Читать книгу "Отступники"

– Коварный враг напал внезапно! Родина! Родина оказалась не готовой! Пользуясь элементом неожиданности, Враг отбросил наши войска на восток! Но они собрались, перегруппировались и теперь готовы нанести Врагу сокрушительный удар, которого он не ожидает!

– Что ты имеешь против таких книг? – улыбалась Безымянная.

– Совершенно ничего. Они пишутся для чтения, вот я и читаю их. Уж как могу. Быть может, чтец из меня не очень. С другой стороны, оба рассмотренных произведения не пишутся для широкой аудитории. Это определённый круг людей, не без оснований полагающих, что все проблемы можно решить с помощью автомата. Многие из них считают себя патриотами, а патриотам такого рода нравится представлять, как они сажают головы воображаемых врагов на штыки. Впрочем, я рад, что вместо этого они больше заняты обсуждением написанного на специализированных форумах, где годами спорят, доедет ли гусеница такого-то танка до Европы или не доедет. А до Америки?

Я с уважением отношусь к теоретическим аспектам патриотизма, в то время как практические вызывают у меня отвращение. В человеческом обществе, под этим я подразумеваю народонаселение всей планеты, слово патриот – это синоним слова зуд. Чем больше и громче индивид орёт о том, что он патриот, тем больше у него зудит. Каждый в отдельности взятый патриот вопреки всему считает, что именно он прав и именно он знает, как ввести своих сограждан в страну Кокань. Называющие себя патриотами – это первые смутьяны, бездельники и в целом самые бесполезные в обществе люди, паразитирующие за счёт тех, кому мысли о патриотизме в голову не лезут. Патриот всегда будет кричать о сделанном и о том, что именно он это сделал, хотя, в сущности, он не сделал ничего полезного. Такие люди первыми готовы нещадно уничтожить сограждан за малейшее отклонение от нарисованного в голове облика, в том числе других «не правильных» патриотов. Правда, опять-таки дело не двигается дальше обезличенных перепалок на форумах.

– Тогда что ты подразумеваешь под этим словом?

– Ничего. Мне оно не нравится. Я считаю, что оно устарело. Я считаю, что мы единый биологический вид. В зависимости от исходного ареала обитания у разных народов разная культура. Странная, иногда дикая, непривычная, в чём-то отвратительная, в чём-то наоборот притягательная. Главное понимать, что она другая, и у этой другой культуры столько же оснований навязывать своё мировоззрение окружающим, сколько у окружающих навязывать своё мировоззрение ей. Можно долго тявкать друг на друга, цепляясь за непривычные аспекты поведения или непонятные обряды и традиции, а можно включить голову. Существование иных культур, мнений не совпадающих с моим нисколько не оскорбляет меня. Оно делает мою жизнь интереснее, побуждает узнавать новое, пытаться понять других, восхищаться красотой их языка, пусть даже я ничего не понимаю, восхищаться тем, как эти непонятные, глупые, уродливые звуки, режущие мой слух, для другого обретают смысл. Восхищаться тем, как люди общаются с помощью этих звуков и понимают друг друга. Ничего из этого не мешает мне гордиться своим происхождением и причастностью к своему народу, его историей, достижениями, культурой.

– Странно слышать это от такого человеколюба, как ты.

– Не я чуть было не угробил планету вместе с нами, – твёрдо покачал я головой, – мне не нравится человечество в нынешнем его виде, я просто считаю, что убийством Скота Томаса и террором вряд ли можно всё исправить. Хотя, если только самую малость. Просто я люблю об этом помечтать. Ну, примерно как патриоты любят помечтать о героической обороне родины. Видишь, у каждого свои маленькие слабости, разве это повод ненавидеть друг друга?

– Возможно, – не раскрыла до конца своих карт Безымянная.

– Продолжим, – я снял с противоположной полки третью книгу, – … Эльф схватил эфес, посмотрел на гарду, поправил кокарду, надел крагу, натянул мифриловую тетиву и запел:

 
Во поле стою я
Люли-люли стою я
Во поле натянул тетиву я
Ох натянул тетиву я
 

Смысл жизни бедного эльфа сводился к песнопениям. Пел он всегда, везде, по поводу, без повода. Он и его сородичи, кажется, поросту забывали, как размножаться, поэтому во всех встреченных произведениях являлись вымирающей расой. По смутным причинам эльфы самоустранялись в какой-нибудь лес, где с песнями они продолжали постепенно умирать по не выясненным до конца причинам.

Рядом с эльфами в горах всенепременно копошились гномы. Гномы в основном закапывались до такой степени, что в конечном итоге начинали теряться, путаться в своих туннелях и проваливаться под землю.

– Иван Иванов-Петров-Сидоров, – читал я следующую аннотацию, – попал в параллельный мир. С востока на него нападали гоблины. С запада гоблины-оборотни. С севера гоблины-вампиры. С юга гоблины-вампиры-оборотни. Из-под земли лезли гоблины-маги, а сверху сыпались гоблины-маги-вампиры-оборотни. Но он знал, что в погибшем десятки тысяч лет назад королевстве эльфов имеется могущественный артефакт, созданный спящей ныне, вот уже одному Вах-Вождю известно, каким глубоким сном богиней Симинаруджай – Золотой Аппендикс.

Вот ведь оно как бывает, – делился человек впечатлениями с нечистокровным сатиром, – они как накинутся все, а ты как достанешь Золотой Аппендикс в последней битве, он как начнёт переливаться в свете солнечных лучей. Тут-то и откроется страшная тайна: главный гоблин-маг-вампир-оборотень окажется гоблином-магом-вампиром-оборотнем-некромантом-драконом.

Кокетливо прикрывая рот рукой, Безымянная засмеялась.

– Тебе стоит обзавестись веером.

– Я учту, – она сделала неглубокий реверанс.

Последней каплей стало изучение труда, которому я дал собственное название, вопреки значавшемуся на обложке, вольно интерпретировав простонародное «в огороде – бузина, а в Киеве – дядька».

– Схватив гигабластер, – читал я «Тапки-убийцы и носки-насильники», – Джон Мэн выстрелил по космическим пиратам. Закидав их плазменными гранатами, он погрузил клетки с девственницами на свой корабль и исчез в гиперпространстве.

А вот это, пожалуй, стоит взять с собой. Я бы даже попросил тебя немного изменить обложку и название на моё собственное после того, как мы всё оплатим, разумеется.

Безымянная непонимающе кивнула. Когда мы зашагали дальше, она спросила:

– А какой была бы аннотация твоей книги?

Вопрос не застал меня врасплох.

– Положим, будто я и в самом деле решил написать книгу. Коль мне довелось бы писать, то я стал бы писать о людях, тогда её краткое содержание я бы представил так:

Прежде всего это книга о людях. Об их огромном потенциале и о том, как бездарно они растрачивают этот потенциал. Об их прогрессе, не способном до сих пор вывести их из каменного века. Об их ложных ценностях и нездоровом обществе. Об их беспомощности и глупости. О том, что каждое новое поколение должно развиваться, становиться умнее своих предшественников, учиться на их ошибках, а вместо этого мы топчемся на месте. О том, что, выражаясь твоими словами, как у биологического вида у нас нет никакой цели. Мы разобщены, а наши передовые достижения не способствуют сближению.

Примерно вот так. Но я бы ещё добавил следующее:

Всё своё человеколюбие, всю доброту, ласку, понимание и теплоту своего сердца я постарался вложить в каждую строчку этой книги. Хотя нет… пожалуй, не всё.

Безымянная молча кивнула. Очевидно, в моё личное дело внесли очередную пометку.

– Великолепный экземпляр для Скота Томаса, – на полке с эзотерикой в дорогостоящем переплёте красовался коллекционный труд под названием «Борода», я начал читать:

– Приняв участие в полусотне археологических раскопок по вему миру, изучив не изученные ранее свитки, облазив не посещённые никем пещеры, автор потратил десять лет на систематизацию собранных данных. Результат этой работы вы сейчас держите в руках.

Как тебе такое Безымянная?

Сатир пожала плечами. Мне всегда нравилась её немногословность, я искренне уважал и ценил это качество. Я прошёлся по оглавлению.

– В древнем междулесье, – читал я раздел «борода 50000 до н.э.», – значение бороды было высоко. Ей поклонялись народы такой-то сякой-то области. Обряды в честь бороды совершались вокруг костра раз в неделю. Сперва жители деревни выстраивались в ряд в зависимости от длины бороды. Они гордились своими пышными бородами, а дети с завистью смотрели на взрослых. Во время обрядов древние люди устраивали соревнования, купаясь в грязи. Тот в чьей бороде окажется больше грязи, побеждал и получал право жениться. Борода имела не только ритуальное, но и практическое значение. Вплетая в неё примитивные орудия труда люди освобождали руки для выполнения более важной работы. Так, например, охотники всегда носили в бороде запасную дубинку, а женщины иногда убаюкивали в своей бороде детей, собирая в этот момент пищу.

Интересно пишет, между прочим.

Заставив себя проскочить несколько разделов, я перешёл к значению бороды в мировой политике двадцатого века. Дальше фразы: «И когда Сталин схватил за бороду Ленина…» – у меня дело не пошло. Труд подробно рассматривал историю человечества, и в каждом, отдельно взятом эпизоде доказывал: борода – самое лучшее, что могло случиться с человечеством. Заканчивалось всё разделом, в который я так и не решился заглянуть: «Мировые религии и борода».

– Двигаемся дальше, – я подвёл Безымянную к полкам с литературой, направленной на помощь в самореализации и раскрытии внутреннего потенциала, – «Как стать богатым?», «Как разбогатеть?», «Как заработать денег?», «Стань богатым, разбогатей и заработай денег!», – пробежался я вслух по заголовкам. – Без комментариев. Что тут у нас есть ещё? «Тайм менеджмент», «Тайм инжиниринг», «Прожект тайм менеджмент», «Дед лайн», «Бизнес лайн», «Стрэйт лайн». Посмотрим. – Я открыл наугад выбранную книжку: Тайминг генерирования перформансов и ивентов для комьюнити менеджера имеет хай приорити значение, – я закрыл наугад выбранную книжку. – Поразительно, сколько людей с засорёнными этой чушью мозгами так радуются возможности сделать карьеру в разных корпорациях. Вроде бы все такие занятые, образованные, начитанные, но в основной массе такие ограниченные. У них уже нет своей жизни, пародия на неё. Есть только компания. Крах компании – это страшный удар, ибо в большинстве своём они ничего не могут создавать с нуля, а только встраиваться в чужие механизмы, принимая форму нужного винтика, шестерёнки, маятника, а может, и поршня. Зарплата – сакральное слово. Вокруг него всё и вертится.

Приходишь ты устраиваться на работу в холдинг «Крупных Крутых Корпораций». Тебя берут на определённую позицию. Впрочем, больше похоже, что тебя вовсе не берут на определённую позицию, а ставят в позу. Спустя несколько лет, коль ты хорошо стоишь, тебя переставляют в другую. По прошествии десятка лет ты добираешься до такой позиции, которая позволяет тебе ставить в позу других. И всё это ради зарплаты. Вроде бы ничего такого в этом нет, столько психологических и экономических теорий убеждают нас в том, что иначе и быть не может, а вместе с тем есть в этой системе отношений, в самом её фундаменте некий дефект, но сейчас я не хочу об этом говорить.

Последней каплей стала книга «ПиАр, ЭйчАр, Агхр, Хар-Хар-Хар и Карамба!». Далее дневной шоппинг с безобидными посещениями мест приготовления пищи не сопровождался философскими рассуждениями. Не только я утаскивал за собой Безымянную, частенько она платила мне той же монетой. Я терпеливо ждал её, рассуждая в сторонке, зачем с её арсеналом способностей вообще что-то покупать. Другое дело я, меня к этому с детства приучили, иного варианта добыть вещи у меня не имелось.

Привезя нас домой, Безымянная взялась за готовку. Я давно сделал вывод, что кормить нас ей нравилось, другого объяснения стремлению нечистокровного я не находил. Кобелёк по-прежнему спал. Я помогал Безымянной на кухне. Честно сказать, повар из меня был никудышный, поэтому, как она умудрялась превращать мои уродливо нарезанные куски всякой всячины в свои кулинарные произведения искусства, осталось для меня загадкой. Самое приятное, что Безымянная, кажется, ценила не конечный результат, а само желание помочь. Каким-то образом я это чувствовал, поскольку во время приготовления наше общение свелось к озвучиванию инструкций друг для друга.

Накрытый стол почувствовали все. Кобелёк проснулся, сатиры как ни в чём не бывало вышли из соседней комнаты, будто всё время до этого прятались там в шкафу. Смех Четырнадцатого донёсся до нас сквозь закрытую дверь. Совладав с замком, помирающий сатир ввёл в жилплощадь Альбатроса Мутанта и Скота Томаса. Вместо словесных объяснений дожидавшемуся за столом собранию показали небольшую трансляцию, пролившую свет на прошлое Скота Томаса.

Путешествие трио завершилось у двери, имевшей в непосредственной близости к себе красноречивую табличку «Психоневрологический диспансер №6». Ведомые Скотом Томасом Альбатрос и Четырнадцатый проникли внутрь.

– Я знал. Я всегда знал, – окончательно убеждённый в собственной правоте, сказал я.

– Что это ты там делал? – спросил Кобелёк.

– Меня сняли с учёта! – торжествовал преждевременно выписанный больной.

– Боюсь, они погорячились, – скептически заметил я, – интересно узнать, как часто ты там бывал и как врачей вообще угораздило совершить такую глупость.

– Раз в год, – с готовностью рассказывал Скот Томас, – до этого врачом был мужчина, а теперь сидела какая-то новая женщина.

Я и Кобелёк тревожно переглянулись.

– Молодец мужик, – заметил я, – он точно знал, что делает. Мне интересно подробнее узнать о самой процедуре снятия с учёта.

– Я зашёл, она спросила, как я себя чувствую, я ответил, что хорошо, ну и всё.

Вспотевшей ладонью я бессильно потёр лоб. Кобелёк расхохотался, сатиры захихикали, Альбатрос молча прогрызал внутреннюю сторону нижней губы.

– Это она явно погорячилась, – оправившись от первого потрясения, нашёл наконец что сказать я, – ты ей, безусловно, не поведал о том, как чуть было не угробил нас всех?

– Нет, она же не спрашивала.

На незнакомых людей первые пять минут Скот Томас, впрочем, всегда производил впечатление здорового человека.

– А можно поинтересоваться, по какому вообще поводу тебя поставили на учёт?

– Я в детстве заикался.

– Мхм, только и всего? С чего это вдруг?

Тут Скот Томас совсем разоткровенничался, выдав всю свою подноготную, доводя присутствующих нецивилизованных варваров до исступления своей неоднозначной историей.

Трагедия, проливающая свет на причины поведения мамы Скота Томаса, но не позволяющие хоть чуть-чуть понять работу его головного мозга случилась в шестом классе на уроке английского языка. Сидевший на первой парте вплотную к учительскому столу головастик проявлял рвение к знаниям. Шёл урок. Учитель задавал вопросы, выслушивал ответы. Коленки Скота были согнуты под углом девяносто градусов, спина ровная, левое предплечье возложено поверх правого, пальцы прямые, согнутые руки демонстрируют идеальный прямоугольник. К этому образу лично мне ещё почему-то хочется добавить розовый бантик на голову.

И вот на вопрос отвечает сидящая за Скотом девочка. К сожалению, неверно. Раздосадованный учитель перегибается через переднюю парту, чтобы лицом к лицу встретиться с отвечающей. Учительские уста оказываются в непосредственной близости от уха Скота Томаса. Небольшая задержка. Обиженный неправильным ответом, учитель орёт на весь класс «Дура!». Скот Томас пугается и начинает заикаться.

– То есть она даже не тебе кричала? – Кобелёк оттопырил нижню губу и пожал плечами.

– Нет.

Само собой, ни у кого из присутствующих история жалости не вызвала, да и рассказана она была не для того. Как всякий испугавшийся, Скот Томас не мог объяснить что же конкретно его напугало.

– Нет, брат, – заключал я, – мы с тобой из разного теста. Своего учителя по английскому я ещё в пятом классе послал в… В общем, неважно, куда я его послал. Мои родители до старших классов не вылезали из кабинета завуча и директора, так как меня постоянно хотели вышвырнуть из школы за плохое поведение. Стал бы я в шестом классе бояться того, что кого-то громко назвали дураком, коль назвали бы меня, то за словом в карман я бы не полез.

– Позвольте спросить, – сказал Кобелёк, – а что стало с учительницей?

– Мы подали на неё в суд, но она быстро уволилась, а потом её не нашли.

Я знал, что Скот Томас лечился от заикания, но я никогда не знал причин недуга, а тем более о постановке на учет в соответствующее учреждение. Теперь многое становилось на свои места.

От смеха собравшихся Скот Томас насупился, словно ему дали одну конфету, вместо двух обещанных. Глядя на него, мы смеялись пуще прежнего. Я знал, что минут через десять Скот Томас как ни в чём не бывало мог попробовать взорвать нас при помощи, например, газовой плиты, к счастью, не имевшейся в доме. По моим многолетним наблюдениям вряд ли он будет отдавать себе отчёт в своих действиях, а тем более помнить о событиях десятиминутной давности.

– У меня есть для тебя подарок, – вспомнил я, выскакивая из-за стола.

– Ух ты! – мгновенно оживился снятый с учёта.

– Я подумал, что это должно тебя заинтересовать, – я торжественно преподнёс фундаментальный труд под названием «Борода» истинному ценителю подобных литературных произведений.

– Дай сюда, – отнял подарок у Скота Томаса Кобелёк, принимаясь изучать его.

– Это тебе, – я протянул Мяснику «Тапки убийцы и носки насильники», – космический фэнтезийно-утопический эпос. Энциклопедия настоящих мужиков, бороздящих просторы галактики, так сказать.

Приняв подарок, Мясник вежливо кивнул. По нему было видно, что сарказм он оценил, оставшись довольным.

– Мне нравится, Человек, – мурлыкал чистокровный, – мне редко дарят подарки, потому что боятся это делать.

– Ненависть, – глаз безликого недружелюбно сверкнул, – какой-то ты вечно злой, недовольный. Ворчишь постоянно, я подумал: тебе нужно какое-то успокаивающее хобби. Я бы аквариум с рыбками купил, но меня рыбки самого бесят, толку от них никакого, а ухаживать надо постоянно. Думаю, тебе надо кактусы разводить. Знакомься – это Коля.

Я поставил перед Ненавистью микроскопический горшочек, из которого торчало нечто зелёное размером с фалангу большого пальца. Неожиданно растерявшийся сатир посмотрел на подарок как баран на новые ворота.

– Это ещё не всё. Вот вам с Колей тематический, успокаивающий диск для совместного прослушивания.

Безликий аккуратно дотронулся двумя ногтями до протянутого ему подарка, не вынимая его из моей руки. Музыка воспроизвелась сама собой из воздуха. Звуки оркестра играющих Альбатросов Мутантов, впервые увидевших музыкальные инструменты и записавших свои песни на самый дешёвый диктофон в необорудованном подвале, музыкой назвать было сложно. Некто на записи невпопад долбил по всем обозримым барабанам, остальные дёргали за струны гитар. Вокалист отрывисто не то лаял, не то рыгал в микрофон, захлёбываясь в собственных слюнях.

Сопровождаемый искромётным смехом присутствовавших сатиров безликий бегло пробежался по звуковым дорожкам. Наконец он взял пластиковую коробочку с диском в одну руку, а в другой заботливо приподнял над столом Колю, вид у Ненависти был такой, будто он не знал, что делать с таким количеством внезапно свалившихся подарков.

– Царский подарок, на твоём месте я бы не знал, что с ним делать, – высказал схожую мысль Кобелёк.

– Первое время диск может послужить Коле хорошей подставкой, – подсказал я.

Подтрунивая друг над другом, мы провели ужин. Чувство самоиронии оказалось не чуждым никому из присутствующих. Сатиров трудно упрекнуть в стремлении к унынию, но в тот вечер они разыгрались не на шутку. Не унимавшийся Мясник давал советы Ненависти по уходу за Колей. Безликий беззвучно трясся от смеха в ответ.

– Не переживай, – говорил Семьдесят Девятый Скоту Томасу, – тебе хотя бы не надо каждый раз нырять лицом в тарелку.

Никто не стал относиться к нашему шуту, выдававшему одну фантастическую историю за другой, хуже или лучше. Всё осталось, как было. Наше маленькое общество, быть может, по разным причинам, вопринимало друг друга как данность. Мы цеплялись к особенностям друг друга. Высмеивая их, мы, видимо, притирались характерами. У каждого героя существует геройская история, у каждого злодея злодейская, у Скота Томаса была своя. В который раз элементы его биографии не вызывали у меня ничего, кроме удивления. Своим бытиём эта, обитающая в соседнем доме, загадочная и плохо изученная форма жизни доказывала, сколь ничтожно мало мы знает о себе сами. Находясь на учёте в соответствующих медучреждениях, Скот Томас вполне успешно закончил университет, был на военных сборах, держал в руках огнестрельное оружие и имел младший офицерский чин. Мысль о том, что можно служить под началом такого офицера, вызывала во мне неподдельный ужас. Естественно, мои мысли никак не мешали Скоту Томасу обзавестись работой, он вполне успешно двигался по карьерной лестнице. То есть, положа руку на сердце, смею утверждать, что он преуспел там, где я не сдвинулся с места. По этому поводу я не испытывал к нему ни злости, ни тем более зависти. Мы принадлежали к одному биологическому виду, но, совершенно очевидно, были с разных планет. Этот феномен вызывал во мне великий интерес.

Пока Безымянная на пару с Пятьдесят первым топили Семьдесят Девятого в ужине, Кобелёк обсуждал со Скотом Томасом подаренную книгу, уделяя много времени имевшимся иллюстрациям. Альбатрос Мутант вскоре присоединился к их научному диспуту. А в итоге Четырнадцатый вскочил на стол, давая возможность всем со стороны понаблюдать за моим недавним столкновением с деревом с последовавшим восклицанием «да вы издеваетесь!». Я смеялся до слёз, наблюдая за этим театрализованным представлением. Тем временем Мясник и Ненависть решали, куда поставить Колю. Странная команда из нас получилась.

Когда настало время ложиться спать, я долго бродил по хоромам Мясника, придирчиво выбирая себе спальню. Удовлетворившись просторной комнатой с балконом, я пожелал всем спокойной ночи и закрылся там. Сон не шёл. Сидя на кровати, я занимал себя разбинтовыванием ран, вдруг поняв, что до сего момента я вовсе о них не вспоминал. После утреннего вмешательства Безымянной и Пятьдесят Первого боль постепенно утихла. Раны выглядели куда лучше. Я достал браслет, беспокойно изучая вросший в себя предмет. Пальцами водя поверх своей второй кровеносной системы, я пытался разгадать её значение. Постепенно память сама реконструировала в моей голове недавно произошедший бой. Не испытывая усталости, не имея рядом кого бы то ни было, дабы отвлечься, лишённый необходимости выполнять какое-то дело, я остался наедине с собой. Нервные прогулки по комнате в конечном счёте вытолкнули меня на балкон. Огни ночного города несколько успокоили меня.

Я простоял так, пока совсем не окоченел. В полуметре от меня вспыхнули две фиолетовые точки. Постепенно проявились очертания знакомой фигуры. Я впервые видел, как кто-то из сатиров материализуется из воздуха. Отчего-то сразу стало тепло. Во время материализации Безымянная не стояла неподвижно, она успела сесть на парапет, закинуть ногу на ногу и только потом окончательно проявилась.

– Безымянная, – отвлёкся человек от своих мыслей.

– Подумала, моя компания будет не лишней, – дружески заявила нечистокровный сатир. – Как ты?

Ответ нашёлся не сразу. Я долго молчал, но Безымянная терпеливо дожидалась, не проявляя раздражающей в людях привычки требовать сразу всего. Моя проблема в общении с людьми часто заключалась в том, что многое мне не приходило в голову. Зададут мне какою-нибудь задачу, а ответа у меня нет. И вот я начинаю пыжиться, рассуждать про себя, как бы я ответил, будь я среднестатистическим человеком, которого интересует всякая чушь, да стараться никого ответом не обидеть. На этот раз я молчал совсем по другой причине. Мне было тяжело разобраться с ответом на такой простой вопрос, потому что он не являлся простой формальностью.

– В ужасе, – едва слышно ответил человек, посмотрев на Безымянную.

– По тебе не скажешь, – ласково улыбнулась она.

– Конечно, не скажешь, – каждое слово давалось мне легче предыдущего, дарованный богом сарказм не оставил меня и в такую трудную минуту, – что ж мне теперь забиться в угол? О боже мой, в меня вросла какая-то штука, как мне теперь жить! Накинуться на тебя или Мясника со словами: как ты могла (мог) так со мной поступить! Завести любимую всеми избитую песню о ценности и неприкосновенности человеческой жизни, прочитав вам лекцию на эту тему? Что-нибудь из перечисленного способно повлиять на уже произошедшее? Нет, так стоит ли об этом вообще думать?

Испытывать ужас вполне нормально для человека. Вопреки расхожему среди моих сородичей обычаю, я не склонен закатывать истерики, придавая вещам слишком много значения. Мне было не очень приятно узнать, что меня использовали как приманку, однако я понимаю, для чего это делалось. Я признателен за всю ту воодушевляющую чепуху, сказанную в избе, боюсь, в сложившихся обстоятельствах ей грош цена. Мне не хочется рассуждать на эту тему, так как подобные мысли в итоге ни к чему хорошему не приведут. Наши отношения, я имею в виду отношения сатиров и людей, всегда основывались на доверии. Если не изобретать велосипед, то у меня не такой большой выбор. Доверять вам впредь либо представить все ваши слова, действия как составные элементы большого коварного плана. Только время расставит всё на свои места, до этой финальной точки я не хочу засорять свои мозги путаными построениями. Мясник, не сомневаюсь, мастерски умеет играть доступными фигурами.

Это ещё полбеды. Буквально вчера я свёл со смертью довольно тесное знакомство. Отнюдь не первое знакомство, меня уже пытались убить прежде. На сей раз встреча изобиловала многими пунктами программы, с которыми я столкнулся впервые. Мне очень не понравилось как сатиры разлетаются в разные стороны, а особенно мне не понравилось, как от тебя отделяются куски брони и мяса, чувствовать себя совершенно беспомощным в этот момент, вопреки наличию всех этих примочек, в том числе браслета. Самое главное, я не думал обо всём этом тогда, а сейчас словно прорвало плотину или слетела какая-то печать. Вопреки воле, картинки сами собой возникают в голове, в данный момент мне трудно с этим бороться. Я знаю, со временем это пройдёт.

– Вполне нормально для человека, – нейтрально сказала Безымянная.

– Хорошо, что Семьдесят Девятый дёргал за ниточки, пожалуй, от меня так толку было больше.

– Семьдесят Девятый тут ни при чём, – по возникшей на лице собеседницы улыбке всё стало понятно.

– Гибнешь сам, не дай погибнуть другому? – Я посмотрел на всё ещё улыбающуюся Безымянную. Глупо было отрицать, что за время наших совместных приключений я очень сильно к ней привязался. В который раз, молча любуясь ею, я не стал портить момент шаблонными фразами из серии «я никогда не встречал такой, как ты» или «я так рад, что мы встретились». У меня возникло желание сгрести её в охапку. Учитывая моё, не самое приподнятое настроение, я бы сгрёб в охапку кого угодно.

– Именно так, – кокетничала Безымянная. Мне стало жаль, что среди людей такие экземпляры женского пола встречались редко. Наверное, у меня странный вкус, отчасти извращённое видение характера, который я бы назвал «женским». Приятно знать, что хоть кто-то не впадает в ступор из-за каждой капли пролитой крови, не готов прыгать из окна при виде таракана или паука, а самое главное не впадает в инфантилизм, пытаясь своими раздражающими ути-пути утешить тебя в трудную минуту.

Непроизвольно я смерил Безымянную взглядом с головы до ног. Интересно, а наши биологические виды совместимы? Может, стоит проконсультироваться по этому поводу с Мясником, интересно, на ней можно жениться? Я помотал головой, отгоняя вдруг возникшие непонятно откуда мысли.

– Спасибо, что проведала, – вновь погрузился в созерцание города человек.

– Не за что, – она замолчала, спокойно давая котлу моих мыслей вскипеть, затем совершенно спокойным тоном, без назидательных ноток, но с нескрываемой теплотой заговорила снова, – сатиры никогда ничего не говорят просто так.

– Я заметил. Поверь, мне не требуется дополнительных разъяснений, я вполне доволен своей участью.

– Знаю, но я не пришла сюда разъяснять что бы то ни было, подданные империи не имеют такой дурной привычки. Я пришла поддержать своего защитника, которого я меньше всего хочу видеть в состоянии упадка моральных сил.

Сказав это Безымянная проворно соскочила с парапета, молча вжалась в меня, а затем замерла. Поражённый непредвиденным ходом событий, я стоял как вкопанный. Медленно, мучительно долго доходило до меня то, что после сильных потрясений и переживаний особенно приятно почувствовать рядом теплоту чьего-то тела.

– Кажется, я слишком долго пытался вспомнить, когда в последний раз кого-то обнимал, – прошептал я, покуда мои руки обвивались вокруг её шеи. Долгое время мы стояли неподвижно, храня молчание. Неподвижность давалась Безымянной легче, она не дышала, я не улавливал биение её сердца. Вместе с тем меня ни на секунду не покидало ощущение, что я сжимаю в руках близкое мне по духу существо, а не чужеродного представителя загадочной формы жизни. Странно и неуютно было вспоминать об истинных возможностях так безмятежно затаившейся у меня на груди всемогущей Безымянной.

Поразительно, как простыми объятиями в критическую минуту можно с лёгкостью развеять самые хмурые тучи. Помимо вполне понятных, описываемых словами эмоций и ощущений, я чувствовал нечто другое, куда более глубокое, пронизывавшее меня насквозь. Именно упоение этим чувством делало невозможным просто взять и разорвать наши объятия. Безусловно, мне было приятно поглощать исходившее от её тела тепло, невозможно устоять, дабы не прильнуть своей щекой к её лоснящимся волосам. Ко всему прочему Безымянная источала очень приятный аромат. Всё это было важным, но далеко не самым главным.

Куда важнее мне как мужчине, а тем более как защитнику, было понимать причины такого жеста, не являвшегося актом снисхождения, милосердия, а тем более жалости. Рано или поздно люди, постоянно испытывающие жалость, сами становятся жалкими, кто-нибудь обязательно садится им на шею. Жалость женщины по отношению к мужчине – одно из худших проявлений, которое только возможно себе представить. Человек, а тем более мужчина, которому всё время вытирали сопли, не способен решать свои проблемы, а значит, не может ничего создавать. У него просто нет для этого навыков, ведь процесс создания подразумевает наличие умения поэтапно распутывать клубки возникающих сложностей. Обрести этот навык без сопутствующих синяков, шишек и падений невозможно. Испытывая жалость, ты унижаешь другого, ставя под сомнение его способность выпутаться из сложившейся ситуации самому. Принимая жалость, ты прежде всего совершаешь предательство по отношению к себе, этим ты подтверждаешь свой проигрыш. Люди сами зачастую ищут жалости, а не помощи. Не отдают себе отчёта в существующей кардинальной разнице между двумя понятиями.