Читать книгу "Отступники"

***

Пока на нашем фронте наметились первые предпосылки к возможному успеху, оставленные в тылу земляне, не умевшие без посторонней помощи следить за событиями на передовой, страдали. Скот Томас страдал ерундой. Открыв печку он засунул туда свою голову.

– Тебе что, делать нечего? – заплетающимся языком строго спросил покачивающийся Кобелёк со своей лавки.

– Ну, ладно тебе, я же никогда раньше их не видел.

Альбатрос Мутант страдал от несовершенства имперских технологий, не позволявших ему выйти в интернет привычным способом, то есть, попросту говоря, создать браузер с нуля. Более того, он, вообще, не мог понять, что происходит вокруг него, поскольку это никак не вписывалось в уровень имевшихся в распоряжении Альбатроса знаний. Он ходил по замкнутому кругу. Альбатрос хотел проверить, не появилось ли в мире со вчерашнего дня какой-нибудь новой теории, позволявшей достоверно объяснить происходящее. Известными способами он этого сделать не мог, а неизвестных, до тех пор пока об этом не напишут где-нибудь в энциклопедии, он не признавал.

– Я пойду погуляю, – взлетел из-за стола Альбатрос.

– Хорошо, только далеко не уходи, – заботливо отозвался из печки Скот Томас.

Но тяжелее всего, безусловно, приходилось Кобельку, всё ещё страдавшему от икоты, жажды, а самое главное от одиночества.

Тяжело вздохнув, Кобелёк с тоской достал из кармана сотовый телефон и принялся за одно из своих любимейших занятий, о котором, утром протрезвев, он никогда ничего не помнил. Совершая звонки всем особям женского пола, значившимся в его записной книжке, Кобелёк поочерёдно признавался им в любви, говорил, что скучает и не может забыть, звал приехать в гости прямо сейчас. Голова Кобелька становилась всё тяжелее, он сползал всё ближе к полу, пока, проговорив все деньги, не уронил телефон и не заснул прямо на лавке.

Изучивший строение печки Скот Томас пришёл к выводу, что в неё поместится изрядный объём высушенного верблюжьего навоза. В раздумьях подобрав с пола телефон Кобелька, Скот Томас сел за стол и принялся высчитывать время сгорания вместе с величиной получаемого от этого тепла. Подперев голову одной рукой, он мечтательно смотрел по сторонам, прикидывая, куда можно приткнуть необходимый для обогрева в течение всего зимнего периода запас топлива. В таком состоянии его и скрутили ворвавшиеся в избушку люди в камуфляжах и масках.

– Мясник, – натянутой струной обратился Семьдесят Девятый, хладнокровно настолько, что меня передёрнуло, – что происходит?

– Вот так неожиданность, – наигранно удивился чистокровный сатир, – прямо ума не приложу, как же это они догадались, где искать Анаса Абдуллахи.

– Я лично не против того, что Скот Томас ответит за свои преступления против здравого смысла, – высказался я, – но причём здесь Кобелёк?

– Каюсь, – согласился Мясник, – попал под горячую руку. Не думаю, что с ними что-то случится, пока мы тут будем улаживать свои дела.

– Мне кажется или у нас действительно всё идёт наперекосяк?

– Это ещё ничего, – заверил меня Семьдесят Девятый, – нам эта выходка вскоре точно боком выйдет. Да ещё третий побрёл в лес, та ещё морока.

– Попался, тварь! – вопил тем временем полковник Настоящий над пленённым Скотом Томасом, – теперь-то ты мне за всё ответишь!

Лично проконтролировав стадии выволакивания, конвоирования и погрузки террориста номер один с мешком на голове, полковник вернулся внутрь.

– Ну, как он!? – гремел громче роты солдат на плацу Настоящий, интересуясь здоровьем освобождённого заложника.

– Очень слаб, – ответил никогда не сталкивавшийся с подобным случаем в своей практике врач. По всем внешним признакам Кобелёк страдал от сильного алкогольного и наркотического опьянения, однако никаких характерных физиологических свидетельств не обнаруживалось, не было даже банального запаха перегара. – Чем-то они его сильно накачали. Жить, думаю, будет.

– Держись! Держись, парень! – болел за освобождённого полковник.

Оставив достаточно людей для подробной инспекции террористического логова, Настоящий на вертолётах увёз обе живые находки обратно в ближайший штаб.

***

Боевые действия против кланов продолжались. Переживавший тяжёлую утрату ногтя Мясник порхал вокруг своего гигантского противника, не балуя того возможностью вести прицельный огонь. У большинства сатиров, которых мне доводилось встречать, (признаю, их не так уж много) наблюдалась склонность надевать доспехи перед серъёзной схваткой. Мясник имел привычку прямо противоположную, чем жарче и ожесточённее было сражение, тем меньше брони на нём оставалось. Следование по хитрым траекториям не слишком отвлекало чистокровного от выкашивания живой силы противника при помощи двух обоюдоострых сагарисов. Без сдерживавшего их шлема, волосы Мясника на ветру извивались, как змеи, хлеща его самого по щекам и носу с завидной регулярностью. Во время выполнения выпадов и хитроумных пируэтов выражение лица сатира оставалось бесстрастным и сосредоточенным, глаза дымились, сверкая куда ярче обычного. Мясник двигался очень быстро, умудряясь никуда не исчезая, покрывать любое расстояние быстрее, чем кто-либо другой из сатиров рывком или перемещением. Чистокровный не бежал, не прыгал и уж точно не скакал, вернее всего будет сказать, что его несло. Он будто выныривал из одного попутного скоростного потока и тут же нырял в другой, подхватывавший и уносивший его в нужном направлении. Мясник шевелил ногами, только когда бил, вкладывая энергию всего тела в удар.

– Человек, – обратился чистокровный, – ветроплясы умеют не только путешествовать по потокам, но и создавать их.

Сатир порхнул ввысь, подальше от хаотично стрелявшего робота. Оказавшись на уровне корпуса машины, без всяких подготовительных ритуалов Мясник перепрыгнул со старого течения на новое, направленное прямиком на огромного противника.

Защищаемый ореолом в форме капли, Мясник со взрывом прошёл навылет сквозь недруга, проделав в нём огромную дыру. Избавленный от основной массы жизненно важных внутренностей, механизм беспомощно осел.

Пятьдесят первый также не слишком долго возился с поставленной перед ним задачей. Избавившись подрывом от назойливого общества неотличимых стальных униформ, сатир, не получивший дельных советов, достал своё основное оружие из-за спины. Вернее, образовавшийся на спине сгусток чёрной материи перетёк в руки Пятьдесят Первого. Затвердев, он стал неотделимым продолжением одной руки, о чём наглядно говорили непрерывные линии золотых жил, опутавшие поверхность ствола. Свободной рукой сатир поудобнее взялся за горизонтальную рукоятку, сформировавшуюся сверху у основания дула. Средней длинны дуло было очень тонким, в нём не было отверстия. На конце из него торчали четыре отростка, напоминавшие когти хищной птицы чуть не касающиеся друг друга, симметрично сложенные в форме бутона.

– Хо-хо! – дал свою экспертную оценку событиям Мясник. – Империя только намерена наладить их массовое производство, существует всего несколько опытных образцов.

– Мы выкрали и доработали один из них, – без запинки ответил Пятьдесят Первый, – уменьшили размер, добавили огневой мощи.

– Занимательно, изначально это оружие не предназначалось для сатиров.

– И что тут такого? – наивно поинтересовался я.

– Это переносное артиллерийское оружие, предназначенное для расы геосов, входящей в состав Империи, их средний рост от двадцати до двадцати пяти метров, они довольно сильны и тяжелы сами по себе, уже за счёт этого они могут при необходимости поглощать отдачу, таскать на себе грузы, вести огонь на ходу.

– Нам пришлось интегрировать всю систему в броню, чтобы распределить отдачу.

– Выглядит, как торчащая из руки вместо пиратского крюка удлинённая зубочистка с кисточкой на конце. То есть внешний вид переливающейся установки, безусловно, хорошо подходит к переливающейся броне, но не очень устрашающ.

– Ну да, – согласился Пятьдесят Первый, приведя установку в действие.

Промежуточные этапы с момента выстрела вплоть до финального результата были не видны. Как такового выстрела тоже не было, просто некоторая точка в пространстве на некотором удалении от того места, куда Пятьдесят Первый указывал своей зубочисткой, взорвалась, пустив вокруг себя хорошо видимую сферическую волну. Соприкасавшиеся с границей явления части вражеского робота сами собой куда-то исчезали. Никакого иного воздействия на окружающую среду выстрел, убравший из окружения всё лишнее, враждебное, не имел.

– Над точностью надо ещё поработать, – посетовал сатир, оставивший от противника буквально рожки да ножки.

Не столь долгий отрезок времени, что сатиры затратили на трёх роботов, воспринимался мной как многочасовой марафон. Ситуация вынуждала меня постоянно вырабатывать новый маршрут на основе изменяющегося десятки раз в секунду окружения. Происходило это на удивление легко, но я знал – обычные люди так не могут. Между делом я успевал обмениваться мыслями с другими, наблюдал за ситуацией их глазами. Моё весьма приподнятое расположение духа и ошеломляющая мозговая активность, однако, никак не могли облегчить чудовищную физическую нагрузку, которой подвергалось бренное тело. Обилие в воздухе пыли мешало мне нормально дышать.

Так называемый рывок серьёзно повышал мою выживаемость, но без крайней нужды я старался им не пользоваться, мне не очень нравилось постоянно переживать состояние, близкое к клинической смерти раз за разом, и при этом оставаться в сознании.

Безымянная вместе с присоединившимся к нам Четырнадцатым постоянно вертелись где-то неподалёку, обнаруживая своё присутствие выстрелами или ударами в момент возникавшей для меня опасности. Опасность была разнообразной, но принципиально от того, с чем я сталкивался раньше, не отличалась. Чьи-то хвосты, пасти и загребущие конечности постоянно норовили меня пришибить. Пульсировавшая на лбу шишка напоминала о том, что не так давно Кланам это почти удалось. Вражеский артобстрел подверг среду серьёзному изменению, превратив отдельно стоящие объекты в единое месиво из земли, асфальта, кирпича, дерева, остатков благ цивилизации. Невозможно было найти ровного, не искарёженного клочка земли, длиною более метра, некоторые воронки от разорвавшихся вражеских снарядов ужасали своей глубиной и диаметром.

После уничтожения сатирами трёх роботов огонь по мне внезапно прекратился, сразу после этого я услышал сильный взрыв.

– Что произошло?

– Поздравляю, Человек, ваши манёвры втроём с Безымянной и Четырнадцатым довели этот хлам до самоубийства, – ответил Мясник.

– А я так хотел узнать, чем же они стреляют из своих пусковых установок, да и зачем им дроны, мне тоже не совсем понятно.

– Пусковые установки служат для обороны от воздушных целей. Дроны, помимо мелкого ремонта, нужны для обороны от мелких целей, путающихся под ногами или старающихся запрыгнуть на корпус, – сказал Семьдесят Девятый.

Необычайно мощный порыв ветра вдруг развеял скопившуюся в воздухе грязь. Налетая ожесточённым усиливающимся ураганом, он разметал её в стороны. Я припал к земле, не рискуя быть опрокинутым, но даже так меня бы всё равно унесло прочь, если бы не заботливо придавивший меня ногой Четырнадцатый.

– Нет, так совершенно невозможно дышать, – бушующая стихия врезалась мне прямо в лицо, я начал переживать, что мои ноздри вскоре треснут от объёмов закачиваемого через них воздуха.

– Используй браслет как щит, – подсказал Четырнадцатый, дожидавшийся окончания бури, упрямо выпрямившись в полный рост.

Вняв совету сатира, я выставил впереди себя руку с браслетом, мысленно создавая между собой и внешней средой некоторую буферную зону. Теперь у меня появилась возможность осмотреться по сторонам.

Отнюдь не масштабы разрушений привлекли моё внимание. Я смотрел на нависшее над нами небо, полностью застилаемое одним маслянистым, как глаза Мясника, облаком багрового цвета. Оно не парило, оно бушевало и текло.

– Эфир Ненависти, – объяснил Четырнадцатый, – к нашему Ненависти не имеет никакого отношения.

– Жуткое зрелище.

На фоне изменившегося невиданным образом неба в вышине надменно парили три точки. Само собой, с такого расстояния у меня не было возможности их хорошенько рассмотреть, но я запросто мог воспользоваться чужими глазами.

– Это что за калеки? – первым делом осведомился я.

– Вторая каста, – ответил Мясник.

– И сколько всего этих каст?

– Три, – заговорила Безымянная, – общество кланов состоит из каст. Первая каста – лорды-правители. Вторая – знать. Третья – все остальные. Распространённый и, пожалуй, основной способ перехода из одной касты в другую – убийство. Титулы у них не за красивые глаза достаются. Чем выше каста, тем опаснее и опытнее бойцы.

Калеками в некотором смысле можно было назвать двух представителей второй касты. Паривший справа серебряный силуэт с вкраплениями багровых жил, я назвал Консервная Банка. Банка была без головы, вместо правой руки на небольшом обрубке плеча крепился ростовой щит. Левое предплечье вытягивалось на добрый десяток метров и сужалось, пока не превращалось в остриё конуса.

Слева, под номером два выступала енотового окраса макаронина ростом под пятнадцать метров, наречённая Таракан. Насекомое с непомерно тонкими конечностями, длиннющими руками и огромными кистями, увенчанными внушительными когтями вместо пальцев. Скуластое, сплющенное треугольное лицо имело на себе два чёрных вытянутых глаза и ничего более.

Парившая посередине фигура под кодовым названием Вождь Краснокожих заинтересовала меня куда меньше двух других, ибо явные признаки уродства у неё не виднелись. О неявных, скрытых под бронёй, оставалось только догадываться. Сам костюм отличался от виденного мной ранее на противнике примерно так же, как парадная форма рядового отличается от парадной формы генерала.

Три точки рухнули вниз. Взрывная волна от их столкновения с поверхностью земли превратила всё в обозримом радиусе в выжженную пустыню. От столь чудовищного проявления чужой мощи меня, Четырнадцатого и Безымянную спас Ненависть, накрывший нас собой.

– Я займусь Консервной Банкой, – меланхолично поведал Мясник, покуда мы выбирались из-под укрывшего нас живого купола.

– Я погоняюсь за Тараканом, – выбрал Ненависть.

– А нам что делать?

– Выживать.

– Весьма обнадёживает.

Очередной неестественный порыв ветра избавил окружающую среду от вновь поднятой в результате приземления пыли, будто фокусник резко сорвал скатерть с заполненного другими предметами стола.

По пояс раздетый Мясник, закинувший на плечо двуручную секиру, в точно таких же, что и у Ненависти, штанах, только белого цвета, спокойно дожидался, пока упавший с неба кусок металла окончательно расправится. Тут я впервые обратил внимание, что при всей внешней схожести мышечный скелет, или что у них там вместо него, чистокровного сатира разительно отличался от человеческого. Без вскрытия сказать точнее, думаю, не смог бы никто.

– Я не совсем понимаю, ты хочешь противника соблазнить или унизить его превосходством своей точёной фигуры?

– Он ветропляс, – засмеялась Безымянная, – доспехи ему только мешают.

Ненависть тем временем занимал позицию подле второго дуэлянта, дотрагивавшегося всеми своими членами до поверхности всего в одной точке. Выгнувшийся лампочкой накаливания Таракан внимательно следил за шагавшим к нему безликим.

– Раунд три! – с каким-то нездоровым оптимизмом вскрикнул Четырнадцатый.

К третьему раунду я подошёл уставшим, сколько этих раундов ждало ещё впереди, известно никому не было. Хватит ли у меня на них сил? Хотя возможность немного полежать позволила нормализовать дыхание. В этой схватке активности уже было больше, чем в двух предыдущих, но я каким-то образом, не в последнюю очередь благодаря техническим достижениям Империи и советам Четырнадцатого, адаптировался всё лучше и лучше. На ходу приходилось осваивать новые трюки, лихорадочно соображать в условиях всё убыстряющейся и непрерывно меняющейся реальности. Я был ещё жив, а значит, у меня пока получалось справляться с поставленной задачей. Любое движение вызывало дискомфорт и причиняло боль. Кожа покрылась прилипшей к мокрому телу земляной пылью, куски земли облюбовали волосы, забились в обувь и под одежду.

Без поддержки сатиров у меня не было никаких шансов даже против простых гомункулов, но я никогда не чувствовал, а тем более не слышал из-за этого упрёка в свой адрес. Они с непрошибаемым спокойствием относились к необходимости каждую секунду отводить очередную беду от неповоротливого медлительного человека. Их немое участие в моей судьбе вселяло в меня уверенность. Мне ставили задачу, указывали на имевшиеся в распоряжении инструменты для её решения, предоставляя после этого полную свободу действий. Сейчас предо мной стояла одна из самых, на первый взгляд, простых и естественных задач, которые вообще могут встать перед человеческим существом – выжить. Разве не это вкладывается в нас самой природой с самого рождения? Не потому ли мы бессознательно кричим, когда хотим есть или нас что-то беспокоит? Быть может, вернее будет сказать, что мы кричим, хотим есть и нас что-то беспокоит, потому что мы хотим жить?

Выскочивший у меня под носом Вождь Краснокожих полоснул меня когтями левой руки. Я ничего не почувствовал, кроме резкой боли в боку. Этот удар разделил бы меня пополам, но я, судя по свечению золотых жил разросшихся теперь от браслета по всей руке вплоть до головы, управляемый извне, отскочил. Едва зацепившие меня лезвия не резали, они рвали. От меня отлетел выдранный кусок одежды и немного крови.

– Человек! Йо! Не уверен, что смог бы так же, – вспышкой пронёсся у меня в голове комментарий Четырнадцатого, появляясь в памяти уже обработанным, встроенным в соответствующий отдел головного мозга.

– У тебя есть свой браслет, чего тут мочь, – ответная реплика впервые встроилась мной в чужое сознание.

– Зато мой уровень синхронизации с ним на порядок ниже.

Проросший браслет, наряду с возможностью препятствовать попыткам меня убить, дал мне карт-бланш на животрепещущее обсуждение этих попыток.

За первым ударом тут же последовал второй. Они изначально шли в связке неотделимо друг от друга. Дополнительную опасность выпадам придавал их иммунитет к влиянию со стороны браслета. В привычном для землянина понимании я их не видел. Имевшиеся у меня органы чувств оказались полностью бесполезными. Я откуда-то точно знал, что от второго удара мне увернуться не суждено, чётко понимая, куда он придётся.

– Эх, – таковы были мои последние слова, произнесённые невербально. Даже не слова, а глубокомысленное выражение крайней степени сожаления по поводу предстоящего расчленения на две половины с последующей почти стопроцентной смертью. Возможно, мучительной.

Как следует пригорюниться или испугаться я не успел, да и не хотелось. Складывалось впечатление, что по моим налитым золотом жилам текла не кровь, а транквилизатор. Вместо ожидаемой трагедии разыгралась очередная сцена чёрной комедии. Сам дивясь тому, как ловко и быстро у меня это получилось, я извлёк из своей правой руки чёрное лезвие и просто подставил его под атакующую конечность. Эффект превзошёл все мои ожидания. Враг, вкладывавший в удары всю прыть, столкнулся с остриём в районе запястья, после чего ударная рука по инерции продолжила движение дальше вбок, но испаряющаяся кисть в этом движении участия уже не принимала. Непроизвольно окропив меня жидкостью, похожей на кровь, Вождь Краснокожих исчез.

– Какая гадость, – равнодушно подумал я.

Он исчез лишь на краткое мгновение, чтобы вновь броситься на меня в атаку. Четырнадцатый не дал возникшему у меня за спиной противнику воспользоваться своей винтовкой.

– Прытко регенерирует, – хлестнул по оружию своим кнутом сатир.

Противник вновь как в воду канул. Однако меньше чем через мгновение он, двигаясь по восходящей диагонали, выскочило у Четырнадцатого из-под ног. Попытка отсечь сатиру нижние конечности ввиду наличия на том брони не удалась. От сильного удара сбоку ноги Четырнадцатого взмыли вверх против часовой стрелки. Вождь с чудовищной силой врезался в сатира плечом, опять вкладывая себе в руки огнестрельное оружие.

Удивительно быстро опомнившийся Четырнадцатый рванул с линии огня в последний момент, впрочем, его подстраховала Безымянная, выстрелив на опережение.

– Мой тебе совет Человек – хочешь жить, не попадай под удар. Вообще, – наставлял отступник.

– М-да, полагаю, с этими товарищами мы надолго зависли, – вздохнул я.

Вождь Краснокожих попеременно гонялся то за мной, то за Четырнадцатым, то за Безымянной. Я ещё никогда в своей жизни не встречал кого-то, так люто жаждущего моей смерти. Выводя на некоторое время из строя нечистокровных сатиров, недружелюбное существо мгновенно переключалось на меня. Брони на мне не было, поэтому в профилактических целях я не останавливался и тогда, когда за мной никто не гнался.

При возникновении критической опасности вмешивался Пятьдесят Первый или Семьдесят девятый, отгонявшие Вождя меткими выстрелами. Когти и снаряды отскакивали от брони Пятьдесят Первого точно так же, как секира Мясника неизменно наталкивалась на чужой щит и отлетала. Приближаться к надёжно защищённому сатиру было не только бессмысленно, но ещё и опасно. Во-первых, у противника в распоряжении не имелось достаточного количества времени для нанесений сколь-нибудь заметного урона. Во-вторых, нечистокровный начинал палить из своего артиллерийского орудия прямо под себя. Никому из союзников вспышки не причиняли вреда, а вот вражеская троица разбегалась от них, как черти после заутренней.

Поскольку я был самым слабым звеном, то при любой удобной возможности не только Вождь, но и Таракан, и Консервная Банка считали своей прямой обязанностью на меня покушаться. Они ловко маневрировали, избегая выпадов Мясника и Ненависти, при этом маршршруты их перемещений постоянно пересекались с моими.

Ситуация сложилась патовая. Ни одна из сторон не имела явного преимущества над другой. Обмен между сатирами, спарринг партнёрами никакого эффекта не имел. Ненависть столкнулся с Консервной Банкой, и это было похоже на поединок двух баранов в брачный сезон. Мясник и Таракан играли в догонялки с переменным успехом. С полчаса мы роились друг вокруг друга без видимого эффекта. Грязи, порезов и синяков изрядно прибавилось не только на моём теле, но и на всех, кроме Ненависти.

За это время Альбатрос, ещё не завершивший у себя в голове представление пейзажа в виде двоичного кода с последующей конвертацией в шестнадцатиричную систему, не пришёл к выводу о том, что он вконец заплутал. Выйдя к ручью, Альбатрос полетел вниз по течению, предположительно по направлению к избе. Недолгий полёт прервался возникновением на пути медведя. Хищная птица в излюбленной манере подогнула в коленях чуть направленные друг на друга ноги, осунулась, скрестила крылья и положила клюв на грудь.

– Мхм, – негромко каркнул Альбатрос, исподлобья косясь в сторону медведя.

Медведь, не ожидавший вступить в контакт с человеческим существом, никак не мог уразуметь, чем этот контакт может ему грозить. Зверь с подозрением смотрел на неподвижного чужака. Поведение Альбатроса оставалось неизменно хладнокровным. Он думал, что надо бы залезть в интернет да посмотреть, как вести себя при встрече с медведем, но доступа в глобальную сеть у него не имелось. Альбатрос ждал. Медведь нервничал.