Читать книгу "Отступники"

***

В условленном месте сбора нас поджидали остальные члены команды. Мясник любезно придерживал шатающегося из стороны в сторону Кобелька. Скот Томас, уткнувшись в пол, стучал. Альбатрос Мутант задумчиво изучал пейзаж за окном. Вымазанная в чужой крови Белла что-то шипела Ненависти, а тот бурлил ей в ответ.

– Все в сборе, – заключил чистокровный сатир. Он двумя пальцами нежно подобрал со стойки перед входом на телетрап свой же пистолет. Неуклюже обхватив его кистью, Мясник упёрся локтем себе в бок, всем своим видом давая понять, что иным способом нести такую тяжесть невозможно. Попробовать совладать с дверью самостоятельно он не решился, отправив Беллу делать это. Следом за Мясником отправился я, приняв эстафетную палочку в виде Кобелька в свои руки. Так как у меня болело всё, то мне постоянно хотелось сгрузить его у ближайшей стены да там и оставить. Понимая всю бессовестность своего поступка по отношению к защитникам животных, я держал себя в руках. Благо, идти было совсем недалеко. Подумав хорошенько, я вспомнил, что бездомных животных отлавливают и нередко стерилизуют, а это уже совсем бесчеловечно по отношению к Кобельку. Занятый транспортировкой груза и своими размышлениями, я не обратил внимание на тех, кто шёл за мной.

– Где девушки? – спросил вносимый в самолёт Кобелёк.

– Остались там, – раздался позади голос Скота Томаса.

– А что же мы их с собой не пригласили?

– Боюсь, они бы не пережили последствий такого приглашения, – высказался я.

– А я что ли должен был их позвать? – возмущался Скот Томас.

– Ну вы… – не нашёл подходящего слова Кобелёк, – ничего до вас не доходит, всему вас учить надо! – гремел дамский угодник, усаживаемый в кресло рядом с иллюминатором.

Люди с подозрением и ужасом наблюдали за нашей процессией. Начни Мясник стрельбу на минуту позже, и этот самолёт уже взмывал бы ввысь, разгоняясь по взлётно-посадочной полосе. По непонятной никому причине вылет откладывался, вместе с тем выгружать людей обратно тоже не торопились. Мучимые информационным голодом пассажиры беспокоились, возмущались, переговаривались. Учуяв открывание двери в салон самолёта, произошедшее без постороннеей помощи, узники насторожились.

Мясник при содействии Беллы тут же произвёл захват кабины пилотов. Втиснувшийся в салон, стукнувшийся головой о потолок, Ненависть закупорил за собой дверь. Иначе, как боком из-за ширины плеч и высоты туловища перемешаться по салону он не мог. Кобелёк, я и Безымянная сели с одной стороны, Скот Томас и Альбатрос с другой. Ненависть вновь изыскал себе отдельное место чуть позади нас.

На руках у соседки Ненависти топтался в высшей степени непрактичный и бесполезный зверь породы чихуахуа. Вечно пребывающая на грани эпилепсического припадка, инсульта или инфаркта, а потому постоянно трясущаяся собака, привыкшая гавкать по поводу и без, притихла совершенно, ещё когда её внесли в самолёт.

– Фа-фа боится, Фа-фа у нас сегодня первый раз полетит, – заботливо разговаривала дама с животным, наступающим себе от страха на лапы.

Фа-фа, унюхавшему в непосредственной близости от себя Ненависть, стало совсем дурно. От помутнения в голове пародия на собаку, чьи ноги ходили ходуном и подкашивались от ужаса, попыталась гавкнуть. Жалобный писк, вырвавшийся из пасти животного, нашёл отклик в душе Ненависти. Отсутствие шеи в очередной раз не помешало ему повернуть голову. В этот раз мне очень хотелось добавить к этому скрип плохо смазанной калитки. Сверкнув единственным глазом, а Ненависть не стал после схватки принимать человеческое обличие, безликий издал ответный рёв. Долгий, постепенно набирающий силу, леденящий душу звук, рвущийся из недр кунсткамеры, разнёсся по салону. Непременно и у Кобелька от услышанного волосы бы встали дыбом, если бы они были.

Фа-фа тем временем открывал в себе новые способности. Он понял, что ушами можно пытаться прикрыть глаза. Видевшие несчастное животное пассажиры, которые сами переживали не самые лёгкие времена, ждали, когда животное отдаст душу собачьему богу или хотя бы от ужаса само выдавится как зубная паста из тюбика.

Продемонстрировав, кто является крупнейшим хищником на данной территории, Ненависть, обратившись к хозяйке, добавил:

– Держи эту жалкую тварь подальше от меня.

Фа-фа был тут же помещён в сумку и никогда более в своей жизни не рисковал оттуда высовываться, грозно кусая изнеженные руки, пытавшиеся извлекать его на свет божий. Душевное спокойствие собаки не подлежало восстановлению, о чём красноречиво свидетельствовала вибрируящая сумка.

– Добрый день, дамы и господа, – обратился чистокровный к пассажирам с краткой речью, – говорит новый капитан Мясник. Приносим свои извинения за задержку, вызванную необходимостью не оставить камня на камне от половины аэропорта. Самолёт захвачен, но через несколько минут вылетит ранее запланированным маршрутом. Можете начинать бояться, визжать и истерить уже сейчас, однако мои сообщники будут следить за порядком в салоне и действовать по своему усмотрению. Напоминаю вам, что любого из нас можно много чего лишить, но лишить возможности драться за свою свободу и убеждения вы можете только сами себя. С другой стороны, я лично пристрелю каждого, кто поднимет на борту дебош. Выбирайте: умереть свободными или жить трусами. Приятного полёта.

– А в имерии что-нибудь полагается за трусость? – спросил я у Безымянной.

– Смерть.

– То есть, если кто-то захватит имперский корабль и экипаж не будет сопротивляться, то их потом казнят?

– Ты не совсем понимаешь, как устроено наше общество, – спокойно ответила нечистокровный сатир, – если они не будут сопротивляться, значит, им всё равно, что с ними будет. Сама по себе ситуация с захватом чего бы то ни было в Империи при живом обслуживающем персонале этого объекта невозможна. Даже, допустим, если это объект Альянса, на котором присутствует хотя бы один подданный империи, то он всё равно будет драться до победы, либо до смерти. Это не значит, что никто не придёт ему на помощь и он будет сражаться один.

– Занятно.

– Тебе, вероятно, не менее занятно будет узнать, что в общеимперском языке, которому нас учат с рождения, нет таких слов, как «предательство» и «трусость», зато более семи с половиной тысяч понятий слова «честь», понятия «война» и «жизнь» обозначаются одним словом, имеющим порядка трёх с половиной тысяч определений.

– Какой чести у вас там семь с половиной тысяч? – встрепенулся Кобелёк.

– Не девичьей, Кобелёк, – успокаивал я друга под задорное хихиканье Безымянной, – не девичьей.

– Семей в традиционном понимании у вас, сдаётся мне, тоже нет? – спросил я у Безымянной.

– Всё зависит от обычаев расы. У нечистокровных сатиров пока нет.

– Гипотетически захватчики убивают подданных империи, у которых имеются маленькие дети, – с позиции среднестатистического землянина я пытался постичь совершенно иной мир, – что тогда?

– Ваше «общество» сугубо индивидуально. Вас не учат с пелёнок жить вместе и действовать сообща во имя общих интересов. Каждый по отдельности трясётся за свой кусок хлеба и свою жалкую шкуру. Сколько было людей на свете, а вы сами помните единицы из них. А что остальные? Вдруг приросли к месту от сознания собственной незаменимости и индивидуальности? – Безымянная обвела взглядом сидящих вокруг нас, – им так нравится та жизнь, которую они ежедневно ведут, что они готовы любой ценой в неё вернуться? Умрут ли они здесь и сейчас или сделают это через пятьдесят лет, вскоре о них всё равно никто не вспомнит.

– Я не могу с тобой не согласиться, – я всегда исповедовал несколько упрощённый взгляд на вещи, – но с точки зрения…

– Нет никакой точки зрения, – отрезала Безымянная, напоминая мои же собственные слова, – каждый получает то, чего заслуживает и за что борется. Какой может быть точка зрения, когда каждый из них смотрится в зеркало и в большинстве случаев ничего там не видит? Это поведение разумного существа? Вы ведь разумными существами свой вид считаете?

– А кто-то смотрит и видит отражение уродливой жабы, – философски подумал я.

– К этой жабе у меня больше уважения, потому что она знает, что жаба и ведёт себя как жаба. В то время как вокруг полно жужжащих комаров, летающих над водой и боящихся взглянуть на гладь. Каждый из комаров представляет себя прекрасной стрекозой, изо всех сил отгоняя мысли о своём комарином происхождении. Вместе с тем нет ничего плохого в комарином бытие. Умей комары договариваться между собой, у жабы не было бы никаких шансов. Они могли бы искусать её до смерти, могли бы попросту улететь прочь. Тогда жаба, оставшаяся без пищи, померла бы с голоду. Однако комаров много, а жаба всего одна. В отличие от комаров, у людей есть выбор, хоть в вас от природы заложено много комариного. Вы всю жизнь пищите, жужжите, далеко не разлетаетесь, а потом приходит жаба, и вы уходите из жизни так, будто вас и не было. Взамен тут же вылупляются миллионы других, точно таких же. Спустя время они точно так же станут гладить лапками собственное брюшко, самодовольно убеждая себя в своей исключительной полезности.

– Ж-ж-ж-ж-ж, – жужжал неподалёку Кобелёк, всё время, что говорила Безымянная, не сводивший с неё глаз и не закрывавший рта, изредка медленно опуская, а затем вновь лишь наполовину поднимая веки.

– Да, Кобелёк, ты всё правильно понял, – отозвался с другого конца Скот Томас.

– А ты вообще молчи, тебя никто не спрашивал, – огрызнулся в ответ Кобелёк.

– А что насчёт маленьких детей? – спросил я у Безымянной.

– Маленькие дети всегда повторяют за родителями.

– Не всегда, – возразил я, – иногда им становится противно смотреть на жужжание своих родителей и они идут своей дорогой. Безымянная посмотрела на меня и, улыбнувшись, кивнула.

– Ж-ж-ж-ж-ж, – опять повторил Кобелёк.

– Кобелёк, спой свою фирменную.

– А какая у меня фирменная? – всегда забывал певец.

– Она почти про ж-ж-ж-ж-ж, – интриговал я.

– Да? Ну какая, – уже изнемогал Кобелёк, увидевший кусок корма в руке дрессировщика.

– Мохнатый шмель.

Из всей песни Кобелёк знал только три строчки первого куплета и первую строчку припева. В его голове даже эти жалкие огрызки информации претерпевали определённые изменения, некоторые слова выпадали и подбирались по звучанию, а не по смыслу. У иных слов менялось окончание. Впрочем, ничто не мешало Кобельку исполнять песню, повторяя одну и туже строчку на разные лады, до тех пор пока ему не надоест вкладывать в каждую букву всю душу. Слух и голос у него были отменными, сбоила только память. Кобелёк не был единственным нетрезвым человеком на борту, но определённо был самым дружелюбным из них. Один из пассажиров, пробуждённый рычанием Ненависти, встревоженный речью Мясника и окончательно разозлённый криками «Так вперёд за цыганской мечтой…» решил лично разобраться, в чём дело. Встав с места и тут же завалившись на противоположную сторону, дебошир забыл о том, куда намеревался пойти и что делать. Полностью погрузившись в возникший конфликт, он уже намеревался идти врукопашную, но тут Кобелёк опять призывно затянул свою песню с другого конца самолёта.

С криками: «Не, ну спой чо нить нормальное!», – свиноподобный примат врезался рылом в загородившего собой проход Ненависть. Безликий не стал церемониться и, не поленившись открыть для этого дверь, выкинул баласт за борт. Понаблюдав за действиями захватчика, небольшая группа пассажиров всё же решила попробовать с ним совладать. В то время как другая группа безуспешно пыталась покинуть салон через не открывавшуюся дверь в хвостовой части авиалайнера, один из добровольцев, выставив впереди себя тележку для еды, с разбега врезался в Ненависть. Стоя в проходе во весь рост, тот видел опасность, спокойно дожидаясь столкновения.

Гигант оказался достаточно прочным. Толкавший разбившуюся вдребезги тележку человек, притянутый к Ненависти с ускорением, будто магнитом, перелетел через обломки и тоже врезался в безликого. Тот отодрал от себя нападающего, как отдирают прилипшую к ботинку жвачку.

– За энтузиазм хвалю, – гудел великан, сжавший чужую шею на расстоянии вытянутой руки впереди себя, с намерением водрузить хулигана на место, – но вот чем вам тележка не угодила, ума не приложу.

Незнакомые люди поступок Ненависти могли трактовать двояко. Он мог означать как то, что бояться его не стоит, так и совсем другое, предупреждавшее о наличии такой скрытой силы и власти над вещами, что любые попытки людей предпринять какие-то меры против сложившегося порядка вещей ему как с гуся вода. Привыкшие испытывать чувство страха и беспокойства, люди мгновенно сделали выбор в пользу второго варианта. Внутри воздушного пассажирского судна теперь, казалось, были не живые существа, а брёвна.

– Смотри, сколько героев собралось на борту самолёта, – обратился я к Безымянной.

– Ничего не могу сказать по поводу пьяной свиньи, выброшенной за борт, – развела руками Безымянная, – а вот пытавшиеся улизнуть через заднюю дверь слегка приуныли. Но они хотя бы пытались, это то, что подданный империи понять может и к чему будет относиться с уважением.

– Именно так, – буркнул вернувшийся на своё место Ненависть, к облегчению сидящих в салоне никого не покалечивший.

– Почему же пьяная? – не согласился я, – он просто свинья. Мой жизненный опыт подсказывает, что если человек на самом деле не человек, а свинья, то в любой ситуации он свиньёй и останется. Ничто не берётся вдруг и ниоткуда, оно всегда сидит в нас. Другой вопрос: считаем ли мы своим священным долгом показывать своё истинное обличие всем без разбора или же умеем справляться со своими демонами. Взять к примеру Кобелька: под действием алкоголя он почему-то не превращается в благородного альтруиста, а становится разнузданным доном Жуаном. Альбатрос, независимо от объёмов выпитого, всё равно не взлетит, он будет всё так же молчать и подозрительно поглядывать на небо, будто оно не настоящее. Скоту Томасу плохо и так, он не усугубляет своё тяжёлое состояние горячительными напитками из страха явить миру пустую голову, но мир и без того знает о её пустоте. Если рассматривать меня, то я не люблю алкоголь, ибо под его действием человеколюбие во мне, не сдерживаемое никакими нормами выдуманной морали, достигает своего пика. И без того не сладкий характер вконец портится, я превращаюсь в Ненависть.

А больше всего не переношу жалкого вида протрезвевших наутро героев, понявших, что они наломали дров. В такие минуты большинство из них, вместо осознания себя настоящего, стыдливо воротят нос от зеркала. Они всеми силами уходят от ответственности за свои поступки, перекладывая львиную долю вины на огненную водицу, будто её кто-то насильно вливал им в горло. Вот уж нет, брат, то был ты, причём, ты самый настоящий. То, что ты отвратителен, ещё половина беды, вторая половина трагедии состоит в нежелании исправляться. Я всегда считал это в высшей степени несправедливым. Почему одни считают нормальным докучать остальным своей отвратительной натурой, без спроса спуская её с цепи, а мне взять в руки оружие и пристрелить кого-нибудь запрещается? Кто-то покажет, какая он свинья, я покажу, какой я человеколюб.

– Смотри, как интересно всё повернулось, – заулыбалась Безымянная, – ты что-то говорил по поводу семей и детей.

– А ты так и не ответила по поводу процедуры сиротства.

– Нечего отвечать. Нас с пелёнок приучают к мысли о смерти, для нас она так же естественна, как для вас дышать. Вы не замечаете этого, мы не замечаем чьей-то смерти. Когда отец умирает, его отпрыск уже в состоянии позаботиться сам о себе, в противном случае они скорее всего умрут оба, – Безымянная опять улыбнулась, – но это мне тоже трудно себе представить. Наши процедуры воспитания отличаются от ваших.

– Не сомневаюсь.

– Отец до определённого момента не разлучается с сыном. Он находится в отпуске по уходу за ребёнком, берёт на себя ответственность за его умственное и физическое развитие. В свою очередь Империя снабжает семью всем необходимым. Своё будущее Империя защищает куда надёжнее размытых территориальных границ, пока не было такого, чтобы отец умирал, не окончив воспитания, – схематично обрисовала систему Безымянная.

– Мхм, – я с трудом представлял себе всё это, – вернёмся к нашим семьям. По условиям задачи у нас имелся папа свин и пристреливший его человеколюб. Во-первых, коль папа свин не думает о своей семье сам, то у меня ещё меньше поводов о ней думать. Во-вторых, сейчас женщин уже никто не выдёргивает из родной семьи, пряча их потом за семью замками. Я говорю про то общество, в котором рос, – сделал я одно маленькое уточнение, – Они выходят замуж за свиней, рожают поросят и сами превращаются в свиноматок по собственной глупости, потому что так принято. В-третьих, это как с захватом имперских подданных в заложники. Если семья не сопротивляется узурпировавшему власть свиному королю, значит её членам всё равно, что с ними будет. Есть очень тонкая граница между необходимостью брать на себя ответственность за тех, кто сам не может о себе заботиться, и позволением тем, кто заботиться о себе не хочет, преспокойно сидеть на чужой шее.

Я предпочитаю не перегружать задачу излишними параметрами, наличие или отсутствие которых неизвестно, а рассматривать возникающие проблемы по мере их поступления. Говорят, среди свиней попадаются весьма достойные экземпляры. Мне таких встречать не доводилось. В этом я проблемы не вижу. Большинство свиней не подозревает о существовании жизни за пределами своего загона, но это вовсе не означает, что её там нет.

– Ну, они так устроены, – пробубнил борющийся со сном Кобелёк, слушавший мои речи с открытым ртом, – ничего не поделаешь.

Я отвечал не столько ему или пришельцам, сколько ещё раз озвучивал самому себе принятую жизненную позицию.

– Моё семейство всегда пугливо намекало мне, что о своих непутёвых дедах, отце и его братьях стоит помалкивать. Они стыдились истории, предпочитая избавлять от неё посторонние уши, видимо, так велик в них страх быть осуждёнными. Я не выставлял генеалогическую историю напоказ специально, но и не прятал её никогда. Оба моих деда спились, отец и все его четыре брата последовали по той же дороге, в живых уже не осталось никого. Кажется, мне на роду написано, кем быть, можно ещё попробовать всю жизнь беспокоиться о чём-то. Я честно попробовал идти по первому пути, но как-то не задалось. Со вторым вариантом всё было много хуже. С годами я всё чаще стал вспоминать своего прадеда, проработавшего в милиции всю жизнь, прошедшего войну и, вопреки ранениям, дожившего до глубокой старости. Я взял за основу этот образ. Не сомневаюсь, у него были свои недостатки, но, по крайней мере, мне достоверно не известно чтобы он был поклонником спиртного или провёл свою жизнь в ежедневном озвучивании разнообразных тревог.

Современная наука считает разум продуктом работы головного мозга. Значит, помимо заданного набора генов, воздействия внешней среды, во мне самом в худшем случае заключён довольно мощный инструмент интерпретации. Ничто не происходит ни в теле, ни с телом без участия мозга. Я ем, двигаю конечностями, управляю мыслительным процессом. Он не возникает сам по себе, а всегда является следствием поступившей информации. Следовательно, в каждый конкретный отрезок времени у меня есть сознательный выбор.

Здесь я не претендую на изобретение новой философии, до меня её изобрели уже тысячи раз, а вместе с тем она не входит в курс обязательной школьной программы, и каждому поколению приходится изобретать её заново. Все талдычат о необходимости найти мир с самим собой, не понимая, что этот мир локализован и находится в одном месте, величиной с маленькую дыню. Для нахождения этого самого пресловутого мира с самим собой вовсе не надо быть последователем тайных санскритских учений, достаточно обладать необходимой для наведения порядка в голове силой воли. С силой воли всё довольно просто, она упражняется точно так же, как и любая другая мышца в организме, её нужно только разработать.

Если возвращаться к вопросу о свиньях, то в их существовании нет ничего предосудительного. Коль в генетической лотерее тебе выпало быть человеком-свиньёй, с этим трудно что-то сделать, но окончательно загнать себя в грязь можешь только ты сам.

Я не могу отказать себе в удовольствии сделать отступление и поведать о способе травли свиней, разработанном в порыве человеколюбия мной при непосредственном участии Кобелька накануне какого-то праздника, – я посмотрел на Кобелька, но тот уже спал, подёргивая во сне лапками, – опять-таки не претендую на его инновационность. Достаточно поставить на видном месте корыто с пойлом самого низкого качества, раздающимся бесплатно, они сами к нему прибегут.

– Добрый ты, – вступил в разговор Скот Томас, – они же не все такие, часть можно вылечить.

– Я видел, как их можно вылечить, – контратаковал я, – их можно вылечить, только посадив на цепь и заставив влачить животное существование. Я прекрасно видел на примере своего отца, что никакая сила и никакие методы не способны повлиять на таких людей. Помимо того, в классической литературе разных эпох имеется великое множество тому подтверждений. Единственное лекарство, способное им помочь, находится у них же в голове. Да и потом спиваются не за один день. У многих уже систематический ритуал напиваться в пятницу, опохмеляться на выходных, а потом идти на нелюбимую работу, пять дней жаловаться на жизнь, с нетерпением дожидаясь заветной возможности вновь приложиться к бутылке. В моём понимании человек всегда знает, когда ему нужно остановиться, либо он прислушивается к кому-то близкому, пытающемуся его остановить. Только самая настоящая свинья погрузит своё рыло в это корыто и будет лакать, пока не испустит дух. – В моей голове возникла картина переглядывающегося с Мясником Ненависти, – подождите, это ещё не всё. Это не доказано научно, но я подозреваю, что есть прямая зависимость между синдромом свиньи и отсутствием музыкального вкуса. В память о жертвах массового отравления можно устроить благотворительный концерт…

– У Человека талант! – сбил меня своим восклицанием с мысли Мясник.

– А я не согласен, – тут же подытожил Альбатрос Мутант.

Узнавать, какой именно талант, я не стал, впрочем, возобновлять разговор тоже. Наш самолёт оторвался от земли и уже закончил набирать высоту, но только теперь я обратил внимание на то, как подозрительно плавно, без какого бы то ни было воздействия на организм это произошло. Безмятежность пейзажа, видневшегося из иллюминатора, располагала ко сну. Только далёкое зарево хорошо различимого издалека столпа света нарушало идилию.

– Ты куда? – осведомился я у вдруг вскочившего Скота Томаса.

– Я никогда не был в кабине пилота, хочу посмотреть.

– Я с тобой, – сипло отозвался Альбатрос Мутант.

– Может быть, тебе и не придётся танцевать, – сказал я Безымянной, провожая глазами сладкую парочку, наводившую на пассажиров ужас густотой своих бород.

Закрытая дверь в кабину пилотов повергла Скота Томаса и Альбатроса Мутанта в замешательство.

– А как ты думаешь, – спросил Скот Томас у вечно угрюмого Альбатроса Мутанта, – нам нужно постучать или войти прямо так?

– Не знаю, – пожал плечами Альбатрос.

– Меня мама учила, что невежливо входить без стука, – разглагольствовал Скот Томас.

– Тогда давай постучим.

– А если они не услышат?

– Тогда войдём без стука.

– А вдруг мы их отвлечём от важного дела?

– Не знаю.

– Давай так, – наконец пришёл к какому-то мнению Скот Томас, – сперва постучим, а если никто не откроет, попробуем войти.

– Предлагаю наоборот, – не поддержал Альбатрос Мутант.

– Почему?

– Потому что если дверь открыта, стучать смысла нет.

– Согласен, – обдумав услышанное ответил Скот, – а если она закрыта?

– Тогда мы постучим, – прогнусавил Альбатрос.

– А что мы будем делать, если дверь закрыта, а на стук никто не ответит, – Скот задал вопрос с подковыркой.

– Не знаю, – не был готов к такому повороту событий программист.

– И как быть? – спрашивал сам у себя Скот Томас.

– Не знаю, – опять ответил сам себе Альбатрос Мутант.

От отчаяния рука Скота Томаса непроизвольно потянулась к носу. Пытаясь найти решение неразрешимой задачи, он нечаянно повернулся лицом к сидящей неподалёку стюардессе. В душе она очень переживала из-за того, что захват самолёта произошёл аккурат в её первый полёт, помимо этого она переживала ещё за многое. Хмурый Альбатрос Мутант, всё время прячущий глаза, произвёл на неё впечатление жестокого, злого гения, так глубоко погрузившегося в свои коварные думы, что даже не способного надеть майку не наизнанку. Скот Томас своими повадками вызывал у неё глубокое отвращение, навевая мысли о сидящем внутри него садисте-насильнике, отвергающем все нормы приличного поведения и морали.

Когда злой гений и садист-насильник переключили своё внимание на молодую девушку, угрожающе нависнув над ней, та почувствовала, как от страха лишается чувств.

– Здравствуйте, – поздоровался Скот Томас, по-клоунски протягивая руку, от которой стюардесса подозрительно отстранилась.

– Мне кажется, – сипела борода Альбатроса Мутанта, – она нас боится.

– Нет же, – не согласился Скот Томас, – она просто волнуется, нервничает.

– Наверное.

– А вы когда в кабину пилотов заходите, стучитесь? – начал Скот допрос жертвы, но ответа так и не последовало. Альбатрос сделал присущий ему резкий неожиданный выпад рукой в сторону своей бороды, намереваясь её почесать. Стремительность манёвра вконец расстроила нежное создание противоположного пола, лишившееся чувств. Несколько мгновений пещерные люди продолжали смотреть на опавший лепесток розы.

– По-моему, ей плохо, – сказал наконец Альбатрос.

– Ты думаешь? – недоверчиво отозвался Скот Томас.

– Да, я думаю, надо её поудобнее уложить.

– Согласен, – инспектируя наполовину сползшее на пол тело, кивнул Скот. – А как мы её положим?

– Вот так, – поднял согнутые в локтях под уголом девяносто градусов руки и бросил их вдоль салона Альбатрос.

Я знал, что Скот Томас и Альбатрос Мутант безвредны совершенно, а потому не вмешивался сам, не просил вмешаться кого-то из сатиров. Пассажиры в салоне в основной своей массе безропотно воспринимали происходящее. В сторону остальных немедленно поворачивался Ненависть, под его молчаливым пристальным взглядом единственного пламенного глаза протестные акции отнюдь не разгорались.

Кое-как разместив упавшую в обморок, пещерные люди склонились над тушей добытого мамонта. Вовсе не из-за большого веса туши, а из-за слабой физической подготовки, несчастную жертву собственного богатого воображения стащили вниз волоком, из-за чего зацепившаяся за сидение юбка задралась почти полностью.

– Надо подложить что-нибудь мягкое под голову и поправить юбку, – командовал Альбатрос Мутант.

– Неудобно как-то, – смутился Скот Томас.

– На, – чуть ли не в лицо собеседнику ткнул свёрнутым пледом Альбатрос.

Положив под голову один плед, вторым бородачи накрыли нижнюю часть тела, так и не решившись притронуться к чужой одежде.

– Надо расстегнуть верхние пуговицы, – догадался Альбатрос, – иначе ей трудно дышать.

Пока Скот, склонившийся над телом, пытался справиться с пуговицами, его напарник извлёк из бортового загашника бутылку воды, сделал из неё несколько глотков, потом с высоты своего роста стал выливать остатки на лицо лишившейся чувств стюардессы. Со стороны можно было подумать, будто Альбатрос поливает цветок.

Придя в сознание, девушка обнаружила себя в горизонтальном положении. Над ней склонился Скот Томас, с высунутым языком пытавшийся преодолеть сопротивление пуговиц неуклюжими пальцами. Второй террорист хладнокровно лил ей воду в лицо, пока в бутылке не закончилась жидкость. Подняв визг, стюардесса отвесила пощёчину Скоту, оттолкнула его от себя, вскочила, обнаружила, что с юбкой явно что-то не так и завизжала ещё громче. Придавая своей форме первоначальный вид, девушка рванула в сторону кабины пилотов и исчезла в её недрах, захлопнув за собой дверь, подгоняемая вопросом Скота Томаса.

– А где тут можно уединиться? – спрашивал тот в догонку, прежде всего имея в виду туалет, желая остановить несильное кровотечение из носа.

– А я хотел попросить чай, – только и успел сказать Альбатрос, как дверь кабины пилотов распахнулась вновь. Сопровождая свой пробег в хвостовую часть воздушного судна разрушительными криками пулей вылетела всё та же стюардесса. Достигнув конечной точки салона, она закрылась в туалете, продолжая напрягать голосовые связки до полного их срыва. Позднее из добровольной западни её пришлось извлекать спасателям.

– Вынужден признать, – поделился я с Безымянной, – своего они всё-таки добились, дверь в кабину пилотов всё ещё открыта.

Никогда до этого не видел я на её прекрасном лице подобной смеси удивления, возмущения и гнева. Ответа так и не последовало.