Читать книгу "Отступники"

***

Тем временем на другом конце города наша компания решала свои насущные проблемы.

– Не говорите мне, что мы ещё и билеты покупать будем, – сказал я, когда в вестибюле у нас возникла заминка неопределённого характера.

– Хорошо, не скажу, – негромко, но превосходно различимо журчал Мясник плотоядно смотревший, с пригоршней денег в руке, на автомат по продаже билетов.

– Ты знаешь другой способ прокатиться по подземке? – Хриплым, но непривычно человеческим голосом спросил Ненависть.

– Странно слышать это от тебя.

Без происшествий преодолев турникеты, мы скоро сели в вагон. Утром в субботу народу в нём было больше, чем во многих городах на центральной улице в час пик. Дорога предстояла недолгая.

– А хотите, я расскажу вам анекдот, – Скот Томас говорил с восторженной интонацией пятилетнего мальчика в костюме зайчика, выставленного на табуретку на всеобщее обозрение для прочтения специально заученного к новому году стихотворения.

– А у нас есть выбор? Ты ж не успокоишься, пока не расскажешь, – ответил Кобелёк.

– Давай, – Альбатрос Мутант всегда соглашался послушать анекдоты Скота Томаса, но никогда не смеялся.

– Я пас, – ответил я, доставая из кармана позаимствованное у Мясника средство обороны от психологической атаки Скота Томаса, – для меня это слишком интеллектуальный юмор, я обычно не могу понять, когда и над чем нужно смеяться.

Подобрав себе тематическую композицию под названием «Nothing to Worry About», я обезопасил свои уши, воткнув в них наушники. Сразу стало понятно, что единственным благодарным слушателем выступления одного бородача будет другой. Кобелёк с Мясником откуда-то извлекли бутылку из-под газировки, в которой, судя по всему, была совсем не газировка. Безымянная стояла неподвижно. «Ну, настоящий ящик», – подумал я. Ящик слегка покачивался в такт движениям вагона, ни внешним видом, ни камнеподобным поведением не вписываясь в общество. Составляющие это самое общество люди попеременно переводили взгляд с Мясника на Ненависть, с Ненависти на Безымянную и обратно.

До следующей остановки мы проехали спокойно, ничего не произошло. Возникла неизбежная толкотня и возня при высадке и посадке. Двери открылись. Движимые инстинктом «сейчас всё кончится и мне ничего не достанется» существа попытались прониктнуть внутрь. Продвижение затруднялось оппозицией, движимой страхом остаться в ужасном вагоне до следующей остановки. Сталкиваясь друг с другом, стороны не способствовали быстрой разгрузке и погрузке. Вопреки тому, что поезда ходили с интервалом в несколько минут, войти нужно было именно в этот поезд. На худой конец всегда можно разогнаться, как следует, и врезаться в закрывающуюся дверь, а потом с недовольной раскрасневшейся миной на блестящем от пота лице поправлять на себе одежду и восстанавливать имидж никуда не спешащего подпольного олигарха.

Уже на следующей остановке нам надлежало выйти и сделать пересадку. Некоторое беспокойство во мне вызывало намерение Ненависти покинуть вагон первым.

– Ну, началось, – негромко сказал я сам себе, когда двери стали отворяться.

Предчувствие меня не обмануло. Для приличия сделав попытку выйти вполне естественным, человеческим способом, Ненависть мгновенно обозлился, когда его принялись вталкивать обратно внутрь. Полностью реализовав своё преимущество в росте, массе и физической силе, он за несколько секунд расчистил дорогу.

После этого довольно вежливо по отношению к другим участникам движения безликий принялся прокладывать тропу. При переходе на другую линию метрополитена впереди замаячила страдальчески толкающая инвалидную коляску сгорбленная женская фигура. Достигнув лестничного спуска, сидевший в коляске человек, пускавший до этого слюни, не спеша встал, намереваясь спуститься самостоятельно. Настигший парочку аккурат к этому моменту Ненависть без обиняков отвесил сгорбленной фигуре пинок. Распрямившись, она подлетела вверх и, не имея возможности погасить импульс, двинулась вперёд, всё ещё сжимая в руках ручки кресла. Предмет толкнул стоявшего на краю лестницы. Кувыркаясь по ступенькам вперемешку со своим основным рабочим инструментом два сборщика благотворительной помощи без лишней возни преодолели спуск. Никто, даже из числа тех, кто минуту назад подавал мнимым нищим милостыню, не отреагировал на произошедшее, предпочитая спешить по своим делам дальше.

– Знатный жених, – поделился я мыслями.

– Кто? – тут же спросил Кобелёк.

– Уничтожитель инвалидных колясок.

– Да, – загадочно согласился Альбатрос.

– Пинать людей невежливо, – выдал гениальную мысль Скот Томас.

Не очень внимательно относясь к тому, что находится у него под ногами, Ненависть непринуждённо отдавил руку толком не пришедшему в себя любителю поездить в детской коляске для взрослых.

Зайдя в гораздо более свободный, нежели предыдущий, вагон, мы рассредоточились. Я опять снабдил уши баррикадами на случай атаки Скота Томаса. Безымянная встала напротив меня, Мясник с Кобельком и Скот Томас с Альбатросом сели. Первые два продолжали передавать друг другу бутылку с таинственной жидкостью, третий судорожно водил пальцем влево-вправо по дисплею одного из своих телефонов, четвёртый скрестил руки на груди, опустил голову и шевелил бородой.

Ненависть приметил издали очередную, ничего не подозревающую жертву. Он возвысился над спокойно читавшим газету человеком.

– Где стол? – вкрадчивым, замогильным голосом спросил безликий, решив начать разговор издалека.

Один из пострадавших от кошачьей атаки, а также от ударов своих же паникующих коллег в закупоренном тёмном лифте титан парапсихологии без дополнительных подсказок сообразил, о чём идёт речь. Ватные руки сами опустились на колени, в горле пересохло, дыхание участилось, по спине пробежал неприятный электрический разряд.

– Стол… я… – слабо стонал титан, столкнувшись взглядом с уродливым господином в белом.

– Будем Ваньку валять? – любезно вопрошал не дождавшийся внятного ответа собеседник.

– Извините, мне пора выходить, – титан сделал попытку ретироваться в связи с приближением поезда к платформе.

– Не врать. Сидеть, – повелевал Ненависть, не совершая по отношению к разрушителю столов никаких физических действий. С противоположного конца в вагон вторгся ещё один вид страждущих. Его представитель не рассказывал одну из долгих душераздирающих историй, а молча ехал по вагону на своей тележке, толкая себя вперёд руками. Делая короткие остановки, инвалид заглядывал каждому в лицо снизу вверх.

– Безымянная, – я обратился к нечистокровной, когда попрошайка миновал нас на пути следования к остальным участникам компании, – в следующий раз надевай каблуки повыше, да юбку покороче им будет удобнее под неё заглядывать.

Она ничего не ответила, наградив меня вызывающим взглядом поверх очков.

– Держи, – протянул Мясник пачку денег, – мой тебе совет: разворачивайся и убирайся отсюда подобру-поздорову.

Калека схватил деньги и тут же спрятал их под одежду. К сожалению, словам сатира он не внял. Получив от сумасшедшего незнакомца эквивалент своему доходу за последние десять лет, попрошайка врезался в Ненависть, так как по неизвестной причине машинист решил резко затормозить.

– Ах ты, хитрюга, – белый смокинг обращался к сидящему перед ним, – подослал карлика с деньгами, откупиться от меня хочешь? Ну, посмотрим.

– Нет… Я не… – титан, обливаясь холодным потом, с ужасом наблюдал за незнакомцем, одной рукой поднявшим инвалида до уровня своих глаз.

– Мало, – проворчал Ненависть, сняв кассу и выбросив инвалида вместе с тележкой обратно в другой конец вагона.

– Вот говорили же ему «стоять», – возмутился во всеуслашанье Мясник, провожая летевшего взглядом – нет, не верил.

– Ну, – пожал плечами Кобелёк, – шанс у него был.

– Поймите меня правильно, – оправдывался Мясник, – как всякий уважающий себя сатир, я должен был что-то предпринять. Если бы я не дал ему денег, он бы, посмотрев на Ненависть, попросту вцепился во что-нибудь, не рискуя продолжить путь, а так он был слишком занят производимыми в голове подсчётами и ничего не заметил, – выразительно говорил чистокровный, будто делился с подругами увлекательной историей похода на маникюр, закончившегося покупкой шубы.

От молчащих рыбами пассажиров не последовало никаких комментариев к сказанному. На остатке пути до очередного места пересадки больше ничего не происходило. Ненависть продолжил донимать титана своими импровизированными, в высшей степени неточными предсказаниями, от которых, впрочем, тот бледнел, зеленел, перекрашиваясь и в другие цвета. Физическое воздействие ни к кому не применялось.

Не принимая участия в обсуждении недавнего эпизода между Кобельком, Альбатросом, Скотом и Мясником, я погрузился в собственные размышления. Обсуждать тут и в самом деле было нечего. Вопреки всей моей нелюбви к роду человеческому, я признавал, что даже самый чёрствый сухарь с удовольствием иполнит роль щедрого мецената, стоит только надлежаще попросить его об этом. Коль у тебя возникли проблемы продовольственного характера и нечем кормиться, не практичнее было бы встать где-нибудь возле крупного продуктового магазина и просить людей дать тебе да хоть буханку хлеба? Всего один раз в жизни у меня попросили не денег, а просто накормить. Мы зашли в магазин, я оплатил все немногочисленные продукты, которые выбрал этот человек, и уже через несколько минут он уплетал нехитрые лакомства за обе щёки. Каждый раз, когда кто-то протягивал мне руку за материальной помощью, я вглядывался в очередное сытое или безнадёжно погубленное алкоголем лицо и вспоминал искренне благодарящего меня накормленного человека. Сопоставляя в голове две простые картины, я быстро пришёл к выводу, что с инвалидом в полосатой футболке Ненависть, не любивший врунов, обошёлся довольно мягко.

Жалости я никогда ни к кому не испытывал, потому что считал это регрессивным, противоестественным и лицемерным чувством. Регрессивным, ибо оно никоим образом не способствовало продвижению вперёд, в лучшем случае порождало топтание на месте вкупе с неплодотворными раскопками. Всё, что так или иначе не способствовало продвижению вперёд, являлось, по моему мнению, противоестественным. Смысл жизни я видел в борьбе. Человек, который не борется, – мёртвый. Только в ожесточённой борьбе со своими страхами, пороками и животными инстинктами человек мог стать сильнее, используя для этого всего два инструмента: разум и тело.

Как я мог упражнять свой разум и укрепить тело с помощью жалости? Испытывая это чувство, я ощущал, словно изумительно настроенную, точно отлаженную систему начинало лихорадить без особой видимой причины. Вдобавок изрядная по величине выборка из жизненного опыта недвусмысленно сообщала, что объект жалости через какое-то время начинал попросту наглеть, принимая обстоятельства за само собой разумеющееся. У меня не всегда получалось, но я не прекращал стараться прежде всего быть честным с самим собой, постоянно задавая себе применительно к любой ситуации всего два вопроса. Хочу ли я сделать это? Получив утвердительный ответ, я задавал себе следующий вопрос. Могу ли я сделать это? В противном случае имелись шансы превратиться в вечно жалеющее кого-то или что-то существо. Чем сильнее испытываемая таким существом жалость, тем меньше толку от его действий, чем громче он о ней кричит, тем меньше на самом деле делает.

Мысленно ещё раз прокрутив недавний полёт очередной жертвы Ненависти, я подумал, что, с каждым часом ситуация становилась всё более и более кровопролитной. Вполне очевидно, что пришельцы не собирались превращаться в паймальчиков и пайдевочек, а наше совместное путешествие только начиналось. Я задумался о том, сколько времени прошло с того момента, как я вышел на вечернюю прогулку с Безымянной. Часов тринадцать-четырнадцать, не больше. И что же? В меня стреляли, я видел как рушится на глазах мир, чужие тела разлетаются на куски. Я видел отрубленные конечности, видел, как мы разворотили полгорода, как Ненависть разбрасывает людей в разные стороны, а некоторых из них безжалостно убивает. От всего этого голова шла кругом. Вчера, в это время, я не знал ни о каких империях, альянсах, кланах, понятия не имел о чистокровных, безликих и нечистокровных. Все эти объяснения про Инквизицию и Диктатуру звучали, как какой-то бред.

По отдельности я понимал каждое слово из сказанного Безымянной, но все вместе они попросту не укладывались у меня в голове. Всю жизнь я прожил как человек. Моё представление о законах, устройстве государства было вполне человеческими. Я часто думал о том, что, возможно, с окружающим миром не всё в порядке, но другого мне знать не доводилось. Теперь же я отправляюсь в путешествие в составе всей этой разношёрстной компании.

Ненависть я мог бы сравнить с техногенной катастрофой. Взрыв ядерного реактора, например. К таким вещам никогда невозможно подготовиться заранее или попытаться предугадать. Они просто случаются. Позже, правда, так или иначе всё сводится к пресловутому «человеческому фактору». Ненависть не жаловал людей, всякий раз, когда он говорил о них, он морщился от отвращения, будто ему предстояло прикоснуться к годами не стиранному носку, помимо прямого назначения употреблявшемуся кем-то долгое время ещё и в качестве презерватива. Он действовал по отношению к каждому не в соответствии с человеческим законом, нормами морали или невесть чем ещё. Он словно знал о своих жертвах что-то, сокрытое от остальных, и ему очень не нравилось это знание.

Я посмотрел на Ненависть, который, усевшись рядом, бесперебойно вещал что-то попавшему в капкан титану. Он ни разу не сделал попытки дотронуться до своего собеседника. Большая часть испытываемого титаном ужаса коренилась не в словах или действиях безликого, а в нём самом. Я понимал совершенно точно, что Ненависть – не тот тип личности, который станет играть с вами в кошки-мышки, прежде чем убить.

Мясник при всей своей приятной наружности был порядочной тварью. Вернее, такое он производил первое впечатление. Согласно всё тому же первому впечатлению, он не отличался от Ненависти принципиально. То были две стороны одной апокалиптической медали. Мясник являлся стихийным бедствием. Иногда непредсказуемым, зачастую формирующимся заранее, дающим о себе знать разными способами, но всегда неотвратимым.

Тягаться с интриганом, учавствовавшим пять миллиардов лет назад в каком-то загадочном фестивале, было бы глупым занятием. Да и какая мне разница в самом деле, пять месяцев назад или пять дней, самое главное, надо держать ухо востро. Я, впрочем, всё равно сомневался в способности каких бы то ни было мер предосторожности отвратить гипотетическую угрозу со стороны Мясника.

В природе может случиться так, что сильное стихийное бедствие провоцирует серьёзную техногенную катастрофу. События иногда развиваются и по другому сценарию. При любом раскладе, если кто-то из этой парочки разойдётся не на шутку, то второй не останется в стороне, полагаю, тогда у меня появится шанс увидеть столкновение Земли и Луны своими глазами.

Для ехавших с нами пассажиров невозможно представить картины отраднее, нежели сход всей нашей взбалмошной компании на перрон. Применительно к ситуации во внешнем мире мы разработали новый вид боевого построения, наречённый мной «Атомный Ледокол». Ненависть, раскалывавший льдины направо и налево, не испытал никаких затруднений при сопровождении четырёх грузовых судов земного происхождения до эскалатора.

Причиной большинства столкновений, надо сказать, были сами льдины. Всё их встречающееся многообразие охарактеризовывалось элементарно: они видели цель, имели граничащую с самоуверенностью веру в себя и совсем не видели препятствий. В частности, попадались джентельмены, выставившие вперёд надутое воздушным мешком, как у фрегата, пузо да специально расправившие пошире плечи, то есть придавшие своему телу форму, максимально непригодную для маневрирования в ограниченном пространстве, эти слоны из посудной лавки старались всячески сократить себе путь и пролезть вперёд. Подрезая других участников движения на поворотах, норовя прошмыгнуть между двумя потоками идущих в разные стороны людей, очертя голову стремясь к эскалатору, другой вид льдин, всякий раз чиркнув об кого-нибудь верхней одеждой, в сердцах пыхтел и сопел. Над толпой регулярно вздымались скачущие вприпрыжку одухотворённые молодые люди. Неожиданно на пути возникали льдины-барьеры. Сойдя с эскалатора или сделав несколько шагов вперёд после поездки на поезде, они резко останавливались, задрав головы и замерев, принимались терпеливо ждать, пока на них снизойдёт прозрение. У всех без исключения были проблемы с эскалаторами. Стремясь ступить ногой на это чудо современной инженерии, люди с удовольствием утрамбовывались. Отдавливая друг другу ноги, они пулей влетали на полотно. Поездка настолько сильно приходилась им по душе, что всякий раз они сходили медленно, неуверенно. Идущий впереди ускорялся только тогда, когда сзади кто-то нажимал ему на пятку, как на педаль газа.

Я мог понять непоколебимую уверенность каждого по отдельности в то, что никого, кроме него самого, в метро попросту нет. Однако мне были совершенно неясны истоки безграничной веры в доброту окружающих, особенно веры в доброту на лицо ужасного великана. Люди разбивались об Ненависть, как снежки, выпущенные в стену, отскакивали в сторону, будто вишнёвые косточки от бронежилета.

Успешно преодолев толщу льда, мы при посадке на аэрокспресс распахнули двери бизнесс-класса. Альбатрос произвёл неизгладимое впечатление на стюардессу, она долго придирчиво изучала билет, но не смогла найти в нём никакого изъяна. Бизнесс-класс, видимо, пользовался бешеной популярностью; кроме нас в вагон так никто и не зашёл.

Мы расселись попарно. Кобелёк, чей бесконечный утренний опохмел всё больше и больше напоминал начало новой попойки, уселся с Мясником, позади в гордом одиночестве расположился Ненависть, независимо от ситуации смотревший только вперёд. Напротив него в том же ряду приземлились Альбатрос и Скот Томас. Я бессильно опал у окна впереди них, а рядом, грациозно закинув ногу на ногу, разместилась Безымянная.

Бессонная ночь оставила на мне свой отпечаток. Стоило только сесть в кресло, сон навалился на меня всей своей тяжестью. Я хотел поддаться ему, но в дело вступил Скот Томас, и желание спать сняло как рукой. Сидел он ближе к проходу, поэтому охват аудитории у него был максимально возможный.

***

Всё началось со звонка. Я стал прислушиваться к разговору. Быстро выяснилось, что на сей раз буйнопомешанного тревожили не с другого конца пуповины. Ему позвонил один из его, скажем так, деловых партнёров.

– Здорово Федос, – блеял маменькин серенький козлик, – я сейчас еду с друзьями в аэропорт… ну, просто за компанию, провожать кого-то. Я, как освобожусь, обязательно тебе перезвоню… Ага, хорошо, давай.

– Ремонтники негодуют? – осведомился Кобелёк, наполовину вывалившийся в проход из своего кресла.

– Не-ет, – вдогонку достукивая недосказанное, ответил Скот Томас, – это по поводу продажи моей машины.

– Наконец-то решил продать свою рухлядь, молодец, – возрадовался было Кобелёк, но быстро одумался, – ты в неё, небось, уже вгрохал столько же, за сколько изначально купил, и всё равно она у тебя не ездит, а теперь продавать будешь себе в минус?

– Нет, свою машину, на которой мы в кино ездили, я продавать буду в два раза дороже, чем брал. Есть ещё общая «Ока», моя и Федоса, и ещё одна машина, которую мы собрали из двух.

– Вот объясни мне, это как у тебя получилось так, что машина, в которой сперва работала магнитолла, плеер с экраном, тормоза, двери и всё остальное вдруг без всего вышеозвученного будет стоить в два раза дороже?

– Ну, люди же продают.

– Люди продают, – вмешался в разговор я, – на то у них есть право, которое я оспаривать не берусь, меня удивляет, что это ещё кто-то покупает. Впрочем, в более умелых руках судьба этого железа, вероятно, сложится лучше.

– А остальные машины? – спросил Кобелёк.

– «Ока» и «Луазик», – отрапортовал Скот Томас.

– Какой смысл был их брать, возиться с ними столько времени и теперь продавать?

– Объясняю, – начал свою безукоризненно выстроенную логическую цепочку Скот Томас, – у меня есть друг – Федос. Он ко мне как-то подошёл и сказал, что у него есть мечта.

– Купить «Оку»? – тут же перебил я, и звуки движущегося состава потонули во взрыве хохота. Пришельцы не принимали участия во всеобщем веселье. Каждый, на свой манер впившись руками в подлокотники, сидел неподвижно. Оставалось только гадать, у кого из них первым сдадут нервы.

– Ну, да, – продолжал Скот Томас, в любой истории которого вопросов было больше, чем ответов.

– Погоди, – плакал я от смеха, – насколько я знаю, ты себе по три-четыре вот таких вот машины в месяц с зарплаты покупать можешь. Федоса твоего я видел всего один раз, но он не произвёл впечатление не способного потянуть покупку такого транспортного средства. И вот подходит к тебе твой приятель и говорит о своей мечте, а дальше?

– Ну, я купил Оку, – новый взрыв хохота.

– То есть ты купил, а не вы скинулись? – уточнил я и получил утвердительный ответ.

– Молодец, парень, – обратился я к Кобельку, – нашёл себе дурака. Купи, говорит, мне «Оку», так ещё, наверняка, за деньги Скота Томаса её и ремонтировал.

– Ремонтировал он сам, на свои деньги, – возразил Скот.

– Покупку основного средства Федос осилить был не в состоянии, но вложить в его модернизацию три первоначальных стоимости у него сил хватило, – сквозь смех проговорил я.

– Да идите вы, – забубнил недовольный Скот Томас, – мы ещё на «Оке» на футбол ездили. По очереди её заправляли, а до этого на своих машинах катались.

– И что с того?

– Ну, кто-то больше проедет, кто-то меньше, не все хотят тратить деньги на бензин, а на «Оке» всё понятно, мы по очереди катались.

– Я теряюсь в догадках, кто из вас двоих мог быть инициатором учёта топлива. Как вы теперь будете без «Оки» жить-то? Опять бензин считать? А может быть километры? А то вдруг один проедет девяносто пять, а другой сто. Непорядок же.

Безымянная сосредоточенно извлекла из моего кармана плеер, Мясник не без зависти посмотрел, как она вдевает наушники. Она не спрашивала моего разрешения, но я понимал, что подобные истории вгоняют в тоску любое здравомыслящее существо.

– А со второй машиной что? Вы за сколько купили доноров?

– За восемьдесят, – вздохнул Скот.

– Хорошо, но это без учёта ремонтных работ, а теперь вы за сколько итоговый проект продаёте, за восемьдесят пять?

– Я-то ничего не теряю, – петушился Скот Томас, – я после продажи своё заберу, даже в выигрыше останусь. Он сам всё делал, сам искал запчасти и сам их ставил.

– Не удивительно после этого, что у вас ничего толком и не ездит, – заметил Кобелёк.

– И какова экономическая выгода? – продолжал интересоваться я, бесстрашно пытаясь отыскать подобие дна у бездны человеческой глупости. – Вы купили за столько, провозились по моим подсчётам года три-четыре и теперь продаёте за столько-то, на вскидку с учётом инфляции вы в лучшем случае продаёте себе в ноль. Хотя я не специалист по инфляции цен на рухлядь.

– «Оку» мы продаём за сорок, я с этого получаю тридцать, а луазик продаём за сто двадцать, Федос с меня только пятнадцать попросил, всё остальное моё.

– Сорок минус двадцать, первоначальная стоимость «Оки», минус десять, – не спеша, вслух производил я показательные примитивные вычисления, – сто двадцать минус восемьдесят и минус пятнадцать. Складываем результаты, получаем тридцать пять, делим на три, получаем… – тут я не выдержал и рассмеялся. – И что ты собираешься делать с таким гигантским барышем?

– Федос хотел покупать ещё одну «Оку», – беззвучно открыв рот, я сотрясался от сильнейшего приступа смеха. Оскорблённый Скот Томас негодовал. – Вот вы уроды!

– Вы просто два великих комбинатора, – вытирая скупую мужскую слезу, выдавил сквозь смех Кобелёк.

– Развести деятельность на три, а то и четыре года, вкладывать какие-никакие деньги, а потом получить в самом лучшем случае десять с хвостиком в год, – резюмировал я, – так ещё девяносто процентов времени ничего и не ездило вовсе. Спасибо, развеселил.

– Вам если делать нечего, – выдал идею Кобелёк. (Он сам почему-то никогда не следовал своим идеям, но расточал их направо и налево), – покупаете здесь на свалке машину за три копейки, вторую такую же ещё на ходу пригоняете из заграницы. Перевариваете номера с местной на импортную и продаёте в десять раз дороже. Ты часто видел, чтобы кому-то под капот заглядывали?

– Идите в баню, – продолжал бубнить непонятый Скот Томас под оповещающую речовку о прибытии к месту назначения.