Текст книги "Новая судьба"

– Крылья на ногах, говорите… Придется вам, голубушка, сценарий переписывать! —Нет такого летающего Робин Гуда!

– А, может, был когда-то? – осторожно спросила я. – Я же видела, что вы о ком-то или о чем-то вспомнили.

– Да был… Давно уже… Был такой акробат, о котором в одной статье написали, что у него крылья на ногах, – невесело сказал он. – Только нет этого человека больше. В живых нет. Может быть, он и смог бы, если бы специально для этого тренировался… Но… Нет! – решительно заключил он.

– А что это был за человек? – заинтересованно спросила я и попросила: – Расскажите, если вам не трудно. Вдруг я о его жизни другой сценарий напишу? А?

– Невеселая книга получится, – хмуро усмехнулся Ковальди.

– Так драмы сейчас тоже в ходу! – из самых лучших побуждений поддержал меня Власов и я, поняв, что мы невольно затронули какую-то болезненную для старика тему, поторопилась сгладить его невольную бестактность.

– Вы уж извините нас за такие слова! – негромко сказала я. – Что делать? Профессия у нас такая! Довольно-таки циничная! Из всего, чего угодно, стремимся сюжет для фильма извлечь!

– Да это уже на драма будет, а трагедия, – вздохнул Эдуард Филиппович. – А, впрочем, чего ж не рассказать! – Он повернулся к жене и попросил: – Ты бы нам, Клава, бокалы дала да под коньячок чего-нибудь. Да и сама с нами садись – авось напомнишь, что я забыл.

Когда мы уже сидели за накрытым столом, Ковальди, разлив по фужерам коньяк, поднялся и предложил:

– Помянем раба божьего Геннадия, пусть земля ему будет пухом!

Мы дружно поднялись вслед за ним и, не чокаясь, выпили, а он, снова сев, немного помолчал, а потом задумчиво сказал:

– В цирк работать, дорогие мои, люди разными путями приходят. Бывает, что и совсем со стороны попадают, а потом становятся основоположниками целых династий, некоторые из которых, к несчастью, прерываются. Вот и с Лоринти так произошло. Сам-то старик случайно в цирк попал – это я от своего отца слышал. Дело было в Нижнем – он тогда еще Горьким не был – году где-то в 25—26-ом, наверное. Приехал туда на гастроли цирк. Первое отделение, как положено, смешанное, а вот во втором – аттракцион «Карусель». Неплохой он, кстати, был. Для того времени, конечно. А работали-то тогда на старье всяком – где было новую аппаратуру достать? Вот мотор для «Карусели» возьми и сломайся! Ну, объявили, что второго отделения не будет. Публика, конечно, орет, свистит… И тут приходит за кулисы мужик один, пожилой уже, с детишками… Две такие зареванные мордашки! – по-доброму улыбнулся он. – Думали, внуки, а оказалось: дочка с сыном. И говорит: давайте я посмотрю, что у вас случилось – вдруг починать смогу. И ведь починил же! Ну, прошло это представление. Второе. А мотор опять забарахлил! Отправились за стариком – знали, что он на судостроительном заводе мастером работает и зовут его Геннадий Федорович Савельев.

Услышав это, я мгновенно подобралась и у меня от нехорошего предчувствия даже заледенели ноги – барон Генрих фон Лоринг, уезжая из Баратова как раз пароходом вверх по Волге, взял себе документы своего брата по отцу, прижитому тем от горничной, которого, как я (и, причем, не одна) весьма обоснованно предполагала, убил после того, как они перепрятали на заводе ящики с ценностями.

– Ну, нашли Геннадия, – продолжал, между тем, Ковальди, – попросили снова мотор починить, а за это предложили, что дети его на каждое представление смогут бесплатно ходить. Вот они с матерью и стали в цирке пропадать.

– А как их звали? – как бы, между прочим, спросила я.

– Жену Ангелиной, – нечего не подозревая, ответил Эдуард Филиппович. – Намного она своего мужа моложе была. Я-то ее уже в возрасте помню, но все равно красавица была необыкновенная! Словно свет от нее исходил! – с искренним восхищением сказал он. – А детей Анечка и Алешенька. Девочка-то постарше была, а вот мальчишке тогда где-то лет шесть-семь было.

«Они! Точно они! – поняла я. – Господи! И чего только жизнь не выкинет! И каких фокусов мне от нее еще ждать!»

– Так вот. Савельев мотор весь разобрал и детали, что поломаны были, на новые заменит, которые сам сделал. Тут к нему и все остальные из наших со своими бедами потянулись. А он спокойный такой, неразговорчивый мужик был, но руки! Золотые! Кому-то что-то починил, кому-то – усовершенствовал и вот так, как-то незаметно, стал он среди цирковых своим человеком. А, как гастроли закончились, и стали артисты обратно в Москву собираться, так и его уговорили с ними поехать. Вот так он в столицу и попал. Комнату ему дали недалеко от цирка на Цветном, где почти все наши жили, да и я сам там обитал, и стал он работать. Ангелина его в цирке портнихой устроилась, а детишки… Они, можно сказать, на опилках выросли. Анечка, как подросла, дрессурой занялась – собачки у нее были, а Алексей – жонглером на проволоке. Ивановыми с Петровыми артисты в то время только по документам числились, а на арене громкие имена звучать должны были. Вот и стали они выступать как Лоринти.

«Ну, правильно! – подумала я. – Лоринги – Лоринти!».

– Ну, время шло, – неторопливо рассказывал Ковальди. – Старик-то, Геннадий Федорович, в 39-ом умер, но свадьбы своих детей застать успел. У Алешки как раз перед войной сын родился, Федор. А тут война! И пошли они на фронт, что Алешка, что Анечкин муж, да так и не вернулись. Цирк наш эвакуировали. Там-то Ангелина с Лешкиной женой и умерли. И не такая уж старая Ангелина-то была! Да только подкосила ее смерть мужа, тосковала она сильно – уж очень она его любила. А Ниночка, это Лешкина жена, от воспаления легких скончалась. И осталась Анечка с Феденькой одна – своих детей у нее не было. Вернулись мы после войны в Москву, в свои комнаты, и стали снова в цирке работать – жизнь-то продолжается. Вот Анечка Феденьку и вырастила, и стал он воздушным гимнастом. С женой своей в паре работал. «Воздушные гимнасты Фердинанд и Марианна Лоринти!» – голосом шпрехшталмейстера объявил он. – На самом-то деле ее Мария звали. Красивый номер был! – с восхищением выдохнул он. – Да и они красивой парой были! – и горько усмехнулся: – Вот именно, что были!

– А что с ними случилось? – осторожно поинтересовалась я, потому что Ковальди надолго замолчал.

– А что с нами, цирковыми случиться может? – невесело спросил он и неожиданно попросил: – Сигаретки у вас нет случайно?

– Конечно, есть! – с готовностью откликнулись мы с Власовым, доставая свои пачки.

– Просто мы не знали, можно ли у вас курить – пепельницы-то нет, да и табачным дымом в доме не пахнет, вот и терпели, – объяснила я.

– Да бросил я давно это дело! – сказал Эдуард Филиппович. – А сейчас вот!.. – и он болезненно скривился. – Да и вы курите! Чего ж терпеть?

Мы дружно закурили, причем Ковальди взял сигарету из пачки Александра Павловича – видим, с ментолом он не любил, выпили молча коньяку и Эдуард Филиппович стал рассказывать дальше.

– Саркому у Федора нашли. В два месяца сгорел – травм-то у нас, цирковых, не считано! И осталась Машенька с Генкой и Лешкой. Генка-то у них в 62-ом родился, а Лешке – в 78-ом, как раз незадолго до смерти отца. Генка тогда уже выступал – верхним у Митрофанова работал – были такие партерные акробаты. Вот о нем-то и писали, что у него словно крылья на ногах. Анечку смерть Федора здорово подкосила, он же ей не племянником, а, считайте, родным сыном был, но она еще держалась, понимала, что нужна. А номер-то у Марии с Федором известный был. Вот ей и нашли нового партнера. Молодой парень из какого-то провинциального цирка, Мишка Авдеев. Эдакий красавец-мужчина! – с ненавистью выдохнул Эдуард Филиппович. – На десять лет он ее моложе был. Правда, она и сама еще чудо, как хороша, была. А тут они все вместе да вместе! Ну и закрутилось у них! Зарегистрироваться решили. Отговаривал я Марию, да и не я один! Уж, как Анечка просила ее этого не делать! Обещала, что с Лешенькой поможет, а Мария ей в ответ, что Лешке отец нужен – Генка, мол, хоть и взрослый уже парень, но все на гастролях, да на гастролях. «Отец нужен!» – с горечью повторил Ковальди. – А этой сволочи прописка в Москве нужна была! Ну и имя, конечно! Она же Лоринти! – выразительно произнес он. – А он никто, ничто и звать никак! Поженились-таки они. Говорили мы ей, чтобы она его временной пропиской прописала, а она не послушалась. А подлец этот, как у нее поселился, так стал свои порядки устанавливать. Скандалы пошли. Вот тут-то Анечка и слегла! Ухаживали мы все за ней, конечно – столько лет по соседству прожили, считай, одной семьей! Да только недолго она пролежала – во сне скончалась. Святая женщина она была и святой смертью умерла. А тут с Марией беда приключилась – позвоночник ее подвел и ноги отказали. Выступать она уже не могла, да и по дому-то только в инвалидной коляске передвигалась. Лешку в интернат отдали, а муженьку ее другую партнершу нашли. Такая стерва вертлявая только что после училища! Номер же! Куда от этого деваться? – и Ковальди, болезненно сморщившись, потер рукой левую сторону груди там, где сердце.

– Может, не надо, Эдинька? – впервые подала голос Клавдия. – Не трави ты себе душу!

– Да уж закончить, Клава, надо, коль начал, – негромко ответил тот и, взяв еще одну сигарету, прикурил и долго смотрел на дым.

– Ну, ты уж хоть покороче, – попросила она его.

– Ладно! – согласился он. – Короче, так короче. Закрутил Мишка с этой стервой! И жена, к тому же инвалид, стала ему костью в горле. Перебрался он к этой девке, а жила она со своей семьей где-то в области, у черта на куличках. Как-то утром зашли мы к Маше, а она на постели мертвая вниз лицом лежит. Вызвали мы милицию, а те, недолго думая, заявили, что это она сама задохнулась, вроде как неудачно ночью повернулась так, что в подушку уткнулась, а обратно повернуться уже не смогла. А ведь я той самой ночью, шорох в коридоре услышав, выглядывал и подонка этого, Мишку, который уже уходил, там видел. Сказал я об этом милиции, да только девка эта с семейкой своей в один голос твердили, что он тогда у них дома был и никуда не отлучался, алиби ему обеспечили. Вот и получился один мой голос против них всех. Меня же еще и чуть не посадили за то, что я его оговариваю, лжесвидетельствую, так сказать, – и он опять надолго замолчал.

– И чем же все это закончилось? – отважилась спросить я, чувствуя, что это молчание может затянуться надолго.

– А плохо все это закончилось, – вздохнул Ковальди. – Я, как только Марию мертвой увидел, так тут же Генке телеграмму дал – он на гастролях был. Прилетел он и рассказал я ему все. А как объявили нам, что виноватых, нет, так Генка в цирк пришел, а Мишка со стервой своей как раз репетировали. Ну, Генка и… Словом, вы не цирковые, терминов наших не знаете… В общем, подрезал он тросы, на которых их аппаратура держалась, и рухнули они прямо из-под купола цирка вниз. Словно два мешка с дерьмом падали. И ведь никто! Ни один человек даже не дернулся им на помощь броситься, как-то удар амортизировать. Потому что знали, кто и почему Марию убил.

– От вас? – практически уверенная в ответе спросила я.

– От меня! – твердо ответил Эдуард Филиппович. – Они, когда уже на арене валялись, еще живые были. Так Генка подошел к ним и стоял. Молча, стоял и смотрел, как они умирали. «Скорая», конечно, приехала, вызвали ее доброхоты, – зло выговорил Ковальди. – Да вот только спасти этих сволочей уже никакой возможности не было. Ну, стали разбираться, как так могло случиться, что аппаратура сорвалась. Дознались, что это Генка. Да он и не отказывался. Арестовали его и… Расстреляли потом. Вот вам, Елена, и весь рассказ о человеке с крыльями на ногах. Вот так династия Савельевых-Лоринти и оборвалась.

– А в каком году это было? – старательно пряча охвативший меня внутреннюю дрожь, спросила я.

– В 82-ом, – вздохнув, ответил Эдуард Филиппович.

– А почему вы сказали, что династия оборвалась? – вступил в наш разговор Власов, до этого в нем почти не участвовавший. – Ведь остался еще один сын, Алексей. Он же может продолжить цирковую династию.

– Да, Лешку тогда в детдом отдали – кому же было о нем позаботиться? А я все вещи их собрал да сохранить решил до тех пор, пока он вырастет. Ездил я к нему туда сначала часто, когда в Москве бывал, конечно, а потом больше писал, чтобы он одиноким себя не чувствовал. Я же виноватым себя считал… Да и сейчас считаю за то, что Генке правду сказал, – с застарелой болью в голосе произнес Эдуард Филиппович. – Ведь, смолчи я тогда, и он жив бы остался, да и у Лешки детство нормальное было бы, а не детдомовское. Но, кто же знал, что Генка такое сотворит? Я же ему все рассказал только для того, чтобы он цену эту подонку, отчиму своему, знал и не верил ему ни на грош! А вышло-то вон как!

– Он, что же, в каком-то московском детдоме был? В смысле, Алексей? – затаив дыхание, спросила я.

– Нет! – покачал головой Ковальди. – В Батьково. А потом уехал Лешка куда-то, и долго от него вестей не было. А тут как раз под новый год словно чертик из коробочки появился. Я потому-то так долго сюда к Клаве и не перебирался, что боялся – он приедет, а меня нет. Красивый парень вырос! В мать пошел, только глаза отцовские – серые-серые! Да они у всех Савельевых такие были! Уж так он меня благодарил, что я вещи их семьи сохранил! А там и были-то в основном бумаги разные, фотографии… Стилет вот только там был еще старинный, с кончиком обломанным… А на рукоятке что-то вроде герба: приготовившийся к прыжку волк на фоне костра. Все добро в одной коробке поместилось. Вот вам и вся история! – опять повторил он.

– И где же сейчас этот Алексей? – заинтересованно спросила я.

– Уехал! Сказал, что навсегда из России уезжает! Деньги хотел мне оставить, да я не взял. Тогда он… Вот уж черт! – усмехнулся он. – Узнал откуда-то, где Клава живет, техники разной накупил и из магазина на этот адрес послал: холодильник, стиральную машину, телевизор, печку СВЧ и… Что там еще было, Клава? – обратился он к жене.

– Комбайн кухонный, вытяжку, пылесос, – тихо ответила она, а потом смущенно добавила: – А деньги он нам все равно послал. Письмо заказное пришло, а там сберкнижка на мое имя и записка: «От благодарных Лоринти».

– Что же он о себе во множественном числе? – насторожилась я.

– Так женился, наверное, – пожала плечами она.

– А вот про деньги ты мне ничего не говорила, – неодобрительно заметил Эдуард Филиппович. – Ну да ладно! Теперь-то уж и захочешь, так не вернешь!

Мельком глянув на часы, я увидела, что уже почти двенадцать и поднялась.

– Спасибо большое вам за рассказ, Эдуардо Филиппевич, – сказала я и вздохнула. – Придется мне, видно, свой сценарий переделывать. А вот из истории Савельевых, как вы и говорили, может получиться только трагедия, а это не мой жанр, я все больше по детективам специализируюсь.

Тепло попрощавшись с четой Ковальди, мы с Власовым вышли на лестницу, где нас уже заждался Сергей.

– Почему ты мне ничего не сказала? Я, что, вам всем чужой, что от меня такие вещи скрывать надо? – бешеным голосом спросил меня Александр сзади, потому что я шла вниз по лестнице между ним и Сергеем, который спускался впереди меня.

– Саша! – невозмутимо сказала я. – Ты как-то еще не понял, что я при исполнении. Я делаю свою работу, в который ты мне кое-чем помог, за что я тебе искренне благодарна. А сейчас, помолчи, пожалуйста, мне нужно кое-что обдумать.

– Ах, она, видите ли, при исполнении! – продолжал кипятиться Власов, но тут встрял Сергей и, повернувшись к нему, металлическим голосом сказал:

– Александр Павлович! Душевно вас прошу! Не мешайте Елене Васильевне думать!

– Ну, уж ты-то мог бы в наш разговор и не лезть! – необдуманно гаркнул Саша и тут же получил по полной программе, потому что Сергей елейным голосом согласился с ним:

– Простите, Александр Павлович! Извините нас, сирых! Мы-то больше не будем! Но вот только я хилым своим умишком никак не могу раскинуть и представить себе, как отреагирует Павел Андреевич на то, что в вашем доме при полнейшем вашем попустительстве Елену Васильевну собирались изнасиловать! И что он с Панфиловым после этого с вами сделает? А как вы думаете?

Судя по звукам, Власов застыл у меня за спиной памятником саму себе. Обернувшись на него, я увидела, что он даже немного и забронзовел, то есть покраснел так, что я даже испугалась, но потом он пришел в себя и укоризненно спросил:

– Ребенок? Ты понимаешь смысл слова «шантаж»?

– Неа! – дурашливо помотал головой Сергей. – Мы еще глупенькие. Но нам Павел Андреевич все объяснит. И вам объяснит, – его голос набирал силу, – кто у нас в Семье есть кто, и кто кому подчиняется!

– А мое место, выходит, у параши? – гневно поинтересовался Власов.

– Если Павел Андреевич все узнает, то именно там вы и окажетесь, – зло бросил Сергей. – А уж, если об этом наши ребята услышат, то…

Но я не дала ему закончить:

– Хватит, Сережа! Александр Павлович уже и так все понял! И не вздумай действительно что-нибудь в усадьбе рассказать! Пришибут же ведь его накануне собственной свадьбы! Кстати, Саша, – сказала, останавливаясь и поворачиваясь к нему. – Если хоть одна живая душа услышит от тебя хотя бы единое слово из того разговора, – я потыкала пальцем вверх, – то окажешься ты в том самом месте, о котором только что с таким презрением говорил. Это уже лично я тебе твердо гарантирую. Тебе все понятно?

Власов оскорблено поиграл желваками и пулей проскочил мимо нас с Сергеем во двор, где, демонстрируя крайнюю степень обиды, даже сел в машину охраны, что меня, кстати, очень устроило.

– Удачно побеседовали? – поинтересовался Степан, поворачиваясь ко мне с переднего сидения, когда мы тронулись.

– Более чем! – кратко ответила я и попросила: – Если можно, побыстрее, пожалуйста. И предупредите на аэродроме, чтобы были готовы – мне надо как можно скорее вернуться в Баратов.

– Понял! – тут же ответил Степан и взялся за телефон, а я, откинувшись на спинку и закурив, стала обдумывать то, что только услышала от Ковальди.

«Итак, этот Геннадий Федорович Савельев, полный тезка своего прадеда, действительно был в отряде, – размышляла я. – И в Батьково он приехал именно потому, что там воспитывался его младший брат Алексей. И, судя по серым глазам, которые запомнила начальник отдела кадров судоремонтного завода, он и был приходившим устраиваться туда на работу Иваном Ивановичем Кузнецовым. Алексею в 82-ом было четыре года, и он вряд ли хорошо помнил своего брата, вот в 89-ом он его и не узнал. Интересно, а теперь знает? И знают ли они оба, что на самом деле их фамилия Лоринг? А что? Очень может быть – ведь Анна умерла, когда Геннадий уже взрослый был, и она вполне могла ему об этом рассказать. Ладно! Не это сейчас главное, а совсем другое: Коваль отошел от дел, а вместе с ним, соответственно, и, Геннадий со своей командой. Более того, они даже уехали из России. Но тут Геннадий вернулся. Почему? Один или со всей командой? Он предупредил нас об опасности. Почему? Что им двигало? Нежелание, чтобы ценности попали в руки колумбийского лже-Лоринга? А знает ли Геннадий, вообще, о ценностях? О секрете тайника? Вряд ли! Даже если об этом знал тот, рожденный еще в Баратове Алексей, то своему сыну Федору он этого передать не успел – погиб на войне. А Анну в такие вещи отец посвящать бы не стал. Значит, не знает! Но вот о том, что убийства Богдановых ему заказал через Коновалова лже-Лоринг, он не знать не мог, потому что он не из тех, кто позволит использовать себя втемную. Да-а-а! Вопросов больше, чем ответов! Но самое главное то, что Геннадий сейчас в Баратове. Это точно! А, значит, нужно как-то до него добраться! Как? Ладно, будем решать проблемы по мере их возникновения. А как там сейчас в Баратове? Раз мне никто не позвонил, значит и новостями они не богаты, и Панфилов еще не вернулся. Черт! До приезда Матвея времени остается в обрез, а мы так и не разобрались до конца, какую гадость приготовил нам Коновалов. О-хо-хох! Грехи наши тяжкие!».

За этими невеселыми рассуждениями я не заметила, как мы добрались до аэродрома, где нас уже ждали Анастасия Владимировна и Вячеслав, который, судя по его торжествующему виду, с заданием справился успешно, о чем и поторопился мне сообщить, как только все сели в вертолет, и мы с ним уединились в дальнем салоне.

– Докладываю! – тихонько начал он, доставая листок бумаги с записями. – С дядей Ваней уехали шесть человек. Первый это Роман Колесов, ну, тот, которому операция требовалась. По Ванькиному описанию самый обыкновенный здоровущий и жутко добродушный парень. Второй Юрка Кузьмин – хитрюга и проныра, но только для того, чтобы своим помочь, а так – друг, каких поискать, хотя язвительный был, за словом в карман не лез. Третий – Шурка Дроздов, самый младший из всех. Ванька говорит, пел он так, что заслушаться можно, и на гитаре, что ему дядя Ваня купил, играл здорово. Четвертый – Колька Васильев, немногословный, хозяйственный, обстоятельный, флегматичный и белобрысый, как лунь. Эдакий маленький кулачок. Пятый – Славка Соколов, тот рисовал здорово, природу особенно, а с виду весь чернявый: смуглый, черноволосый и черноглазый. Ванька говорит, что у него все просто, как живое выходило, даже потрогать хотелось. А шестым был Лешка Савельев. По виду парень, как парень, а руки – золотые. Мог починить даже то, что, в принципе, невозможно починить.

– Ты их фотографии видел? – спросила я, беря у него листок и невольно поморщившись от столь скудного описания внешности.

– Видел! – кивнул Слава. – Только они все любительские и черно-белые – не очень-то там кого-нибудь разглядишь.

– Ладно! – согласилась я. – Имена – это уже кое-что! Авось пригодится! Ты иди к остальным! – опустила я Вячеслава. – А я тут отдохну немного.

Слава ушел, а я скинула туфли и, положив ноги на стол (свинство, конечно, но что делать, если вся мебель прикреплена к полу и другое кресло не пододвинешь?), откинулась на спинку и закрыла глаза.

– Елена Васильевна! – раздался через несколько минут голос Вячеслава. – Я вам тут кофе принес и сумку вашу. А то вы вечно оставляете ее, где ни попадя, а потом курите чужие сигареты, от которых кашлять начинаете.

– А это кто тебе насплетничал? – слабо удивилась я, но, почувствовав дивный аромат свежих пирожков, открыла глаза и увидела на столе, прямо рядом со своими ногами тарелку с румяными домашними пирожками. – Откуда у нас это чудо? – спросила я, спуская ноги на пол.

– А Серафима Ивановна вам в дорогу напекла, она же и кофе по моей просьбе сварила – я же знаю, что вы без него не можете. Да вы кушайте! Кушайте! Они еще теплые! – стал уговаривать меня Слава и я не удержалась.

– Остальных-то догадался угостить? – спросила я с набитым ртом.

– Перетопчутся! – неожиданно грубо ответил он, и я невольно застыла, забыв жевать – таким я его еще не видела.

– Так! – с трудом проглотив, сказала я грозным голосом. – Насколько я понимаю в арифметике, Сергей тебе уже…

– Доложил, как старшему по званию, – серьезно заявил он. – И я вам, Елена Васильевна, так скажу, что будь я на его месте, этот Вэл остаток жизни играл бы исключительно инвалидов, причем ему для этого даже гримироваться и притворяться не надо было бы.

– Слава! – строго сказала я. – Пусть об этом знаете сейчас уже вы двое, но, если вы не хотите всерьез со мной поссориться, то будете об этом молчать! Поймите! Это в нашем мире за такое морды бьют, а в их, – я подбородком показала в сторону большого салона, – это вещь совершенно обычная. Это их монастырь со своими правилами и уставом. И, как я думаю, Валерий искренне не понимал, за что получил в зубы. И Власов, который проварился в этой каше почти всю свою жизнь, тоже тогда не понял, но, поверь, что Сергей до того внятно ему все объяснил, что даже я не ожидала от него такого красноречия. Теперь до Александра Павловича все дошло и он глубоко раскаивается. Вопросы?

– Без, Елена Васильевна, – хмуро ответил Вячеслав и удручено покачал головой. – Нет, ну что за мир! А наши девчонки лезут в это кино изо всех сил! Подражают! Тьфу! – и он, повернувшись, чтобы уйти, напоследок сказал: – Вы отдыхайте, Елена Васильевна! А то свалитесь опять, не приведи господи, а вам нельзя!

Остаток полета я провела в спокойном одиночестве, машинально поедая пирожки, и размышляя над тем, как бы мне добраться до Геннадия Савельева. Мысль о том, чтобы объявить в розыск еще и его компанию, я тут же отбросила, как непродуктивную – Коновалова бы найти! Да и как их объявлять? Фамилии самые распространенные… Фотографий нет… Да и не они нужны мне, а сам Геннадий, потому что без его приказа они ничего не сделают.