нет. Они понимают только то, что на них похоже, но и то, искажая всё на свой лад. Для них русское инородно, беспокойно, чуждо, странно, непривлекательно. Их мёртвое сердце – мертво и для нас. Они горделиво смотрят на нас сверху вниз и считают нашу культуру или ничтожною, или каким-то большим и загадочным «недоразумением»[461]461
  Там же. C.133.


[Закрыть].

Если для Н. Бердяева особенности русской души – это своеобразная болезнь, то для И. Ильина – предмет особой гордости. Иррационализм русской души в корне отличен от европейского рационализма, и это стало общим местом всех философских исследований.

В 20-е гг. в среде молодых русских ученых-эмигрантов возникает движение евразийцев: они уделили особое внимание рассмотрению связи культуры и жизни народа с географической средой и формированию на этой основе особого психологического типа. Не отрицая славянских корней русского народа и значения Византии, они подчеркивали, что для правильного национального самопознания, необходимо учитывать туранский элемент (тюрско-татарское влияние). Россия на протяжении многих веков развивалась то во взаимодействии, то в борьбе с Европой и Азией, причем развитие это имело «цивилизационный противоход». Г. Плеханов обратил внимание на такую закономерность: когда российские верхи делали попытку европеизирующей модернизации (например, при Петре Великом), то элита устремлялась к Западу, а народ – в сторону Востока[462]462
  Плеханов Г. В. Сочинения: В 24 т. – М.: Госиздат, 1925. Т. 20. С. 118.


[Закрыть]. Этот «противоход» приводил к тому, что обманутые низы желали вернуть себе утраченный статус.