Текст книги "Новая судьба"

Глава 11

Все собравшиеся: и те, кто знал об этом отряде, и те, кто нет, невольно замерли, почувствовав невероятное напряжение момента, и тут вдруг раздался радостный Ирочкин крик:

– Нана! Моя Нана! – и она, вскочив на ноги, бросилась к Зульфие, которая была одной из пришедших женщин, повисла у нее на шее и заверещала, покрывая в промежутках между вскриками ее лицо мелкими быстрыми поцелуями: – Как же я рада, что мы, наконец, встретились! Ну, почему ты мне раньше ничего не сказала?

– Чтобы ты спокойно жила, мянявка! – улыбнувшись, ответила та, оглядывая присутствующих, и, увидев Панфилова, тут же страшно смутилась.

– Кстати, Ирочка! – дополнила я. – Нана не только послала тебе на свадьбу букет, но и была там. Точнее, не в самой церкви, а снаружи, но видела тебя в этот торжественный день.

– Правда, Нана? – радостно воскликнула Ирочка.

– Разве же я могла не прийти, когда моя топотуха выходит замуж? – улыбнулась ей Зульфия и Ирочка снова прижалась к ней.

– Ирочка, соблюдай этикет! – строго заметила я – У вас еще будет много времени, чтобы обо всем поговорить. Итак, Зульфию Касымовны Уразбаеву специально представлять не надо, ее здесь и так все любят и знают. А это Юлдуз Хасеновна Джучиеву, она же Ханум, она же Жюли Левьер, гражданка Швейцарии и переводчица по специальности. И… твоя мама, Ирочка.

Ирочка оторвалась от Зульфии и с немного боязливым любопытством посмотрела на очень красивую брюнетку весьма решительного вида, смотревшую на нее ласковыми и немного грустными глазами.

– Вы моя мама? – осторожно спросила Ирочка.

– Да, девочка. Я твоя мама. И, знаешь, в жизни ты еще красивее, чем на фотографиях, – ответила Ханум.

– Здравствуйте, мама! – немного испуганно сказала Ирочка.

Она подошла к Ханум, но тут же оглянулась на сидевших рядом Нину Максимовну и Веру Николаевну, словно хотела спросить у них, что она должна делать, но те только плакали и безмолвно кивали ей головами, и Ирочка решилась и осторожно поцеловала Ханум в щеку.

– Здравствуй, дочка! – улыбнулась ей Ханум дрогнувшими губами. – Не смущайся! Мы с тобой обязательно хорошо познакомимся и будем дружить, правда?

– Правда, – пролепетала Ирочка, но особой уверенности в ее голосе как-то не слышалось.

– Вот и хорошо! – сказала я. – Если с этим все ясно, то позвольте мне продолжить и представить вам президента концерна «БиЛ» Константина Александровича Морозова, он же Бакс, и его компаньона, а по совместительству начальника его службы безопасности, Виталия Сергеевича Громова, он же Лапша. Видимо, название концентра так и расшифровывается: «Бакс и Лапша», я права?

– Правы, сударыня! – улыбнулся Морозов. – Но как вы узнали наши имена?

– Все расскажу, ничего не утаю! – шутливо пообещала я.

– Постойте! – неожиданно воскликнул ошеломленный Матвей, обращаясь к Морозову. – Мы же с вами в Давосе несколько раз встречались!

– Я тоже не забыл наше знакомство, Павел Андреевич, – отозвался Морозов и протянул Матвею руку, которую тот охотно пожал.

– Вот видите, как все удачно складывается! – сказала я. – А это владелец ювелирной фабрики из Турции господин Ибрагим Вардаши, он же Грач, и архитектор из Швеции господин Урмас Свенсон, как вы понимаете, Тиль. И, наконец, родной брат нашей всеми любимой Зульфии Тимур, он же Сол, что сокращенно от Соловей.

– Как написали бы в каком-нибудь бульварном детективе: она слишком много знала, – подражая киношным злодеям, низким голосом сказал Бакс.

– Я бы выразилась иначе: она знала все, что ей нужно было знать, – поправила его я.

Тут, спохватившись, Матвей пригласил их, показывая на каминную

– Прошу, дамы и господа, проходите! Присаживайтесь!

Гости начали рассаживаться. Зульфия с братом сели рядом с Верой Николаевной, а по другую сторону от нее села Ханум, по соседству с ней – все еще бесконечно смущенная Ирочка, которую подбадривало то, с другой стороны от нее сидела Нина Максимовна. Но, если Зульфия была здорово смущена присутствием Панфилова, который не отрывал от нее глаз, то Ханум была воплощением безмятежного спокойствия. Остальные четверо «ос» сели вместе на один диванчик и тут со своего места Макаров гневно рявкнул:

– Какого черта вы не дали о себе знать раньше? Мы с Митричем чуть с ума не сошли, когда нам сообщили, что вы погибли! Вы же обещали с нами связаться!

А Остерин тихо спросил:

– Где мой сын?

«Осы» потупились, и Бакс – он, видимо, был у них за старшего, не поднимая глаз, негромко объяснил:

– Да как же мы могли появиться, если командира не уберегли?

– Подробности! – потребовал Макаров и Бакс начал рассказывать:

– Когда Орлов привез от вас документы с деньгами, то сказал, что мы должны немедленно уходить, потому что отряд выдал американцам какой-то кот помойный, и нас решили им сдать…

– Извините, что перебиваю! – сказала я. – Но вы, что, не знали имя предателя?

– Нет! – покачал головой Бакс и продолжил: – Потом Бан сказал, что он среди нас единственный кадровый военный и поэтому именно он должен нести ответственность за это паскудство. С территории части мы выехали на машине, а потом Бан нас высадил и мы пошли пешком, а он погнал машину дальше, чтобы погоню на себя отвлечь. Мы заранее договорились о месте и времени встречи с ним, и он приказал уходить без него, если он к условленному времени не придет. Он не пришел.

– Эта машина была сбита ракетой с вертолета, который бросился за вами в погоню, загорелась, взорвалась и сорвалась в пропасть у меня на глазах, – глухо сказал Орлов.

– Ясно! – сказал Бакс. – Мы этого тогда не знали и в нарушение приказа Бана прождали еще сутки, но… – он глубоко вздохнул и, немного помолчав, продолжил: – Потом мы разделились: мы с Лапшей решили в Россию вернуться, а Грач, Ханум и Тиль пошли через Иран. Связь договорились держать через Сола.

– Откуда адрес узнали? – быстро спросил Макаров.

– Это я им через Дмитрия Георгиевича передала, – объяснила Зульфия.

– Значит, Митька адрес знал, – тихо сказал Андрей Михайлович. – Но… – и он, вздохнув, замолчал, глядя на Георгия Дмитриевича..

– Иного от своего сына я и не ожидал, – потухшим голосом сказал Остерин, который сидел, упершись локтями в колени и уткнувшись лицом в ладони.

– Папа! Папочка! – Ирочка бросилась к нему, обняла, прижалась и начала гладить по плечу, нашептывая на ухо что-то утешительное.

– Но вот что меня очень сильно интересует, как вы, Елена Васильевна, нас вычислили? – явно желая разрядить обстановку, с интересом спросил Бакс.

– Да вот смогла! – сказала я. – Кстати, это было несложно. Интересно выслушать? – спросила я, оглядывая собравшихся..

Со всех сторон тут же раздали возгласы, требующие «продолжения банкета», и я начала, словно по тонкому льду ступая, чтобы, с одной стороны, не проговориться о том, что отряд формировался из бывших заключенных, а, с другой – все объяснить.

– Ну, что ж, слушайте! Итак, когда я из-за оставленной каким-то неизвестным записки с предупреждением, чтобы мы были предельно осторожны, приехала из санатория в усадьбу, то узнала, что здесь поселилась Вера Николаевна, и очень удивилась, потому что не поняла, что она может здесь делать, когда Ирочка в отъезде. Но в тот момент меня занимали более важные вещи, и я оставила это на потом. Выясняя, как неизвестный мог проникнуть в усадьбу, в дом и даже в кабинет Павла Андреевича, я предположила, что у него в доме мог быть сообщник…

Тут все дружно начали возмущаться, но Матвей остановил их:

– Я всегда был убежден в неприступности усадьбы и, окажись, что здесь побывал чужой, подумал бы точно так же, – твердо заявил он и попросил: – Продолжай, Елена!

– Спасибо. Так вот, с целью найти этого сообщника, связь с которым у нашего визитера могла быть только по телефону, я приказала выяснить, нет ли у кого-нибудь своего собственного, личного сотового телефона, который он старательно прячет и который, соответственно, не оплачивает наша фирма. И такой человек нашелся – это была Вера Николаевна, причем звонила она с него только по трем номерам. Один из них, сотовый, был мне тогда не известен, но об этом позже, а вот два других были мне очень хорошо знакомы: первый был номером в ее собственной квартире, а второй – у Зульфии. Но, зачем же Вере Николаевне звонить в свою пустую квартиру? Или в квартиру Зульфии, которая, как нам было сказано, находилась на съемках фильма по ее книге, и в городе ее не было? Значит, там кто-то жил, но кто? И, поговорив с вами, Георгий Дмитриевич, я это выяснила.

– У меня? – он удивленно вскинул брови.

– Да, у вас! – подтвердила я. – У меня были разрозненные факты, которые именно благодаря вам уложились в стройную схему. От Зульфии я знала, что их с Тимуром отец был таджиком, а вот мать – русская. Зульфия пошла в мать, а Тимур в отца. Кроме того, Тимур был студентом консерватории. Это раз. Когда вы при мне рассказывали Анастасии Владимировне свою историю, то упомянули, что верили Ирочкиной няне, то есть Зульфие, как самому себе. Это два. Когда в гости ко мне пришла Зульфия я в разговоре с ней упомянула о том, что Владимир Иванович ищет подход к людям с татуировкой осы на левом предплечье, она тут же решила поехать навестить мать, чтобы не мешать ему. Это три. В марте, занимаясь поисками Ирочкиных родителей, я побывала в Ташкенте у Керима Султанбекова, который созвонился со своими друзьями в Таджикистане и даже дал мне вертолет, чтобы я могла слетать в родной город Зульфии. Там я побывала в гостях у ее матери и видела в ее доме какого-то мужчину, который, напевая, возился в саду, но видела я его мельком, потому что неприлично разглядывать человека, лицо которого так страшно изуродовано. Это четыре, – я повернулась к Тимуру и сказала: – Простите, что я об этом упомянула.

– Я не обиделся, – ответил он, и мы все потрясенно переглянулись – его глубокий сильный голос, звучавший необыкновенно мелодично, являл такой резкий контраст с изуродованным лицом, что мороз продирал по коже. – Я уже привык. Но продолжайте, пожалуйста, вы так интересно рассказываете.

– Спасибо, – смущенно пробормотала я и, вздохнув, действительно продолжила: – И вот во время нашего с вами, Георгий Дмитриевич, разговора вы вынуждены были признать, что один из членов отряда, Сол, таджик по национальности с необыкновенно красивым голосом, жив, потому что его страшно изувечили душманы, и вы отпустить его домой. Тут все встало на свои места и появилось объяснение вашему необыкновенному доверию Зульфие.

– Георгий Дмитриевич спас моего брата и, когда родилась Ирочка, я сама предложила ему стать ее няней, чтобы, как могла, заменить мать, потому что на Востоке люди еще не забыли, что такое благодарность, – громко и гордо объяснила Зульфия.

– Спасибо, – кивнула я ей. – Итак, все сложилось воедино: брат Зульфии – Сол. Я тут же позвонила Султанбекову, попросила его связаться со своими знакомыми в Таджикистане и выяснить, на месте ли мать и брат Зульфии. И вот оказалось, что они уехали в Россию, якобы, делать операцию Тимуру, – и, повернувшись к Зульфие, спросила:

– А как было на самом деле?

И она, нимало не смутившись, начала рассказывать.

– Когда я услышала от тебя, что Павлу Андреевичу могут угрожать люди с такой же татуировкой, как и у моего брата, я сразу же поехала к нему, потому что не могла допустить, чтобы кто-то помешал счастью Ирочки – ведь Павел Андреевич был ее женихом, и она его очень любила. Брат выслушал меня, дал свою фотографию, чтобы мне поверили, и послал в Питер.

– Там она пришла к нам, – подключился к ее рассказу Бакс. – Все рассказала и вернулась в Баратов. А я уже собрал всех остальных, и мы приехали сюда.

– И вот, – снова начала говорить я, – все «осы» в сборе. Но как они узнают о том, что происходит в усадьбе? Вот именно поэтому Вера Николаевна и перебралась в «Сосенки», чтобы постоянно быть в курсе событий и информировать их по телефону. А в квартирах жили в одной – сама Зульфия с братом и матерью, а во второй вы, мадемуазель Жюли? Не так ли?

– Да вы правы, – спокойно отозвалась та. – Кстати, обращение «мадемуазель» можно и опустить – в моем возрасте оно звучит как-то смешно. Не так ли, Елена Васильевна?

Я вынужденно кивнула, восхищенно подумав: «Ну, ты и штучка, Ханум!», а она, как ни в чем не бывало, продолжала:

– Конечно, я могла остановиться и в гостинице, но мне очень хотелось снова пожить среди знакомых с детства и любимых вещей. Мама сказала соседкам, что мы четверо, родственники ее покойного мужа, приехавшие из Казани по делам. Но, как вы узнали, что я жива?

– От вашей мамы, конечно! Дело в том, Жюли, что она совершенно не умеет врать, но ведь и правду можно сказать так, чтобы ее не сказать. Когда мы с ней разговаривали о вас, она, глядя мне прямо в глаза, честно сказала, что Юлдуз Хасеновны Джучиевой больше нет. А ее ведь действительно нет! То есть женщины с таким именем! Но зато есть эта же женщина, но уже совсем с другим именем. И, кроме того, когда я ей сказала, что интуиция подсказывает мне, что отряд не мог так нелепо погибнуть, она попросила меня не делиться этими соображениями с Георгием Дмитриевичем, чтобы не поселить в его душе несбыточную надежду на то, что его сын жив. Не так ли, Вера Николаевна?

– Так! – согласилась она.

– А теперь по поводу остальных. Как я уже говорила, в переданном мне списке телефонов, по которым звонила Вера Николаевна, был незнакомый мне номер сотового телефона. Я дала его одному специалисту и попросила выжать из него все возможное, и он, как всегда, не подвел. Так я узнала о вас, Константин Александрович. А где у нас в городе может остановиться человек такого уровня, как вы? Только в «Приюте странника», который принадлежит Павлу Андреевичу. Там-то мы вас и нашли – вы поселились в апартаментах вместе с господином Громовым. Осталось только немного последить за вами, что и сделали мои люди. И тут же выяснилось, что вы со своим другом завтракали, обедали и ужинали всегда в одной компании – с проживавшими там же господином Свенсоном и господином Вардаши, причем все вы говорили по-русски. Кроме того, в полученной моим человеком распечатке ваших телефонных разговоров были номера Веры Николаевны и Зульфии.

– На специалиста этого посмотреть можно? – с неподдельным интересом спросил Морозов

– Почему же нет? – пожала я плечами и позвала: – Гришенька! – и, когда пунцовый от смущения Григорий поднялся со своего места из угла, где сидел вместе с отцом и Егоровым, представила его: – Григорий Олегович Кошечкин, между прочим, выпускник Принстона.

– Очень приятно, молодой человек! – обратился к нему Морозов. – Скажите, вам нравится Санкт-Петербург?

– Не знаю, – растерялся парень. – Я там никогда не был.

– Напрасно! – назидательно сказал Бакс. – Прекрасный город, хочу я вам сказать! – и начал перечислять: – Эрмитаж, Петродворец, да одни белые ночи чего стоят! Вам не хотелось бы перебраться туда? Ручаюсь, не пожалеете. Квартира на Невском или за городом, как пожелаете, зарплата на ваше усмотрение, персональная машина по вашему выбору и все другие блага жизни самого высокого качества.

– Машина с охраной, – уточнил Лапша и объяснил: – Такие мозги беречь надо.

– Да-да! – согласился Бакс. – Конечно, с охраной. Так, что вы на это скажете?

– Спасибо за предложение, – сказал раздувшийся от гордости Гриша. – Но все мои предки верой-правдой графам Матвеевым служили, а теперь и моя очередь.

– Уважаю ваши чувства, но жизнь сегодня не кончается, так что вы над моим предложением все-таки подумайте, – и обратился уже ко мне: – Но как вы, Елена Васильевна, определили, кто из нас есть кто?

– Методом исключения, – объяснила я. – Ваши имена я узнала от Орлова, который мне их перечислил, а дальше было уже совсем просто. Георгий Дмитриевич как-то сказал, что у Бакса такая голова, что он мог бы стать миллиардером.

– Георгий Дмитриевич всегда хорошо разбирался в людях, – серьезно и уважительно сказал Морозов, только глаза у него смеялись.

– Название вашего концерна «БиЛ», значит, кто ваш компаньон? Естественно, Лапша. Грач? Но сама внешность господина Вардаши говорит сама за себя, а Тиль, по описанию генерала Остерина, был интеллигентным и домашним, кто же это мог быть еще кроме господина Свенсона. Вы удовлетворены, Константин Александрович?

– Вполне! – кивнул он и спросил: – Так что же было дальше?

– А дальше все было очень просто. Когда Ирочку якобы похитили, шум во дворе стоял страшный и вы, – я повернулась к Ханум и Зульфие, – не могли этого не заметить. Вы тут же выяснили, что произошло, и позвонили Вере Николаевне, которой я глубоко благодарна за то, что она ни с кем не поделилась этой новостью и не превратила усадьбу в сумасшедший дом. А поскольку именно я запланировала эту операцию и знала, как будут развиваться события, то есть про теплоход, мне осталось только сообщить ей заранее нужную информацию. Что из этого вышло, вы уже знаете.

– Минутку! – прервал меня Макаров. – Здесь семь человек, то есть первая группа, которая действовала с острова, но ведь была и вторая группа в восемь человек, работавшая из воды, да так, что даже у меня дух захватило! Кто они, эти люди?

– Как я уже говорила, это мои люди, с которыми я, может быть, вас попозже познакомлю, – туманно ответила я. – Итак. Поняв, что Ирочки на теплоходе не было, вы, наверняка, связались с Верой Николаевной, которую я к тому времени уже убедила в том, что хватит вам, Жюли, от собственной дочери скрываться, да и остальным «осам» пора явить себя на свет божий. Вот так вы и оказались здесь.

Я замолчала и в комнате мгновенно повисла какая-то тревожная тишина. Наконец, Бакс, а за ним и другие «осы» поднялись, и он сказал:

– Простите нас, Георгий Дмитриевич, что мы живы, а Бана нет. Мы, в общем-то, так и поняли, что он погиб, когда он не пришел.

Остарин с Макаровым тоже встали, а за ними, поняв, что сейчас произойдет, и все остальные, и Георгий Дмитриевич, одернув пиджак, в мертвой тишине сказал:

– Мой сын, Дмитрий Георгиевич Остерин, был настоящим русским офицером и выполнил свой долг до конца. Светлая ему память!

– Значит, мой папа погиб? Друзей своих спас, а сам погиб? – потерянно сказала Ирочка и тихонько заплакала.

– Понимаешь, Ирочка! – осторожно начала я. – Дмитрий Георгиевич был необыкновенно смелым, честным, умным, порядочным, одним словом, совершенно невероятным человеком, но… Он тебе не отец!

– Не слушай ее, Ирочка! – подскочив на месте, закричал Остерин. – Не слушай! – и, повернувшись ко мне, гневно вопросил: – Да, как вы смеете? Да, как вам такое в голову пришло?

– Вы сами мне это сказали еще в тот вечер, когда после многолетней разлуки встретились с ней здесь, в этой самой комнате. Грубо говоря, вы прокололись, причем даже два раза и, если бы я в тот момент не была так вымотана расследованием и некоторыми другими обстоятельствами, то обратила бы на это внимание уже тогда.

– Вы говорите какую-то немыслимую чушь! – взорвался он.

– Э, нет! – возразила я. – Вспомните сами! Когда Ирочка предложила сделать анализ ДНК, чтобы ни у кого не было никаких сомнений в том, что она ваша внучка, вы сначала растерялись, а потом возмутились и гневно заявили, что у вас в Москве два альбома ее детских фотографий, и укорили в том, что она вам не верит. Было такое?

– Было, – вынужден был согласиться он, но тут же заявил: – Но это ничего не значит!

– А второй раз вы проговорились уже в кабинете Павла Андреевича. Помните, как вы, узнав о том, что какие-то люди с татуировкой осы могут стать угрозой для Павла Андреевича, предложили широко опубликовать историю того, что Ирочкина фамилия на самом деле Остерина. Вы тогда твердо заявили, что «Осы» погибли. Но, если допустить невероятную возможность того, что кто-то из них спасся, то ни у кого из них никогда не поднимется рука на Ирочку и ее близких, потому что она дочь Ханум и просто жила у вас. Вы не сказали дочь Ханум и Бана! Или просто Бана! Или дочь моего сына! Вы сказали: дочь Ханум! Вот и все! Я права? – и я повернулась к Жюли.

Она смотрела на меня ненавидящим взглядом и начала потихоньку, как-то гибко, словно змея, подниматься с дивана, ее движения были плавно-ленивы и явно не сулили мне ничего хорошего, но тут раздался негромкий, твердый голос Бакса:

– Ханум! Мы здесь в гостях! – она вынуждена была сесть, но продолжала прожигать меня гневным взглядом, а сам Бакс повернулся ко мне и, не скрывая ненависти, сказал: – Елена Васильевна! Не могу не отметить, что вы отличаетесь завидной наблюдательностью и неплохими аналитическими способностями, но делать такие умозаключения, основываясь всего на двух фразах, сказанных невероятно взволнованным человеком, безответственно. Ханум при всей своей любви к дочери, а у нее нет других детей, узнав о том, что Ирочку удочерила другая женщина, ни разу не показалась ей на глаза, довольствуясь только фотографиями, чтобы не портить ей жизнь, не нарушать ее душевное спокойствие. Вы же сейчас всего несколькими словами убили девочку наповал! Посмотрите на нее! Чего вы добиваетесь? Разрушить ее жизнь? Посеять в ее душе недоверие к любящим ее людям?

Ирочка, растерянная, испуганная, ничего не понимающая, сидела по-прежнему рядом с Остериным, но как-то отдельно от него и смотрела на меня полными слез глазами, а я улыбнулась ей и спросила:

– Ирочка! Ты знаешь, что с первой нашей встречи все, что я делаю, делается для твоего блага? – Она кивнула. – Ты по-прежнему веришь мне? Ты веришь в то, что я, заведя этот разговор, знаю, что делаю?

– Да, Елена Васильевна, – кивнула она. – Раз вы так делаете, значит, так надо! – твердо сказала она, повернувшись к Ханум, и больше ей, чем мне.

– Умница девочка! – похвалила я ее. – И потом, ты же знаешь, что не та мать, что родила, а та, что вырастила. Так что, Нина Максимовна и Георгий Дмитриевич по-прежнему твои родители, которые тебя безумно любят.

– Но, кто же тогда мой настоящий отец, если это не Дмитрий Георгиевич? – спросила она.

– В отряде его звали Тень, Ирочка, – я повернулась к Ханум и спросила: – Я права? -но она только заворчала, совсем как рассерженная пантера, с которой ее сравнил когда-то Остерин, и ничего не сказала. – И он один стоил всех. В мае 85-го в Африке из-за предательства одного негодяя отряд попал в засаду, выбраться из который было практически невозможно. И тогда Тень вызвался остаться и прикрыть отход остальных. Он оставался на верную смерть и не только потому, что был лучшим, более того, единственным, кому это было по силам, но и потому, что спасал свою женщину, которую любил больше жизни, и своего еще не родившегося ребенка. Так я права, Ханум? – спросила я, обращаясь к ней именно так, чтобы еще больше напомнить тот день. – Или вы хотите предать память человека, который пошел ради вас на смерть?

Она сидела неподвижно, лицо ее напоминало маску, а в глазах стояла смертельная тоска. Дамы в каминной, до этого момента вовсю хлюпавшие носами, замерли с носовыми платочками на полпути и, обратившись в слух, уставились на нее.

– Да! – наконец, сказала она и повторила: – Да, Ирочка… Это был он… Это был твой отец… – она произносила эти короткие, словно рубленые, фразы ровным, безжизненным голосом, а нам всем казалось, что она кричит, надрывая себе горло – столько невыносимой боли было в каждом звуке. – Мы скрывали, что я беременна, чтобы меня не заставили сделать аборт. Мы не знали, кто это будет, мальчик или девочка. Мы не знали, смогу ли я доносить ребенка при нашей сумасшедшей жизни. А потом была та операция в Африке, и он остался, чтобы спасти нас всех… – она смотрела прямо перед собой ничего не видящими глазами и, казалось, роняла не слова, а капли крови из так и не зажившей раны в своем сердце. – Мы уходили, а он оставался… Он напоследок шепнул мне: «Я вернусь… Обещаю…». И мы ушли… А он остался… Потом Бан и остальные обо всем догадались… Но они молчали в память о нем… Они считали, что он погиб… А я нет! Я не верю, что он погиб, потому что он обещал вернуться! – неожиданно выкрикнула она и, помолчав немного, чтобы успокоиться, продолжила все тем же мертвым голосом: – Потом мое положение уже нельзя было скрывать, а делать что-либо было поздно. Мне дали родить и тебя, Ирочка, тут же забрал Георгий Дмитриевич. Он знал, что Бан тебе не отец…

– Да, Ирочка! – вынужден был признать подавленный этими словами Остерин. – Я все знал, но… Ты же знаешь, какая несчастная была у меня семейная жизнь. От Митьки, я чувствовал, – он со всхлипом вздохнул, – внуков мне не дождаться, а мне всегда так хотелось дочку. Я полюбил тебя, Ирочка! И сейчас люблю! – в его голосе послышались слезы.

– Папа! Папочка! Не расстраивайся! – Ирочка тоже заплакала и бросилась к нему на шею. – Я люблю тебя, папочка! Я тебе люблю, родной мой! И вас я люблю! – она повернулась к Ханум, которая продолжала сидеть с каменным лицом, переживая свою давнюю трагедию. – И Тень я тоже люблю! И вы все мне расскажите о нем! И я буду гордиться им! Мама! – Ирочка повернулась к Ханум. – Скажите мне, каким он был?

– Он был самым лучшим из всех людей на свете… – тихо ответила та. – И я до сих пор жду его. Я ждала его все эти годы, и буду ждать до конца жизни.

– Он был именно таким, Ирочка! – чуть ли не хором сказали «осы».

– Спасибо! – негромко поблагодарила я их и продолжила: – Ну вот, Ирочка, теперь ты знаешь, каким человеком был твой настоящий отец. Его друзья, конечно, многое тебе о нем расскажут, но есть человек, который знает о нем все. Он сейчас в городе и, если ты хочешь с ним встретиться…

– Конечно, хочу! – закричала Ирочка. – Павел! – она повернулась к мужу, и Матвей тут же закивал головой.

– Конечно, дорогая! – и, повернувшись ко мне, попросил: – Лена, ты не могла бы устроить эту встречу? Пригласить его сюда? Кстати, кто он?

– Барон фон Лоринг, – ответила я.

– Что? – заорал Матвей. – Ну, уж нет! Извини, Ирочка, но ноги этого мерзавца у меня на пороге не будет!

– Барон Генрих фон Лоринг! – поправилась я, и Матвей озадаченно на меня посмотрел. – Ну, так я звоню ему или как?

– Звони! – разрешил он.

Я достала телефон и набрала номер Тени.

– Господин барон, – сказала я, когда он мне ответил. – Не найдется ли у вас немного времени? Дело в том, что граф Павел Андреевич Матвеев отмечает сегодня свой день рождения и очень хочет пригласить вас на торжественный обед по этому поводу. Или вы очень заняты?

– Елена! – насмешливо ответил он. – Я в твоей машине около поворота на усадьбу. Так что буду у вас через три-четыре минуты. Но только ответь мне, как ты еще жива с такими-то выкрутасами?

– Чудом! – честно ответила я и, отключив телефон, сказала: – Павел Андреевич, распорядитесь, пожалуйста, чтобы мою «девятку» на территорию пропустили, потому что господин барон будет здесь с минуты на минуту – он чисто случайно оказался неподалеку, – и посмотрела на всех невинными глазами.

– Ага! – насмешливо сказал Бакс. – Рояль в кустах притаился!

Матвей подозрительно посмотрел на меня, но я ответила ему незамутненным взглядом. Он вздохнул, взглянул на Светлова, который кивнул ему и схватился за рацию, а я закурила и, как бы, между прочим, сказала в пространство:

– А не нальет ли кто-нибудь даме выпить?

– О, боги-боги! – возопил Матвей. – Дайте мне силы и дальше ее терпеть!

Тут к нам подошел Бакс с бокалом виски в руке и таким же для меня.

– Зачем же вам терпеть, Павел Андреевич? Отпустите Елену Васильевну со мной в Питер, – предложил он. – Уж я-то создам ей все условия для работы, буду беречь, холить и лелеять, а никак не проклинать.

– Как бы ни так! – тут же пошел на попятную Матвей. – Она мне самому нужна! Такие вещи распутывает, что другой на ее месте с ума бы сошел!

– Так что же вы ее ругаете?

– А любя! Она же у меня третий человек в Семье! Куда же мы без нее!

– Лена! – сказал Власов, подходя к нам с Лидией Сергеевной, чем дал понять, что больше на меня не злится. – В тебе погиб незаурядный режиссер! Все было поставлено безупречно! Я, ей-богу, обзавидовался!

– Да, Леночка! – поддержала его Печерская. – Вы очень хорошо умеете держать людей в напряжении. Все слушали вас, как зачарованные!

– Да уж, Елена! – включился Панфилов. – На нервах играть ты мастерица!

– Ты бы, Володя, лучше к Зульфие пошел, – посоветовала я. – Посмотри, какие здесь мужчины собрались! Смотри, уведут же!

– Да, они все не женаты, – заметила, услышав наш разговор, Ханум.

Пан встрепенулся и тут же бросился к Уразбаевой, от которой, хоть и слушал меня самым внимательным образом, глаз не отрывал. А временами, когда они встречались взглядами, краснел, как школьник, застигнутый врасплох за подглядыванием через щелку в девчачий туалет.

– Ох, не бывать тебе, Елена, замужем! – встрял подошедший Семеныч. – Никогда не бывать! Да ни один нормальный мужик с тобой пяти минут не выдержит! А, если выдержит, то или ненормальным станет, или убьет к чертовой бабушке!

– Да причем тут муж? – возмутился Матвей – С ней, кто угодно, с ума сойдет! Знали бы вы, что со мной было, когда она мне в кабинете правду сказала. Ты же, Елена, на волосок от смерти была! Но учти, если ты еще хоть раз такой фортель выкинет, то я – а уж ты-то мой характер знаешь – тебя сам, собственными руками пришибу! Никому такого удовольствия не уступлю!

И тут от двери донесся бесстрастный голос:

– Боюсь, граф, что с реализацией этого замысла у вас возникнут совершенно непреодолимые сложности.

Все тут же повернулись на звук и увидели в дверном проеме из холла в каминную невысокого худощавого мужчину в безупречном костюме и отливавшей в синеву белоснежной рубашке. В нем не было ничего особенного, но при виде его на всех словно холодом повеяло. Над замершей комнатой прошелестело потрясенное: «Тень!», у кого-то выпал из рук бокал и разбился с оглушительным в мертвой тишине звоном, и тут раздался истошный, просто нечеловеческий крик Жюли:

– Гена! Геночка-а-а!

Сметая все на своем пути, она прорвалась к нему и, рыдая, вцепилась так, что видно было – не оторвать никакими силами. Грозная Ханум, пантера Ханум, невозмутимая, хладнокровная, бесстрашная, много повидавшая Ханум рыдала на плече Генриха, как самая обыкновенная баба, а он обнял ее и начал тихонько поглаживать по спине, чтобы успокоить, и золотой перстень с баронской короной ярко поблескивал на его руке в свете люстр.

– Ну, чего ты, Дуся? – тихонько говорил он, прижавшись щекой к ее голове – Все нормально! Я здесь, живой и здоровый. Я же говорил тебе, что вернусь. Чего же теперь плакать?

«Ну, теперь понятно, откуда взялась та Дуся, в честь которой в Батьково девочек называют! – подумала я. – Это же ласковое от Юлдуз!

А Ханум сквозь слезы в промежутках между рыданиями пыталась объяснить ему:

– Ну, как же ты… Не понимаешь… Я столько лет ждала… Я помнила… Каждую секунду ждала и помнила… Все говорил, что ты погиб… А я не верила… А ты вот, оказывается…