Читать книгу "Отступники"

На другой день взявший на себя эстетическую и дизайнерскую составляющую Кобелёк, встретившийся с Альбатросом, по какой-то причине был не в настроении. Головы в итоге опять были несвежими у обоих. Активная фаза беспрестанных разговоров о прожекте длилась месяцев шесть, потом довлеющая над основателями мировой корпорации ответственность рассеилась сама собой. Переживания последних недель, должно быть, воскресили отложенные до лучших времён начинания, а сытая беззаботная жизнь позволила взяться за них вновь. Мясник великодушно разрешил разместить Беллу на ещё не написанном сайте, но на этом, увы, прожект вновь забуксовал из-за несвежести голов создателей, обрадованных непосредственным участием Беллы. В перерывах между радостью учредители отослали своё коммерческое предложение Безымянной, ответившей отказом. Вернее, она полностью проигнорировала интерес к собственной персоне, что в конечном итоге сочли за отказ.

– Садись, сыграй партию с нами, – пригласил Семьдесят Девятый присоединиться к игре отступников в карты.

– Карты популярны среди сатиров?

– Больше – среди бесов. Невозможно долго находиться с ними в одном обществе, не научившись играть.

– Бесы – один из народов, входящих в состав Империи. Их так принято называть на человеческом языке, – предвосхитил вопрос Пятьдесят Первый. Очень любят азартные игры.

– Если правила несложные, то я присоединюсь.

– Несложные.

Мы играли в какую-то разновидность покера. Я не стал спрашивать о бесах, как до того не стал спрашивать о геосах, как до того не стал спрашивать о многом другом. Для меня это ничего бы не изменило. Ответы на многие вопросы я уже получил со временем, у меня отсутствовали основания для прекращения подобной тенденции.

Семьдесят Девятый испытывал характерные для его недуга трудности в обращении с картами и фишками, но игра шла спокойно. Сидевший напротив меня Четырнадцатый вдруг обмяк, ударившись головой об стол. Подскочившая Безымянная коршуном накинулась на отступника, схватила его за шкирку, бросила на образовавшийся из воздуха соседний стол.

– Опять выиграл, – внимательно изучив разбросанные карты, заключил Семьдесят Девятый. Сатиры не могнули и глазом, продолжая вести себя так, будто ничего не случилось. Земляне всколыхнулись, сосредоточенно наблюдая, как Безымянная рвёт на Четырнадцатом одежду.

На коже Четырнадцатого проявились чёрные узоры, внимательно изучаемые Безымянной. Узоры постепенно распадались и разрушались. Эти чёрные кляксы внешне весьма походили на жидкость, превращаемую сатирами в броню.

– Ему плохо? – осведомился потенциальный порномагнат Кобелёк.

– Он мёртв, – спокойно констатировал Семьдесят Девятый, с трудом сдавая новую партию.

– И всё? – мне вспомнилось моё недавнее «и всё» в разговоре с Четырнадцатым. Я был растерян и потрясён.

– И всё, Человек, если нас не убьют в бою, то наш конец будет именно таким, – ответил Пятьдесят Первый.

– Не стоит прибедняться, у нас с Четырнадцатым всегда было только два варианта, а у тебя их три, – заметил Семьдесят Девятый, шмякая ладонями по столу в попытке захватить карты.

– Можно уточнить какой ещё?

– Я старею, – коротко ответил Пятьдесят Первый.

– Попробую объяснить, – весь спокойствие Семьдесят Девятый непроизвольно смахнул карты со стола, а через секунду сидел с таким видом, будто их и не было, – жизнь условно делится на два типа эфирная и безэфирная. Уловно потому, что обе формы связаны с эфиром и без него существовать не могут, разница коренится в доступном количестве. В четвёртом поколении у некоторых нечистокровных сатиров, как у искуственно выведенной расы, был обнаружен критический дефект. Наша связь с эфиром в любой момент может прекратиться, это равносильно полному внезапному обескровливанию и приводит к мгновенной смерти.

– Связь с эфиром может мгновенно прекратиться? – переспросил я.

– Выдёргивал когда-нибудь штепсель из розетки? – ответил вопросом Пятьдесят Первый.

– Человечество живёт в безэфирном пространстве, вполне естественно, вы к нему приспособились. То ничтожное количество эфира, что у вас есть, даётся с рождения.

– Проще говоря, мы – эфирные формы жизни – запитаны от электростанции, а вы – безэфирные, работаете на батарейках, – перебил Пятьдесят Первый, – сечёшь?

– В общих чертах. Почему вы не устраните этот критический дефект?

– Схема подключения конкретной особи эфирной формы жизни к глобальной цепи индивидуальна. У каждого из нас есть система, аналогичная кровеносной, распространяющая по телу эфир, – на коже всех сатиров, помимо занятой Безымянной, проявились чёрные замысловатые узоры. Как будто накалившись, они начали переливаться знакомым золотым свечением. – Мы пришли к консенсусу, что процент дефективных особей незначителен, а решение проблемы отнимет слишком много ресурсов.

– Поэтому вы отступники?

– Нет, поэтому мы в хосписе. Отступником может стать любая особь, это личное решение каждого о почётной пенсии или добровольной ссылке.

– Всякий, чьи личные убеждения идут в разрез с текущим стандартом Империи, может стать отступником. Главное, чтобы они не шли в разрез с надстандартом, – перефразировал Пятьдесят Первый.

– Эфирные существа очень могущественны, – Семьдесят Девятый всем своим видом дал понять, что произнесённое слово ему не нравится.

– Некоторые даже слишком, – я посмотрел на Ненависть.

– Прежде чем отпустить на все четыре стороны, нас переводят в «спящий режим». Мы не можем пользоваться эфирными способностями, зато по свойствам почти не отличаемся от безэфирных форм жизни, а значит, мы очень трудно распознаваемы.

Я посмотрел на Безымянную. Она успела сплести вокруг тела Четырнадцатого гигантскую светящуюся паутину. Нечистокровный сатир быстро носилась внутри, я едва видел её. Зрелище в равной степени отталкивающее и завораживающее. Моё воображение ассоциировало увиденное с грандиозной хиррургической операцией по извлечению наружу кровеносной системы, правда, из тела, к счастью, доставали не вены с артериями, а загадочные жилы по которым течёт эфир. Золотые нити брали своё начало из мёртвого сатира, как всякая растительная жизнь берёт своё начало из почвы. Они пульсировали, переплетались, росли и гибли прямо на глазах.

– Ну, Безымянная, что скажешь? – молвил Семьдесят Девятый по завершении операции.

Нечистокровный сатир высунулась из стабилизировавшихся зарослей, точно подняла голову над полем пшеницы в солнечный день, и первым делом радостно посмотрела на меня. В её фиолетовых глазах бесновался едва различимый восторг.

– Есть! – не сводя с меня глаз, воскликнула Безымянная, чуть не пускаясь в пляс.

– Ого! – сказал впечатлённый Мясник, наполнявший бокалы из материализовавшейся у него в руках тары. Ненависть несколько раз оглушительно хлопнул в ладоши. Стекло в комнате потрескалось. К безликому присоединились отступники.

– Безымянная, я никогда не видел тебя такой счастливой, – забыв про всё на свете, я любовался её реверансами, искренне радуясь сам не зная чему, мне было очень приятно видеть её в таком приподнятом настроении, – что случилось?

– У меня есть для тебя подарок, – извиваясь тростинкой на ветру, подскакивала на месте Безымянная, распираемая эмоциями.

– Подарок, судя по всему, грандиозный.

– Имперская броня, – Пятьдесят Первый важно прохаживался вокруг стола с трупом, пристально рассматривая проделанную Безымянной работу.

– Твари вы всё-таки. Нет бы с той же скоростью зеркала кинуться завешивать да думать, кого на поминки позвать, а вы давай броню с трупа стаскивать. Не хочу показаться невежливым, но что в этом такого?

– На похороны и поминки мы уже собрались, – заметил Мясник.

– У другой кровеносной системы есть иное название, – объяснял Пятьдесят Первый, – эфирная оболочка. Эфирные существа – форма жизни, построенная на взаимодействии физического тела с эфирной оболочкой. Такую оболочку, как ты успел заметить, нельзя повредить, порезавшись или застрелившись, нужно оружие совсем иного характера. Нужно оружие из эфира.

– Не только наши, но и технологии Кланов, а также Альянса основаны на разных типах эфира, способного принимать любую форму. Далеко не все разновидности эфира хорошо изучены, а тем более открыты, – присоединился к повествованию Семьдесят Девятый.

– Наша броня – это живой организм, с которым мы вступаем в симбиоз, вписанный в эфирную оболочку и не отделимый от неё. Он не обладает разумом, но по-своему способен понимать события вокруг и реагировать на них. Когда хозяин брони гибнет, он уносит всё, вписанное в его эфирную оболочку, с собой в могилу. Происходит дезинтеграция. Ещё никому в Империи, а тем более за её пределами, не удавалось предотвратить процесс и снять броню. Броня вписывается в нас почти сразу после рождения, в момент формирования эфирной оболочки. Она врастает в наши тела, развивается и формируется вместе с ними, способствуя налаживанию прочных взаимосвязей между эфирной оболочкой и физическим телом.

– Такую татуировку не всегда можно свести даже отрубив часть тела, сечёшь? – вставил Пятьдесят первый, – оружие и прочая экипировка, что мы таскаем с собой, – временный рисунок на две недели, его всегда можно заменить.

– Само по себе, без синхронизации с бронёй ничего работать не будет. При рассинхронизации оружие тоже дизентегрируется.

– Осмелюсь предположить, что оружие, из которого стрелял Пятьдесят Первый, и сделанные им гранаты работают по принципу дезинтеграции?

– Да, они уничтожают эфир заданной плотности в любой его форме. Для безэфирных форм жизни они не опасны.

– А мой браслет?

– Мы с Безымянной в разное время закончили один и тот же факультет, – отвечал Пятьдесят Первый, – у нас одна и та же специальность – эфирная инженерия. Только вот инженер из неё вышел куда толковее меня. Броня – живой организм, сечёшь? Теоретически от неё можно отделить кусок и попытаться привить в другом месте. Но это тоже никому не удавалось до сих пор. Проще говоря, Безымянная сделала твой браслет из куска собственной брони, а потом дала тебе оружие. Предыдущие поколения подобной технологии наносились на эфирную оболочку – этот её сам вырабатывает.

После того, как я своими глазами видел способности Мясника и Ненависти, я не стал спрашивать, почему такие браслеты не выдают всем сатирам, но Семьдесят Девятый ответил на мои мысли.

– Браслет дублирует эфирные способности, коих мы лишены. Эта технология разработана исключительно для безэфирных форм жизни, а по свойствам отступники относятся именно к ним.

– Твоя эфирная оболочка всё ещё находится на стадии формирования, сейчас подходящий момент, чтобы вписать в неё броню, – скакала вокруг меня Безымянная, не выпуская моей руки из своей.

– Четырнадцатого?

– Ага.

– Так вот откуда такой приступ заоблачного счастья, в лабораторию привезли новых подопытных крыс. Как мало сатирам надо, – иронично заметил я.

– Помнишь ты хотел увидеть Империю? – вдруг прекратил работу электровеник, вкрадчиво посмотрев на меня.

– Боюсь, что даже с этим браслетом доступ туда тебе заказан, – дружески извергся Ненависть.

– Диктатура определённо всем этим заинтересуется, – согласился Мясник.

– Ты не обязан соглашаться, – Безымянная не сводила с меня глаз, её рука едва-едва дрогнула, когда она говорила, – я могла бы показать тебе Империю, если захочешь.

Ответ был сформирован в моей голове задолго до подобной ситуации. Я молча водил взглядом от землянина к сатиру. Следовать принятому решению оказалось не так просто.

– А что? Я бы согласился, тут всё равно делать нечего, – послышался голос Кобелька.

– Я бы тоже, – проявлял солидарность Скот Томас.

– Да, – ответил механический гибрид человекоптицы и суперкомпьютера.

– Такому единению землян трудно не улыбаться, – я кивнул, – только давайте поездку позже спланируем, сейчас момент не совсем подходящий, дюже неловко я себя чувствую.

Безымянная сверкнула глазами. Сидя на столе рядом с Четырнадцатым, светясь, искрясь и переливаясь, я покорно дожидался окончания процедуры вписывания. Мне не надо было принимать специальную позу, лежать молча или неподвижно, и, покуда я развлекал себя, как мог, подле в приступе молчаливого энтузиазма юлились Пятьдесят Первый и Безымянная. Трудно было понять, что происходит. Я ёрзал от чувства психологического дискомфорта, ожидая момента экскурсии к лабораторному столу с ремнями, чану с салатовой жидкостью, в которую меня будут окунать, иголок, коими меня будут протыкать и через которые будут закачивать всё ту же салатовую субстанцию.

– Семьдесят Девятый, скажи, Кланы и Альянс тоже вписывают свою броню в эфирную оболочку?

– Все эфирные формы жизни пользуются своей эфирной оболочкой. Ответ на твой вопрос утвердительный. Вспомни принесённые Беллой вместе с тобой трофеи, после взрыва корабля по вине Скота Томаса.

– Голова и рука.

– Рука в доспехах, – подчеркнул Семьдесят Девятый.

– Доспехи Кланов отделимы?

– Все доспехи отделимы, помимо имперских.

– Передовая технология?

– Попробую тебе объяснить. Люди не равны. Вы рождаетесь больными или здоровыми, сильными или слабыми, умными или глупыми и так далее. Всё это содержится в ваших генах. Внешняя среда только способствует развитию исходных характеристик, помогает раскрыть ту или иную сторону заключённого в вас потенциала. В этом отношении Империя не сильно отличается от людей.

Отличия кроются в другом. Идея вписывать броню в оболочку при рождении не случайна. Подданные Империи не равны. При всём внешнем сходстве ты не найдёшь двух одинаковых костюмов или видов оружия, они все подстраиваются под владельца. И какой из этого следует вывод? Мы не хотели создать механизм стандартизации, дающий слабому силу, трусу – храброе сердце, а дураку – мозги. Имперский стандарт – это не уровень жизни, описание параметров, тест на физическую силу или ум. Стандарт – это единая ответная реакция конкретного поколения на внешние события и раздражители. Стандарт – это совершаемые действия, а не стоящие за ними причины.

Мы не лезем во внутренние дела других рас – это надстандарт, применяемый для всех народов Империи. Другой пример. Создание семьи у нечистокровных сатиров восьмого или девятого поколения входит для них в стандарт, и в то же время подобный шаг для предыдущих поколений в стандарт не входил.

Мы хотели предоставить возможность каждому подданному развивать индивидуальные особенности. Броня сама по себе не даёт никаких преимуществ. Она развивается благодаря существующей двусторонней связи физической формы с эфирной оболочкой. Упражняя свой ум и тело не только ты становишься сильнее, твоя эфирная оболочка крепнет вместе с вписанной в неё бронёй, со временем она поглощает и накапливает всё больше эфира, делая различия в способностях подданных максимально заметными.

Смысл нашей жизни в борьбе. Наш прогресс подчинён идее сделать эту борьбу максимально эффективной и полезной, а не облегчить или устранить совсем. В чём смысл вашей жизни? Использовать прогресс для достижения максимального комфорта?

Свою речь Семьдесят Девятый говорил по инопланетному спокойно. Он не доказывал мне превосходство одного строя над другим, не обличал человеческие пороки, а почти отрешённо излагал свою точку зрения.

– А почему бы и нет? – отозвался Кобелёк, ежесекундно стремящийся каждым атомом своего тела к комфорту.

– Почему бы и нет, – повторил Семьдесят Девятый, – Я, как и ты, не вижу в стремлении к комфорту ничего плохого. Империи мешает найти с людьми общий язык ваша инфантильность. Некоторые аспекты вашего поведения, с точки зрения Империи, совершенно неприемлимы.

– Какие аспекты?

– Вы не понимаете, что всякое решение влечёт за собой последствия. Вы не готовы их принимать, жить с этими последствиями и держать за них ответ. Выбор любого пути подразумевает под собой отказ от всех остальных, а вы стоите на перекрёстке и грызёте ногти от волнения, делая полшага вперёд то в одну, то в другую сторону в поисках правильного решения, великой всеоблемлющей теории всего.

– Я тут подумал, а броне требуется какое-нибудь обслуживание? – невпопад уточнил я.

– Нет, мы стараемся сделать подданных насколько возможно автономными и самодостаточными. Империя это не какое-то конкретное место. Мы – Империя. – Повторил почти дословно сказанное Безымянной в самолёте Семьдесят Девятый. Только теперь эти слова имели для меня куда больший смысл.

– Мы – Империя, – хором повторили все присутствовавшие сатиры.

– Здорово, я рад за вас, – не сдержался я, впрочем, никто не обратил внимания, – откуда берётся эфир в безэфирном пространстве?

– От наших эфирных оболочек. Безымянная делилась с тобой, до тех пор пока это не начали делать Мясник с Ненавистью. Отступники обычно обходятся альтернативными источниками.

– Да-да, они ведь накапливают эфир. Я всё же не совсем понимаю, почему тогда умер Четырнадцатый.

– Этого никто не понимает, – заверил Семьдесят Девятый.

– Почти как в вашей сказке про репку, сечёшь? – поделился соображениями Пятьдесят Первый, – Эфир наполняет собой эфирную оболочку, оболочка питает физическое тело, где-то на этом этапе связь обрывается.

– Последовательная цепь.

– Готово! – Безымянная отскочила от меня и начала перепрыгивать с одной ноги на другую от нетерпения.

– И-и-и? – Я потух.

– Одевай. Обойдёмся без монтажа, геройской музыки и дорогостоящих спецэффектов, – Пятьдесят Первый демонстрировал более сдержанную реакцию.

Моя кожа покрылась чёрным бисером. Сгущавшееся на поверхности вещество не источало ни холода, ни тепла. Я смотрел на себя, видел, как оно заволакивает меня, просачивается через одежду, расщепляя её. Броня слилась со мной, стала новой кожей, поэтому мне трудно было отделаться от ощущения, что я скорее снимаю с себя всё, нежели надеваю. Я гораздо острее чувствовал температуру внешней среды, прикосновения, порывы ветра, лучше слышал, обонял, видел. Встав напротив зеркала я, убедившись в наличии на себе костюма, ощупывал себя. Левая рука знакомо пульсировала, переливаясь золотым цветом.

– Изначально вписываемый организм одинаков для всех, – объяснял Семьдесят Девятый. – Он крепится к эфирной оболочке в определённых местах. У каждого сатира они свои, так как одинаковых эфирных оболочек не существует. Под действием эфира, то есть в зависимости от того, как замкнуть оставшуюся цепь, организм проявляет различные свойства, условно трансформируясь в лёгкую, среднюю или тяжёлую броню. Я бы не сильно удивился, если бы Безымянная смогла перезамкнуть цепь в полевых условиях, но нужды в этом нет. Конфигурация Четырнадцатого тебе подходит. Позже, получив доступ к ресурсам Империи и лучше поняв технологию, ты сможешь эксперементировать с цепью, тем самым подогнав броню под себя.

Подвижность и быстрота – твои козыри, я бы порекомендовал в дальнейшем развивать именно их. Твоя конфигурация брони не сконструирована для полной нейтрализации урона, она сделана, дабы не мешать движению. При прямом попадании в тебя, ты разлетишься на достаточно крупные куски, которые можно собрать и склеить. Любые повреждения эфирной оболочки критичны, повреждения физического тела несущественны.

– Мне больше всего понравилась часть про куски, – поднимая бокал, сказал Кобелёк после окончания краткой лекции Семьдесят Девятого.

– Один совет. Не захламляй свою эфирную оболочку лишней экипировкой, особенно поначалу, будет тяжелее двигаться по пространству. С лишним грузом далеко не прыгнешь, сечёшь?

– То есть на подарок в виде винтовки рассчитывать не стоит, да?

– Ты умеешь из неё стрелять?

– Нет, однако, именно сейчас, когда вы упомянули, что она мне не светит, я открыл в себе непреодолимую потребность из неё пострелять. Знаете, как это бывает. Об этом даже в библии написано.

– О винтовках? – встрепенулся Скот Томас.

– Да, о растущих на дереве винтовках.

Сатиры не приняли участия в народившемся теологическом диспуте. Безымянная вертелась около меня, окончательно убеждаясь в том, что костюмчик сидит хорошо. Пятьдесят Первый подошёл к бездыханному телу Четырнадцатого. Всё лишнее вокруг него потухло. За считанные секунды труп испарился. Мясник двумя пальцами брезгливо подобрал разодранные остатки одежды, подбросил их в воздух. Яркая пламенная вспышка превратила ткань в пепел, без следа развеявшийся по комнате. На столе остался лишь пояс.

– И всё? – опять спросил я.

– Труп для нас бесполезен, тем более остатки одежды, – равнодушно пожал плечами Семьдесят Девятый, – похороны закончены.

– Быстро управились, – заметил Кобелёк, уже утром, видимо, заранее приступивший к поминкам.

– Держи, пока сохрани это у себя, – нечистокровный сатир обернула пояс вокруг моей талии, – нужно передать его в Диктатуру.

Я вновь повернулся к зеркалу.

– Без этого нужный эффект не будет достигнут, – шелестел Мясник, открывая окна и устраивая в комнате сильный сквозняк.

Правый конец слившегося с бронёй аксесуара, неизменно содержавший имперские письмена, очистился. Ветер играл с концами свисающего пояса. Я смотрел то на себя, то на своё отражение. Напичканный чужими технологиями, закованный в инопланетную броню, я впервые задумался, а в чём состоит коренная разница между нечистокровными сатирами, сатирами и людьми? И так ли она велика. Потом я допустил ошибку, которой всегда стремился избегать. Я подумал, что ношу живую броню, снятую с тела покойника, испытав омерзение к самому себе. Пресекая неконструктивные мысли я напомнил себе, что меня никто не заставлял, мне предложили, я согласился. Долго быть наедине с последствиями своих решений мне не пришлось.

– Йоу! Человек, – жизнерадостно возник у меня в голове голос Четырнадцатого. Я подскочил на месте, от неожиданности растопырив пальцы в разные стороны. – Да тихо ты, не дёргайся, а то погубишь всю интригу.

– Всё хорошо? – заметив моё странное поведение, вопросительно подняла одну из бровей Безымянная.

– Никак не могу прийти в себя от свалившегося на мою голову счастья, – одна бровь опустилась, другая поднялась.

Внутренним взором сосредоточенный на новом открытии, я не удосужился проследить, какой эффект возымела моя наугад сказанная реплика.

– Не стоит удивляться, – не терял времени Четырнадцатый. – Считай пояс оставшимся после крушения бортовым самописцем.

– Со мной разговаривает пояс?

– Ну, если ты так ставишь вопрос, – ответил пояс, – меня здесь быть не должно.

– Бесспорно, – я полностью согласился.

– В первый раз за всю историю Империи в полевых условиях пересадили броню случайно подвернувшемуся кандидату, ты, правда, верил в отсутствие побочных эффектов?

– В чём заключается выявленный нами побочный эффект?

– Передавай от меня привет Четырнадцатому, – сказала не сводившая с меня глаз Безымянная.

– Сюрприз не получился, – проговорил я вслух, Четырнадцатый рассмеялся.

– А ты серьёзно думал, никто не узнает?

– У меня были причины думать иначе? – Под непрестанным взором фиолетовых очей я продолжал говорить сам с собой вслух.

– Жаркая дискуссия?

– Он назвал меня случайно подвернувшимся кандидатом!

– И всего?

– Ещё сравнил пояс с бортовыми самописцами.

– Всё верно, – вмешался Семьдесят Девятый, – для расшифровки нужно специальное оборудование, у нас его нет.

– Судя по всему оно не требуется.

– Так легче? – Безымянная выдернула из меня пояс.

– Не знаю, но Четырнадцатого я больше не слышу.

Скоропостижная смерть отступника повлекла за собой изменения в распорядке дня. Планировавшийся обед плавно превратился в ужин. Пока Безымянная стряпала, я определялся со своим отношением к произошедшему. Похорон в моей жизни было больше, чем дней рождения. На самых первых, ещё в глубоком детстве, поддавшись всеобщему упадническому настрою, я плакал наравне со всеми. Став постарше, накопив определённый опыт посещения подобных сходок, я раздражался. Только на похоронах можно встретить кого-то в первый и в последний раз в жизни. Многие так пыжатся, произнося свои надгробные речи, выражая соболезнования, изображая грусть, говорят многое, чего никогда не было и чего они не исполнят.

Позже мне стало всё равно. Если бы моя родня знала, что больше всего мне нравится таскать гробы не из-за переполняющего меня чувства сам не знаю чего, а из-за хоть какой-то физической нагрузки. Все так пыхтеть начинают, что грусть мгновенно улетучивается. А потом начинается это излюбленное он/она был/была. А дальше по заведённому уставу, первый день – подпрыгнуть. Третий – три раза пролезть под столом. Семь. Девять. Семнадцать. Двадцать три. Тридцать шесть. Сорок. Будто там в раю только наблюдением за живыми и занимаются. Вызывает к себе Пётр моего дедушку и спрашивает:

– А что это у вас, Товарищ, внук на семнадцать дней волчком не покрутился?

– Как же это? Как же можно! – оправдывается дед, не чувствуя под собой подкосившихся ног, хлопая себя по коленкам.

– Так вот, архангел Гавриил рапорт составил. Приобщим к личному делу до разбирательств на страшном суде. Ступайте. С этого дня играть на арфе будете только раз в неделю! – грозит пальцем Пётр.

Я уточню, что против обряда похорон не имею ничего. Я только против того, что меня в этот обряд постоянно норовят ввязать. Имперские похороны мне понравились.

– Капитан, матрос умер!

– Отлично, за борт его.

Я не могу упрекать подданных империи в безразличии. За их поступками, обрядами, желанием или нежеланием говорить всегда скрывалось большее, нежели химическая реакция в голове. Какое-то недоступное человеку понимание, знающий наперёд разум, осознанный, взвешенный выбор, а не спонтанное, сиюминутное проявление.

За столом я не принимал участия в завязавшемся разговоре, предпочитая тишину и покой в собственной голове. Оказалось, день сюрпризов не думал закончиваться. Свет на кухне погас. Мы услышали музыку. Постепенно зажглись огни. От кухни остался только стол, за которым мы сидели, вокруг была непроглядная тьма. Мужская аудитория, поняв, что начинается выступление Безымянной, увидела пилон и взволнованно оживилась. Кобелёк принялся потирать лапы, Мясник сплёл ладони и водрузил на них голову, поместивший в себя тарелку с едой Ненависть забыл достать руку, Пятьдесят Первый продолжил, не глядя, подкармливать Семьдесят Девятого, а тот и не думал приводить перепачканное лицо в порядок, Скот Томас хватался то за приборы, наваливая себе еды, то за телефон. Видимо, он порывался спросить у мамы, достаточно ли он взрослый для просмотра подобных зрелищ. Предположительно из страха родительского запрета Скот хватался за вилку обратно. Альбатрос Мутант не моргал. Две лампочки на его системном блоке зажглись, не потухая ни на секунду. Операционная система не реагировала, ему не помог бы даже ctrl+alt+del. Я заёрзал. Дрожь пробежала по телу.

Есть много способов описать увиденное дальше, и я отнюдь не претендую называть своё видение исчерпывающим. Реакция на подобные вещи, казалось бы, однозначно обусловлена, вшита в наши гены. Если бы это было так, то человечество не получило бы такого многообразия вкусовых предпочтений и взглядов в отношениях между мужчиной и женщиной.

Для меня женский танец – это не набор акробатических элементов, этим занимаются трюкачи в цирке. Не демонстрация товарного вида, ведь я не собираюсь ничего покупать, так зачем мне реклама? В отличие от специалиста Кобелька, в таких вещах я был полным профаном, не видя принципиальных отличий в конструкции женских ягодиц, принадлежавших разным особям. Для меня было абсолютной загадкой, почему тарелка, которую он видел перед собой каждый день, не вызывала у него щенячьего восторга, а женщина, о которой он знал куда меньше, сверх меры будоражила его. Впрочем, он будоражился сам собой, без всякого повода, особенно летом на пляже, но, как известно, мог взбудоражиться в автобусе, кафе, магазине. Я говорю об этом со всей уверенностью, ибо в такие моменты находился рядом, не без интереса крутя головой по сторонам, пытаясь со своим не самым лучшим зрением понять, что же всё-таки могло Кобелька так взбудоражить.

– Вон-вон, – тыкал мордочкой в направлении объекта слежки любвиобильный землянин.

– Что!? Где!? – фокусировался я. – О Боже! Это же женщина!? Не могу поверить своим глазам!

– Хорошенькая, – каждый раз Кобелёк говорил одно и то же, как Скот Томас, общавшийся с мамой.

– Безусловно, – я не отрицал. Я даже совершенно искренне соглашался. Потом Кобелёк вовлекал меня в свои игры разума.

– Ах, какой был слон! Какой был слон, – схватившись за лысину стенал Кобелёк.

– Слон плохой! Справка хороший! – неумолимо отвечал я.

Сейчас я не мог сказать того же самого применительно к начавшей своё выступление женской особи. У женской особи было имя. Мне скажут, что у всех женских особей оно есть. А я отвечу, что не ставлю этот факт под сомнение, имена всех женских особей мне не известны. Танцовщицу не звали Стеллой, Юноной, Мона Лизой. У неё было такое нескладное, безобразно отвратительное и непривлекательное имя, на которое она всегда откликалась – Безымянная. Она не улыбалась двадцать четыре часа в сутки всем подряд, призывно не хлопала накладными ресницами, приглашая на приватный танец. Ради сцены она даже не сменила свою обыденную имперскую форму на чулки в сеточку, уродливые туфли на платформе и комплект белого нижнего белья. От этого номер не стал хуже.

Задние лапы Кобелька задёргались в сладостном ожидании момента падения юбки. Не знаю, в каком мире он жил, но в моём мире увидеть голое тело было элементарно. Достаточно открыть браузер, а на улице оглянуться по сторонам. Полуобнажённые красавицы на огромных билбордах раздеваются во имя всего, за что им заплатят. Ни одна из этих красавиц не сидела у меня на кухне в пижаме, не красовалась предо мной своим нарядом, не сделала для меня каким-то умопомрачительным способом загадочный браслет, много раз спасший жизнь нам обоим. Мисс Деревообрабатывающая Промышленность не прикрывалась мной от инопланетного уродца с двумя хвостами. Победительница в номинации Самый Оттопыреный Мизинец никогда ничего мне не приготовила. Самая искусная танцовщица не обнимала меня, потому что ей этого хотелось, а на самую рентабельную в мире куртизанку у меня не было денег, поэтому она попросту не удостоила бы меня своим взглядом. О всех этих людях я только знал, что они есть. Было ли им не наплевать, что есть я? И почему тогда мне должно быть небезразлично их существование? Я не ценил само слово «женщина». Мне дорог был смысл, который оно приобретало применительно к единичным представителям рода человеческого. В данном случае, скорее, нечеловеческого.

Безымянная демонстрировала высокий уровень артистической подготовки, звукорежиссуры и постановки, безоговорочно обеспечив к себе пристальное внимание мужской аудитории. Страсти накалялись. Никто не мог отказать себе в удовольствии любоваться танцовщицей, следить за ярко горящими, словно две фиолетовые звезды на ночном небе, искрящимися глазами. Я никак не мог прийти в себя, понять, где я нахожусь, что происходит. Это на самом деле Безымянная? Мне не кажется? Совершенно неожиданно и невероятно. С каждым днём она гораздо больше открывалась как женщина. Люди иногда используют словосочетание «обыкновенная женщина». Поверьте, ни одна женщина не является обыкновенной, когда она открывается перед мужчиной.