Читать книгу "Отступники"

***

– У меня устойчивое ощущение, что человечество развивается в каком-то неправильном направлении, – поделился я с Безымянной мыслями вслух.

– Возможно, – тактично ответила та, – интересно послушать.

– Мы все в сущности трясёмся за свои шкуры. Нас можно понять, другой жизни мы не знаем, но оправдывает ли это нас? Я лично склоняюсь к отрицательному ответу. Не знать и не пытаться поменять что-то – разные вещи. С трибун мы произносим одно, в конституции пишем второе, а вместе с тем, стоит только оглянуться, и что мы видим? Согласно новостям в Африке гоблины нападают на детей, представители одной страны подозревают целый народ другой в колдовстве. Впрочем, в свете последних событий я готов признать существование гоблинов и колдовства, но я сейчас не об этом. К чему мы стремимся? Мне всегда говорили, что жизнь – это самое ценное, что есть у человека. Сколько воя я слышал на эту тему, сколько людей сбивались в стада, оплакивая жертв той или иной катастрофы, а вместе с тем на земле полно мест, где всё ещё существует рабство, где всё ещё существует голод. Никакие достижения прогресса ситуации не улучшили. Я спрашиваю себя: почему?

Не потому ли, что мы боимся за собственные шкуры? Собственное маленькое болото нам всегда дороже чужих страданий. Тот, кто боится, всегда слаб и им очень легко манипулировать. Я сейчас не стремлюсь учесть всё многообразие возникающих в жизни примеров и ситуаций, а говорю в целом. Вместе с тем я вижу: в возможности с помощью силы воли подавлять свои инстинкты и страхи – главное отличие человека от животного. Это невозможно, скажут мне, и будут не правы. Не правы хотя бы потому, что во все времена находились люди, способные действовать вопреки. Проникнуть туда, куда никто не проникал. Покорить то, что до сих пор оставалось непокорённым. Достигнуть недостижимого. Такие люди двигали человечество вперёд, и каждый раз, когда появляется такой человек, начинает грезиться, будто вот-вот наступят перемены. Я не утверждаю, что такие люди не испытывали страха или иных человеческих страстей, я утверждаю, что они могли с ними справляться.

Итак, боящимся человеком легко манипулировать, легко заставить молчать. Ещё до школы нас учат бояться, но ни в школе, ни в одном высшем учебном заведении нас не учат справляться со своими страхами. Такого пункта вообще нигде нет. Ведь это так очевидно, не правда ли? Уметь справляться со своими страхами и быть человеком. Нет, по нашим действиям очень хорошо видно наше истинное отношение к жизни. Она бессмысленна и ничего не стоит. Ведь это твои слова, Безымянная. Но мы не признаёмся себе в этом, потому что боимся. А если мы признаемся, то многое из нашей жизни попросту исчезнет само собой.

Я начинаю лучше понимать наш недавний разговор. Кого можно напугать захватом заложников, если никто не боится? Если каждый заложник, включая женщин и, быть может, детей с готовностью умрёт. Вовсе не потому, что ему так хочется, не потому, что он не испытывает страха физически, а потому, что он не трясётся за собственную шкуру, не готов переложить заботу о своей судьбе на плечи кому-то другому.

Скажи, Безымянная, а вы, сатиры, можете бояться?

– Да, – задумалась Безымянная, – и нет. Зависит от генов. Внутри Империи всегда идут ожесточённые споры, считать ли возможность испытывать страх дефектом или принять за стандарт. Мы вряд ли когда-либо придём к консенсусу по данному вопросу.

– А ты? – полюбопытствовал я.

– Да, – едва заметно смутилась Безымянная.

– А помимо страха? Ещё какие-нибудь «человеческие» эмоции? Любовь, например?

– Нечистокровные и чистокровные сатиры – да, – улыбнулась Безымянная, – так или иначе все народы Империи способны испытывать «человеческие» эмоции, но у многих они проявляются совершенно по-другому и механизм их образования отличен.

– Вы можете любить, но у вас нет семей? Фантастика, – пытался понять я.

– Семьи у нас есть, но не в традиционно земном представлении, – залилась звонким смехом Безымянная, – для традиционных семей мы слишком заняты борьбой с собственными инстинктами и страхами, – вполне серьёзно ответила сатир.

– А деньги у вас есть? – я подумал, что сейчас, наверное, чем-то похож на Скота Томаса.

– Нет, у нас нет ни денег, ни их эквивалента. Альянс функционирует по отличным от Империи принципам, но так же, без денег. Кланы используют в качестве денег женщин, конечно, ценится не сама особь, а чистота её породы, то есть качество генетического материала.

– Вот так новость, – не поверил своим ушам я, – так что же? Белла – ходячая банкнота?

– Баснословного номинала, – невозмутимо ответила Безымянная, – если имеешь дело с Кланами. На неё у них можно купить всё, что угодно. Но ни в Империи, ни в Альянсе такая валюта не принимается.

– Человечество столько сил тратит на придумывание очередной хитроумной теории, а потом следующие поколения пытаются понять, как она работает. Хоть у меня и высшее экономическое образование, всё, что нам говорили в университете, казалось мне надуманным бредом. Нет объективных причин для существования денег, просто древний человек переживал по поводу возможной упущенной выгоды. Деньги – всего лишь одно из многочисленных изобретений невежественного древнего человека. Очередная попытка отделить одних людей от других. Возможно, в то время это было логично и объяснялось на пальцах довольно просто. Сейчас, спустя тысячелетия, вместо упразднения, бредовая идея с деньгами получила развитие. Мы могли бы изобретать действительно полезные технологии, основываясь на внутреннем понимании своей причастности ко вселенной, вместо этого мы тыкаем в кем-то придуманные графики, объясняющие поведение кем-то придуманных денег, а в действительности стоим на месте и смотрим, как всё летит к чёрту. Это мышление на уровне Скота Томаса и его друга Федоса. Один проехал сто километров, другой девяносто пять. Оба они в конечном счёте добрались до футбола, но испытываемая от достижения цели радость отравлена осознанием несправедливости, высосанной из пальца. Один не может спокойно пережить того, что другому для достижения аналогичного результата потребовалось затратить чуть меньше усилий.

И в школе нам не говорят: «Вы – наследники окружающего мира, ваша задача сделать его лучше, стать лучше самим», – а совсем другое. Нас учат бояться. Так принято. Нам не говорят: «Дети, ваша жизнь, в сущности, ни черта не стоит, поэтому, если вы не научитесь думать своей головй и заботиться о себе, то вы проживёте никчёмную животную жизнь». Ведь это кощунство. Есть же родители, многим вытирающие сопли до сорока пяти лет, есть в конце концов государство, готовое, впрочем, в целях национальной безопасности разнести тебя на кусочки, коль ты имел несчастье попасть под горячую руку.

– Эм, – сморщилась Безымянная, шевеля носом, – гуманитарных наук у нас мало, то есть, как минимум, нету всего, что связано с экономикой и правом.

– Вы бесправны? – снова ошеломила меня Безымянная.

– Абсолютно, – доверительно приложив руку к своей груди, покачала головой улыбающаяся Безымянная, – скажи, а кем ты хотел быть?

– В детстве я хотел быть хирургом. Моя бабушка была врачом, меня манили огромные медицинские тома на вершине книжных полок, казавшихся мне недосягаемыми. Я просил достать мне какую-нибудь книгу. Часами просиживая за разглядыванием человеческого тела, я терроризировал бабушку просьбами перевести мне тот или иной термин с латыни на понятный язык. Говорят, я неплохо разбирался в строении человека.

К пяти годам я охладел к медицине, намереваясь стать кинорежисёром. В подростковом возрасте мне грезилась головокружительная карьера. В раннем юношестве я пробовал стать предпринимателем, не понимая, что у меня нет для этого соответствующего склада ума. Несколько позже я выстроил себе примерно такую карьерную лестницу: зарабатываю денег, потом зарабатываю ещё, затем зарабатываю очень много денег. На вырученные средства у меня имелось намерение основать крупную транснациональную корпорацию, разрабатывающую передовое оружие, в частности, бактериологическое. Моя человеколюбивая натура начала проявлять себя. Сейчас я несколько угомонился, погрузившись в размышления о том, увижу ли я на своём веку, как человечество захлебнётся собственными помоями и, проявив все свои самые худшие качества, будет усугублять своё положение.

– И всё?

– Нет, я всегда хотел путешествовать. Но я был глуп, и мне представлялось возможным делать это, селясь исключительно в пятизвёздочных отелях. Позволить себе такое, само собой, я не мог, а потому пытался стать тем, кем никогда не хотел быть – господином из Сан-Франциско. Если ты понимаешь, о чём я.

– Понимаю, – снисходительно кивнула Безымянная.

– Я поклялся себе, что этот год станет для меня другим во что бы то ни стало.

– Получилось? – с какой-то едва различимой нежностью в голосе спросила Безымянная.

– До того, как я встретил вашу братию, получалось, надо сказать, не очень.

– Но ты бы не прекратил пытаться? – смотрела на меня своими дикими фиолетовыми галазами нечистокровный сатир.

– Пожалуй, я слишком упрям, чтобы перестать пытаться.

– Хорошо, – одобрительно кивнула Безымянная и отвернулась от меня, по-прежнему продолжая улыбаться.

– Интересно, а у Человека есть шанс увидеть Империю? – спросил я. Признаться, мне было бы очень обидно, если бы она ответила отрицательно.

– Империя – это не какое-то место. Прежде всего Империя – это мы, – похлопала Безымянная ладонью себя по груди, собираясь продолжить говорить, но тут подошёл Ненависть и всё испортил, – мы на месте, – бросила Безымянная, вскакивая с сидения.

– Вот же ведь… – громко возмущался я Кобельку вслух, не сомневаясь, что меня слышит и Ненависть, от негодования слова подбирались с большим трудом, – скоты! Не дадут поговорить нормально!

– Кто? – живо отреагировал Кобелёк с набитыми щеками.

– Вся шайка! – негодовал я, – Только подберёшься к самому интересному, а они тут как тут! Обязательно всю малину испортят!

– А-а-а, – неопределённо-загадочно разделил мои чувства Кобелёк, пропустивший беседу с Безымянной мимо ушей.

– Я здесь, ты звал? – выскочил вдруг Скот Томас.

– Пшёл отсюда! Тебя ещё не хватало! – досталось ему от меня. Пробушевав с минуту, я угомонился, переключив своё внимание на другие злободневные темы. Я гадал о нашем способе посадки посреди пустыни, но не мог изобрести ничего стоящего. Выплывший из кабины пилотов Мясник прервал мои размышления.

– Всем пристегнуть ремни, – дружелюбно объявил чистокровный во всеуслышание. Не дав возможности приматам опомниться, Мясник переглянулся с другими сатирами и непринуждённо выломал дверь. Пейзаж за окном никак не свидетельствовал о наличии под нами некоего военного объекат. Мы кружили на высоте примерно ста пятидесяти метров над поверхностью пустыни. Полагаю, не в последнюю очередь именно это обстоятельство спасло людей от вымирания. Температура воздуха за бортом была высокой, кислорода имелось достаточно.

Благоразумно спрятавшись за спинку переднего кресла, я принимал пассивное участие во всеобщей панике. Мне, безусловно, легче это давалось, ибо я знал о захвативших судно многое из того, о чём пассажиры не могли даже догадываться.

– Наслаждаешься полётом? – в голове прозвучал голос Безымянной

– Стараюсь на всю катушку.

– Я подумала, тебе интересно будет это увидеть, – начала трансляцию нечистокровный сатир.

В открытую дверь самолёта незамедлительно сиганул Ненависть. При контакте с внешней средой он принялся неимоверно быстро разрастаться, куполом накрывая собой обширный участок земли под нами. Не достигая земли, безликий разросся в разные стороны на десятки километров. Наверное, за тот же промежуток времени он мог разрастись и на сотни, и на тысячи километров, но в этот раз нужда в подобном поведении отсутствовала. Высунувшиеся из самолёта наружу, сатиры бесстрастно следили за действиями Ненависти.

– Ка-бум! – без лишних эмоций произнёс Мясник перед соприкосновением безликого с пустыней.

Столкновение огромного инопланетного объекта с поверхностью произвело неописуемый грохот. Земля под нами дробилась и скрежетала. У краёв купола поднялись настоящие песчаные бури. Происходившее под куполом мне не показывали, знать этого я всё равно не хотел. Ненависть вгрызался в земную твердь недолго, всего секунд двадцать.

***

– Вот и всё, – тихий размеренный убаюкивающий голос Мясника вдруг прозвучал над самым ухом. Я пытался переварить то, что ещё секунду назад мы летели над пустыней в разгерметизированном, полном кричащими людьми самолёте, а теперь без всяких взмахов волшебной палочки, вспышек и прочих сопутствующих трах-тибидох-тибидохов переместились в другое место, и привыкнуть к этому.

– То есть теперь нам прыгать можно и все пролезут? – уточнил я у сатиров.

– Да, – подтвердил Мясник, – теперь можно. Ненависть сожрал вражеский военный объект и я поступил по своему усмотрению, переместив нас нас сюда.

– Отвратительный способ перемещения, – резюмировал я, – удобный, не спорю, но отвратительный.

– Раскопал что-нибудь интересное? – улыбаясь спросил Мясник у Ненависти.

– Нет, – гавкнул безликий, стоявший вместе с нами в своём человеческом обличие.

– Плохо дело, – заключил Мясник.

– Что происходит? – подал голос до этого молча вертевший головой по сторонам, не уследивший за резкой сменой декораций Кобелёк. – Где моя еда? Вроде бы мы летели на самолёте?

– Мы уже прилетели, – заверил я друга.

– Да? – очень удивился Кобелёк, – видимо, я опять забыл.

– Ой, а куда мы прилетели? – восторженно вступил в разговор Скот Томас.

– В Египет, – пояснила Безымянная.

– Египет – это хорошо! – радовался Кобелёк, бывший в этой стране порядка двадцати раз, – я люблю Египет.

– А я никогда не был в Египте, – доложил Скот Томас.

– Что мы собираемся громить здесь? – перешёл я сразу к сути. – Какие ещё чудовищные акты вандализма нам предстоят? Назовите причину, побудившую нас переместиться именно сюда.

– Нет никакой причины, – пожала плечами Безымянная, – от той точки, где мы находились, это ближайшее, сколь-нибудь приличное место, где можно спокойно обсудить план дальнейших действий.

– Предлагаю не стоять посреди улицы, привлекая к себе всеобщее внимание, а присесть где-нибудь в тени, – заявил Мясник.

– Поддерживаю, я только что поел, но уже чувствую голод, – высказался я.

Действительно, мы вдруг возникли на центральной туристической улице. И хотя здесь люди привыкли ко всякого рода странностям приезжих в поведении и их манере одеваться, не заметить нашу компанию было нельзя. Сильное солнце, начинавшее нас выжигать, тоже располагало к смене обстановки.

– Что с самолётом? – спросил я у Мясника, пока мы рассаживались в первом попавшемся заведении. – И где Белла?

– Самолёт произвёл посадку в соседнем аэропорту, а Белла отправилась по делам.

– Опять паспорта красть будет?

– Не исключено, – губы сатира слегка дрогнули.

Какое-то время каждый был поглощён заказыванием еды, напитков, Кобелёк пожелал воскурить кальян.

– Надо ли нам выработать диспозицию? – я пытался скрасить томительное ожидание заказа расспросами.

– Не имеет никакого смысла, – шелестел вконец растрёпанными волосами Мясник.

– То есть Ненависть напрасо откусил кусок от планеты?

– На нас никто не нападает, мы можем перемещаться свободно, протаскивая вас за собой. Этого мало?

– Нет, пожалуй, – согласился я, – но к обнаружению отступников мы разве не приблизились?

– Ни на шаг.

– И что мы будем делать с этим?

– Ни-че-го, – нараспев по слогам промурлыкал Мясник.

– Хотя это был не единственный военный объект Кланов на вашей планете, искать остальные не имеет особого смысла, – пояснила Безымянная.

– Почему? – задал всполне очевидный вопрос я.

– Мы точно не знаем, где они, мы не знаем, где отступники, но у нас есть выбор. Обследовать планету шаг за шагом в надежде, что нам повезёт, или расслабиться и отдохнуть, давая другим заинтересованным сторонам возможность проявить себя.

– А, уничтожив вражескую базу, разве мы не сняли информационную блокаду с Земли? Нельзя ли просить о помощи Империю?

– Нам попросту отдали объект, не представлявший для кланов более никакой ценности. Нас изучали, мы подыграли, но показали далеко не всё, – сладко говорил Мясник, подпиливая свои ногти. – На нас испытали прототипы нового оружия, оказавшегося не особенно эффективным. Мы отвоевали возможность свободно перемещаться по планете, однако выбраться за её пределы для нас по-прежнему затруднительно. Представь, что те пути, которые мы используем в своих путешествиях, надёжно перекрыли, сейчас невозможно вновь их открыть.

– То есть у нас всего один вариант – сидеть дожидаться, пока Кланы или отступники объявятся сами?

– Вариантов у нас много, – Мясник снисходительно подул на ногти, а потом продолжил их пилить, – но выбранный нами наименее ресурсозатратный. Будем набираться сил, отдыхать.

– А враг тоже будет набираться сил! – ворвался в разговор Скот Томас со своей очевидной идеей.

– То есть ты предпочитаешь, чтобы только враг набирался сил, а мы в этот момент сломя голову скакали по планете в бесперспективных поисках? – Мясник посмотрел на Скота Томаса поверх производимых работ, но не дождался ответа.

– И сколько может продлиться это затишье перед бурей? – задал вопрос я.

– День. Неделю. Месяц. Год, – сатир отстранил от себя ладонь, составляя в уме акт приёмки-передачи выполненных работ. – Это вряд ли, столько времени ни у кого нет. Не важно, каков будет срок, я настоятельно рекомендую наслаждаться каждой отпущенной минутой. Никогда не знаешь, какая из них может оказаться последней.

Бесхитростное замечание Мясника стало жирной точкой в теме о Кланах и отступниках, во всяком случае на какое-то время. Ни у кого из присутствующих, помимо Скота Томаса, не возникло желания мусолить известное. Он напал на Мясника с вопросами, которых я не слышал, так как смотрел по сторонам, стараясь ни о чём не думать. Чистокровный сатир, позабыв про ногти, схватился за бутылку, он подолгу продумывал каждый ответ, но все его старания, имея обратный эффект, приводили к ещё большему числу вопросов.

Очевидно, нам не надо было никуда торопиться. Наевшись до отвала, наша компания просидела часы пика солнечной активности, пребывая в сладостной неге, изредка лениво шевелясь. Затуманенным взором, словно в бреду, смотрел я на кипучую жизнь, бушевавшую вокруг нас, на шелестевшие своими листьями на ветру пальмы, помимо которых не видел более никакой растительности, на маленькие постройки, непривычные для жителя из мегаполиса. Казалось, я всю жизнь сидел в этом кресле, такими неправдоподобными виделись мне собственные воспоминания о недавно пережитом. Иногда мы отрывисто переговаривались друг с другом. Выдавливая из себя короткие комментарии, мы тут же надолго затихали. Даже умиротворённый Ненависть не выказывал явных признаков агрессии. Единственным, кто всё время вертелся и о чём-то беспокоился, был Скот Томас. Впрочем, со временем его, подобные клюву дятла, пальцы стучали всё тише, а рот, исторгающий невообразимую ересь, открывался всё реже. Почти проваливаясь в сон, Скот Томас едва не выпускал из своих обессилевших ладоней генераторы стука. Встрепенувшись, он ещё крепче сжимал в руках инструмент, на некоторое время возобновляя переписку.

***

Несколько часов супустя я силой воли пытался вывести себя из состояния ленивой неги:

– Солнце уже не так интенсивно, землянам не помешает обновить гардероб.

– Ваш гардероб дожидается вас в отеле, – ответил Мясник, – но против прогулки и покупок я не возражаю.

Постепенно придя в чувства, мы все вместе отправились изучать окрестности, что не мешало нам распадаться на сообщества поменьше, разбредаться совсем и сбредаться вновь.

– Какая же дыра, – сокрушался Мясник, гуляя по улицам, – ни одного приличного публичного дома или стриптиз клуба.

– Действительно, как тут вообще люди живут, – не без сарказма разделял я страдания чистокровного сатира.

Ненависть, помимо выполнения своей основной функции – наведение ужаса внешним видом – проявил страсть к литературе. Пытаясь с Безымянной на пару отыскать книжную лавку, имевшую не только туристические проспекты и разговорники, он вынужденно проводил гораздо больше времени подле прилавков с женской одеждой и купальниками. Скот Томас, не торгуясь, скупал оптом магнитики, разноцветные резинки, клейкие бумажки для пометок, те самые туристический проспекты, открытки и зачем-то приобрёл японо-арабский разговорник. Рассматривая затейливые письмена, которые он вовсе не понимал, Скот Томас врезался в идущих навстречу людей, принимаясь извиняться на обрывках всех известных ему языков.

– Зачем тебе столько всякого, – заметно потрезвевший Кобелёк подыскивал приличные слова, – добра?

– Подарю маме и друзьям.

– Хорошо-о, – одобрял Кобелёк, – и за сколько ты купил вот этот тошнотворный магнит?

– За тридцать долларов, – рассказывал Скот о своей выгодной покупке.

– Ну ты и идиот, – терял интерес к собеседнику Кобелёк, начиная покровительствовать Альбатросу Мутанту, – пойдём Альбатрос, приоденем тебя.

– Но он изначально стоил пятьдесят, – возражал Скот Томас.

– В следующий раз сразу бери за сто, – отвечал Кобелёк, заходя с Альбатросом в лавку.

Не ощущая в себе потребности ни в одежде, ни в магнитиках, ни в чём бы то ни было ещё, я предпочитал смотреть за семенящим лапами Кобельком да летящим за ним Альбатросом.

– На, примерь, – вкладывал очередную футболку в когти Альбатроса Кобелёк. Пернатый хищник совершал примерку механически, надевая новую одежду прямо поверх имевшейся на нём старой. Зачастую непостижимым способом Альбатрос надевал одежду наизнанку. Строгий Кобелёк тут же заставлял его переодеваться, а потом вовсе плюнул и стал сам одевать неказистого пернатого.

– Прекрасно сидит, – резюмировал гид по магазинам. – Сколько стоит?

– Двадцать.

– Возьму за два, – соглашался Кобелёк, громко причмокнув.

– Отдам за пятнадцать.

– Так уж и быть, возьму за полтора, – продолжал идти на щедрые уступки Кобелёк, всем своим видом выказывавший испытываемые по этому поводу адские муки.

– Двенадцать!

– Один! – Кобелёк демонстративно стаскивал с Альбатроса примерочный материал, порываясь после этого к выходу со словами, – моё последнее предложение.

– Хорошо, – вставал в проходе хозяин, – продам за полтора.

Накупив Альбатросу одежды, которую тот так никогда и не надел, продолжая баловать нас калейдоскопом разнообразных, надетых наизнанку белых маек да одними и теми же шортами, Кобелёк удовлетворил свою потребность в добрых делах. Позже Альбатрос всё же сменил одни шлёпанцы на другие, но более серьёзных последствий шоппинг не имел.

До заката мы слонялись по городу в своё удовольствие. Солнце, упавшее за горизонт почти мгновенно, сигнализировало о необходимости поменять вид деятельности.

– Пора размещаться, – сказал Мясник, улучив момент, когда все члены отряда были в сборе, – нас уже ждёт такси.

Под такси сатир, питавший страсть к роскоши, подразумевал лимузин, способный без затруднений вместить в себя всех нас. За рулём сидела Белла, доставившая нас в фешенебельный, недавно открытый отель. Лимузин я вытерпел, но сама мысль о пребывании в логове трутней раздражала меня чрезвычайно. Из лимузина мы не выходили, нас аккуратно выносили, тут же внося внутрь здания на руках. От такой приторной, неискренней вежливости мне стало дурно. Вскоре выяснилось, что мы сняли три этажа и пентхаус на год вперёд. Выбор номера для проживания поставил меня в тупик. Мне нужна была кровать и ванная, что делать с остальными, входившими в комплект помещениями я представлял слабо.

Вести вменяемый человеческий разговор с персоналом отеля у меня не получалось, это было почти то же самое, что договариваться со Скотом Томасом.

– Вам ключ от какого номера, – спросил хранитель ключей, в слова которого я не вслушивался.

– Да без разницы, – буркнул я исподлобья.

– Пожалуйста, назовите номер, – действовал по регламенту вышколенный персонал.

– А что, вы сами не знаете, какие номера есть у вас на забронированных нами этажах?

– К сожалению, я не могу вам ничем помочь, пока вы не назовёте номер.

– Сто двадцать третий? Восемьсот шестьдесят пятый или четыреста восемьдесят седьмой?

– Уточните, пожалуйста, какой именно.

Ни с того ни с сего Ненависть схватил блюстителя должностных инструкций и не глядя перекинул его через себя. Ко всеобщему удивлению свидетелей этой сцены, подброшенный в воздух снаряд перелетел из одного конца фойе в другой, упав на мягкий диван.

– Человек, – умиротворяюще шебуршал Мясник, – прошу, не будь таким упрямым, иначе к концу нашего пребывания здесь не останется нетронутого персонала.

Прежде, чем служба безопасности успела среагировать, Ненависть по-хозйски перемахнул через стойку, сгрёб в охапку ключи, тотчас распределил их между всеми участниками рейда. Не придавая никакого значения поднявшейся суматохе, нарушители устава с имеющимися на руках трофеями проследовали к лифту. Ненависть шёл впереди, не смущаясь тем, что на руках и ногах его висели представители службы безопасности. Потуги кряхтящих великовозрастных детей сдвинуть Ненависть хоть на миллиметр и воспрепятствовать расселению, были тщетны.

Отконвоировав нас до нашей, законно арендованной жилплощади, запыхавшиеся сторожа корпоративных стандартов наконец начали подозревать, что столкнулись со случаем, к которому ни одна инструкция подготовить их не могла.

– Вспоминаю один рассказ, – рассуждал тем временем я, – кажется, он про управляющего железной дорогой. Как-то он сам отправился путешестовать в одном из вагонов. И вот его в жару не пускают в вагон-ресторан, ссылаясь на приказ начальства, потому что он в шортах. Понимая, что он имеет определённые полномочия, он начинает бушевать и требовать выяснить, кто же всё-таки подписал такой, по его мнению, абсурдный приказ. Когда ему принесли копию документа, то он конфузливо замолк, выяснилось, что приказ подписал он сам.

– Поучительная история, – согласился Мясник, – вечер только начинается, не будем терять время, встретимся внизу минут через тридцать.

– Внутрь не зайдёте? – спросил Ненависть у переводящих в сторонке дух блюстителей спокойствия.

Я не стал дожидаться развязки, закрыв за собой дверь, выбранную наугад. Сквернословя и плутая по двухэтажному номеру класса люкс, являвшему собой увеличенную, дорогую, но безвкусную копию логова Кобелька, я отыскал бассейн, ванную, похожую на бассейн, джакузи, джакузи с ванной и бассейном, бассейн с джакузи и ванной, сауну, смотровую площадку, но простую душевую обнаружить мне так и не удалось. Преодолев себя, я в очередной раз смирился со своей участью.