Текст книги "Новая судьба"

– Сердце, но сейчас опасности уже нет.

– А почему с ним повидаться нельзя? – допытывался мужчина.

– Без комментариев, – кратко ответила я.

– Лихо! Он у вас, что, под арестом? Так, знаете ли, даже заключенным свидания дают! Так, когда с ним можно будет повидаться? – настойчиво спросил он.

– Затрудняюсь сказать что-то определенное, но думаю, что к концу недели. А зачем он вам? – В ответ – молчание. – Если вы хотели с его помощью решить какую-то свою проблему…

– Ага! – зло сказал мужчина – Милостыньку решили попросить!

– Послушайте! – с трудом сдерживаясь, сказала я. – Я с вами, хоть вы и не представились, разговариваю вежливо и не вижу ни одной причины, по которой вы могли бы мне так грубить.

– Нет ничего хуже, чем баба во власти! – получила я в ответ и пошли гудки.

– Хам! – не выдержав, сказала я, хотя он меня уже не слышал, и тут я увидела, как мимо нас проехал красный «Москвич», и тут же распорядилась: – Слава! Свяжись со второй машиной и, если номер «Москвича» 435, пусть они его догонят и остановят.

Ничего не понимавший Слава, тем не менее, тут же по телефону передал мой приказ и ехавшая за мной машина охраны, взвизгнув покрышками, резко развернулась и поехала в обратную сторону, мы тоже повернули, но не так поспешно. Когда мы подъехали, «Москвич» был уже прижат к обочине и его пассажиры: два седых пожилых, просто одетых мужика стояли возле него в окружении вооруженных автоматами парней, старший из которых рассматривал их документы. Я, не торопясь, вышла из машины и подошла к ним.

– Ваш приказ выполнен, Елена Васильевна, – четко доложил парень. – Федор Федорович Кривошеин, – он кивнул в сторону того мужика, что пониже, – и Василий Николаевич Бирюков, – тут он кивнул на второго, – задержаны.

– Спасибо! – сказала я и, обращаясь к мужикам, ехидно произнесла: – Позвольте внести небольшую поправку: я женщина, а не баба. Я работаю в уважаемой фирме, а не в шарашкиной конторе. И остановить вас я приказала по одной-единственной причине – уж очень сильно извинение услышать хочется. Кто из вас мне только что нахамил?

Обозленные до крайности эти двое повернулись ко мне и я, взглянув в лицо тому, что повыше, Василию Николаевичу Бирюкову, почувствовала, что у меня начинает потихоньку кружиться голова.

– А ведь я вас знаю! – невольно воскликнула я.

– Это невозможно! У меня абсолютная зрительная память и поэтому я уверен, что мы с вами никогда не встречались! – твердо ответил он.

– Вы меня неправильно поняли, – поправила я его. – Я не сказала «встречались», я сказала, что знаю вас.

Он с интересом уставился мне в лицо, а я, обращаясь к охраннику, державшему документы, сказала:

– Верни! – что тот тут же и сделал, а потом спросила: – Вы где-то уже остановились?

– Еще нет. Мы только сегодня приехали, – довольно растерянно сказал Кривошеин.

– Вот и замечательно! Тогда предлагаю для проживания мой коттедж, вам там будет удобно, – и, повернувшись к охране, спросила: – Поняли, куда ехать надо? – Те кинули, а я, открывая дверцу «Москвича», многозначительно сказала: – Кажется, нам с вами, Василий Николаевич, есть о чем поговорить! – Мужики удивленно переглянулись, а Слава рванулся было за мной, но я жестко остановила его: – Без свидетелей! – и, сев на заднее сидение «Москвича», куда вслед за мной сел донельзя удивленный Бирюков, сказала Кривошеину: – Поворачивайте обратно и езжайте за первой машиной.

Кривошеин вопросительно посмотрел на Бирюкова и тот кивнул. Федор Федорович сел за руль, мы развернулись и поехали, а я, повернувшись к Бирюкову, сказала:

– Ну, здравствуйте! – и назвала его настоящим именем.

Он удивленно вскинул брови и присвистнул:

– Однако! – а потом поинтересовался: – Подробности будут?

– И много! – обнадеживающе сказала я, а потом добавила: – Как же вовремя вы приехали!

– Даже так? – насторожился он. – У вас что-то случилось?

– Еще нет, но может, хотя я сделала все возможное, чтобы этого не произошло, – задумчиво сказала я.

– Значит, вы на осадном положении и все строгости из-за этого? – понял Бирюков.

– И моя охрана тоже, – дополнила я. – Обычно мне и двух человек хватает.

– Располагайте мной так, как сочтете нужным, – четко сказал он.

– И мной тоже, – отозвался с переднего сидения Кривошеин.

– Спасибо! Я почему-то уверена, что мне очень пригодится ваша помощь.

Когда мы подъехали к нашему коттеджу, где, охраняя его и следя за дорогой, жили два охранника Матвея, я сказала им:

– Кончилось ваше безделье, ребята. У нас сейчас каждый человек на счету, так что возвращайтесь на службу, а здесь пока мои родственники поживут, – и, повернувшись к Бирюкову с Кривошеиным, предложила: – Устраивайтесь, как вам будет удобно.

Когда мы остались втроем – жутко сопротивлявшихся Славу с Сережей я выставила за дверь – и устроились в комнате, я начала рассказывать. Сжатый, но исчерпывающий пересказ всего случившегося и планируемого много времени не занял и, выслушав меня самым внимательным образом, Бирюков встал, подошел к окну, где немного постоял, раскачиваясь с носка на пятку и глядя во двор, а потом повернулся и сказал:

– Вы правы! Это ваше единственное уязвимое место.

– Где мы уже подстелили соломки, – со значением сказала я.

– Подстелить-то подстелили, а что дальше? – спросил он. – Один раз вы угрозу отведете, но нельзя же жить всю жизнь на пороховой бочке!

– А дальше у меня есть одна идея! – воодушевлено сказала я и, достав блокнот, начала рисовать схему, сопровождая ее необходимыми пояснениями.

– Интересная идея, – одобрил ее Бирюков. – Даже очень интересная, но есть ли у вас люди, имеющие соответствующую квалификацию?

– Есть! – твердо сказала я.

Он с бо-о-ольшим сомнением посмотрел на меня, но я только покивала ему с самым уверенным видом и он, немного подумав, сказал:

– Ну, тогда я предлагаю внести в ваш план некоторые уточняющие изменения, – и он дополнил мой рисунок несколькими существенными деталями, после чего спросил: – А вы уверены, что ситуация не выйдет из-под контроля? Ведь вы очень сильно рискуете, причем не своей головой.

– Нет! – уверенно ответила я. – Я все просчитала и сбоя не будет.

– Ох, ваши бы слова! – сказал Кривошеин.

– Ничего, Василий Николаевич! Отбодаемся! Ну, отдыхайте, а я поехала в усадьбу. В случае чего звоните, а я вам буду сообщать, как идут дела.

Когда я вышла к машине, около которой меня ждали Слава с Сережей, я увидела, что они жутко на меня обижены, до того обижены, что даже в глаза не смотрят, и спросила:

– Вы чего надулись, как мышь на крупу?

– Не доверяете вы нам, Елена Васильевна! Уж кому, казалось бы, доверять, как не нам, а вы?.. Уж мы-то с Сережкой знаем, что нет у вас никаких родственников, что чужие они вам мужики.

– А спорим, что нет, – предложила я. – Учти! Если я проиграю, то брошу курить.

– Бросите курить?! – изумленно воскликнул Слава. – Не-е-ет! Тогда я спорить не буду! Это значит, что правы, потому что иначе никогда не стали бы так рисковать!

– Ну, то-то же! – усмехнулась я. – И о мужиках этих помалкивайте! Придет время, и я сама все расскажу, а сейчас и сами молчите, и другим парням скажите, чтобы по этому поводу не распространялись.

– Так Светлов уже все знает, – возразил мне Сергей.

– А я и ему скажу, когда мы сейчас в усадьбу приедем, чтобы не трепался, – пообещала я, а зря, потому что едва я села в машину, как мне позвонил Генрих.

– Лена! Я тебе в почтовый ящик бросил конверт с фотографиями. Проясни ситуацию и перезвони мне.

– Ясно! – сказала я и, отключив телефон, распорядилась: – Возвращаемся в город, ко мне домой.

– А что случилось? – спросил Слава.

– Надо! А, пока мы едем, позвони Лавашу и договорись о срочной встрече. Место сами выберете такое, чтобы нас никто не видел.

Слава тут же стал звонить и оживленно обсуждать, где бы устроить встречу, и, договорившись, наконец, сообщил:

– С тыльной стороны парка культуры дома снесли и площадку под строительство огородили, с другой стороны – глухая заводская стена, а остаток проезда, что там раньше был, почему-то оставили, но им все равно никто не пользуется. Вот там-то и встретимся. Только Лаваш сказал, что с ним еще два человека будут. Вроде переговорил он кое с кем, вот и…

– Я поняла, Слава, – сказала я. – Этим людям нужна гарантия того, что Лаваш не блефует.

– Но я все равно, Елена Васильевна, прошу вас охрану не отсылать – мало ли как дела повернутся, – серьезно сказала Слава и я удивленно ответила:

– А я и не собиралась!

Я заехала домой, а потом отправилась на место встречи, где меня около своей машины уже дожидался Лаваш и еще два парня самого уголовного вида, у одного из которых в вырезе рубашки виднелась флотская тельняшка, а на лице второго волосы росли не сплошь, а какими-то странными кустиками.

– Слава! – сказала я. – Дай мне копию той кассеты, что в отеле засняли.

Он протянул мне ее, а, тем временем, моя охрана из двух машин привычно и тренированно высыпала на землю и, демонстративно покачивая автоматами, окружила этих троих, но не плотно, а довольно широким кольцом, чтобы я могла спокойно подойти и поговорить. Я вышла из машины и, подойдя к этим троим, поздоровалась:

– День добрый, уважаемые! – а потом спросила у Лаваша: – Кто это с тобой?

– Мои люди, – неприветливо ответил он, косясь на автоматчиков. – Матрос и Кактус.

– Ну что ж! Пусть будут! – согласилась я и, достав фотографии, показала их этим троим и спросила: – Лица знакомые?

Едва глянув на снимки, они тут же заявили:

– Утюг и Хлыщ. У Дьяка в особо доверенных ходят, да только не видно их уже несколько дней. А где они?

– Поручение своего хозяина выполняют, – туманно ответила я. – Но это сейчас неважно. А теперь слушайте, что вам нужно будет сделать

– Ты приказывать нам, что ли, собралась? – зло спросил Матрос

– Лаваш! – с ленивой угрозой в голосе сказала я. – Объясни своим людям, как ко мне обращаться надо. И потом… Коней на переправе не меняют. Ты свой выбор сделал, и раз этих двоих сюда привел, то и они тоже. Так что будем начатое дело до конца доводить. Кстати, наша с тобой встреча на кассету записана, – и я протянула ее ему, он тут же вскинулся и его глаза угрожающе сверкнули, на что я спокойно сказала: – Зря всполошился! Эта кассета представляет для тебя угрозу только до тех пор, пока Дьяк жив, а не будет его – так и она не страшна. Возражения есть? – Они, молча, переглянулись и промолчали. – Вот и славно! А теперь слушайте, что и как вам надо будет сделать.

Когда я их проинструктировала, они сели в машину и уехали, а я отошла подальше от своих ребят и позвонила Генриху:

– У меня много новостей и нам срочно надо встретиться. Ты сможешь приехать в салон красоты на углу Чапаева и Мичурина? Я буду ждать тебя в холле. Хозяйка салона – моя давняя знакомая и мы сможем совершенно спокойно поговорить у нее в кабинете.

– Через полчаса буду там, – кратко ответил он.

По дороге я прямо в машине наскоро сжевала купленную в киоске быстрого питания котлету по-киевски – редкостная была гадость и запила все это безобразие напитком, только названием напоминавшим кофе, но зато успела в салон вовремя, а вот Генриха там еще не было. Я села в холле в кресле и начала листать журналы, поглядывая то на дверь, то на часы, и тут услышала из соседнего кресла его тихий голос:

– Простите, вас что-то беспокоит?

Я резко повернулась в ту сторону и увидела в соседнем кресле пожилую ухоженную седую даму в брюках, симпатичном джемпере и больших темных очках, которая тоже листала журнал.

– Предупреждать надо! – только и смогла я сказать насмерть затасканную фразу из фильма, когда, наконец-то, пришла от удивления в себя, поднимаясь из кресла. – Пошли! – и направилась к кабинету хозяйки салона. – Дорогая! – сказала я, войдя. – Ты помнишь о том, что я тебя нежно люблю?

– Здравствуй, Леночка Васильевна! – подскакивая на месте, заверещала она, хотя раньше всегда обращалась ко мне просто по имени. – Как хорошо, что ты пришла! Я как раз думала о тебе! Вот, думаю, загордится она теперь и в мой салон больше не придет. А ты пришла! Как я рада тебя видеть!

– Погоди! – остановила я ее. – Десятого у Павла Андреевича день рождения и я приеду к тебе утром наводить красоту, а сейчас мне вот с этой дамой по одному личному вопросу пошептаться надо. Ты не сходишь проверить работу своих мастеров? Где-то полчасика?

– Конечно! – охотно согласилась она. – Располагайтесь! Кофе и сахар ты знаешь где, а я побегу!

– Ну, что у нас нового? – спросил Генрих, снимая очки, когда мы остались одни.

– Во-первых, хотя это уже и не новое, но играет против нас точно Дьяк – это его люди на фотографиях, а, вот, во-вторых, я хочу рассказать тебе об одном плане, который у меня появился. Слушай! – сказала я, доставая из сумки и разворачивая на столе мою схему с пометками Бирюкова.

Я рассказала ему все от начала до конца, а он, молча, ни разу не перебив, выслушал меня, а потом неожиданно сказал:

– План хорош! Ничего не скажешь! Но вот только не морочь мне голову! Не ты его придумала!

– С чего ты взял? – совершенно естественно удивилась я и даже немного обиделась.

– С того что здесь чувствуется рука профессионала, который учился явно не в юридическом институте. Так чей же это план? Кто его разработал?

– Идея моя, а некоторые поправки и уточнения внес Василий Николаевич Бирюков, – честно ответила я, потому что не имела права называть настоящее имя этого человека – не моя это была тайна. – Тебе это имя что-нибудь говорит?

– Нет. А ты в этом человеке уверена? – настороженно спросил Генрих.

– Абсолютно! – искренне ответила я. – Поверь мне на слово, что он очень заинтересован в том, чтобы у нас все получилось, как надо.

– Ну, что ж! Придется поверить! – проворчал Генрих. – Сделаем мы все конечно. Главное, чтобы твои уголовники не подвели.

– Не подведут! – уверенно заявила я. – У них появился очень мощный стимул довести дело до конца.

– Хотелось бы. Ну, а я со своей стороны тоже кое-что выяснил.

В отличие от моего его рассказ был гораздо короче, но зато после него у меня не осталось больше ни одного вопроса, на который я не знала бы ответа.

– Ну, что? Расходимся? – спросила я, когда он закончил. – Мы вроде бы все выяснили, и остается нам теперь только ждать.

– Расходимся, – согласился он и, выходя, обернулся и сказал: – Ну, удачи нам всем!

Он ушел, а я вышла немного погодя и, сев в машину, устало откинулась на спинку и сказала:

– Ну, наконец-то, мы едем в усадьбу. Дай бог, чтобы на сегодня все приключения закончились, а то у меня уже чертики в глазах пляшут.

В «Сосенках» я первым дело пошла к Светлову, который с самого начала этой истории так и жил в домике охраны, и серьезно предупредила его, чтобы он пока никому ничего не говорил о тех двух мужчинах, что приезжали к Остерину, объяснив это тем, что они действительно друзья Георгия Дмитриевича, но если он узнает о них сейчас, то очень сильно разволнуется, и это может ему сильно повредить. Кирилл недовольно посопел, но пообещал молчать, а я направилась прямиков в дом, где сразу же зашла к сыну

В комнате Галины уже был Олег, которые просматривал какие-то бумаги, сидя около торшера, свет которого был установлен так, чтобы не бить в глаза Игорьку, который спал и чему-то улыбался во сне.

– Смотри не разбуди его, матушка, – тихонько сказала мне на ухо Галина. – Только что заснул.

А я, несмотря на ее бурчание, осторожно взяла сына за ручку и все волнения этого сумасшедшего дня тут же забылись. Я смотрела на его умиротворенное лицо и думала: «Спи, маленький! Спи, мой хороший! Скоро закончится вся эта безумная история, и мы с тобой снова будем вместе!».

– Ты б пошла отдохнуть, матушка! – сказала Галина. – А то на тебе лица нет.

– Вот дела кое-какие доделаю и пойду, – ответила я, с трудом отрываясь от сына, и спросила: – Ты уже знаешь, что наши молодые послезавтра вернутся?

– А как же! – шепотом воскликнула она. – Лидия Сергеевна всех на уши поставила! И убираются вовсю! И к торжественному ужину начали готовиться да и к дню рождения хозяина тоже!

– Ну-ну! – только и смогла сказать я, предчувствуя, что с возвращением Матвея и Ирочки события начнут развиваться так бурно, что не до ужинов будет.

Выйдя из дома, я пошла в «техцентр», где застала Николая одного – Григорий, видимо, уже сбежал к своей кухонной зазнобе.

– Мыкола! Размагнитить пленки у вас тут можно? – спросила я, входя.

– На раз-два такта! – ответил он, не поворачиваясь, потому что смотрел на монитор.

– Тогда давай мне тот пакет, что я тебе вчера оставила, – попросила я.

– Вас, городских, не поймешь, – заворчал он, поднимаясь. – То голову в петлю суете, то обратно вынимаете. Ты веревку-то снять успела? Или вместе с ней пришла?

Он скрылся в своей комнате и, быстро вернувшись оттуда с пакетом в руках, протянул его мне. Но тут он, как следует, рассмотрел меня и удовлетворенно констатировал:

– Рад убедиться, что ты оправдала мои ожидания.

– В смысле? – спросила я, открывая пакет и доставая кассеты.

Но предварительно я убедилась, что мои секретки не нарушены и в него никто не лазил – я безусловно верила Егорову, но то, что было в этом пакете, ни к коем случае не должно было стать достоянием гласности, пусть и в очень узком кругу.

– В смысле, что вернулась в виде привидения, а то, что голос пока не замогильный, так он у вас, у нечисти, видимо, со временем появляется, – заявил он.

– Ну, так уж и привидение, – запротестовала я, протягивая ему кассеты, которые он тут же сунул в какой-то ящик и нажал на кнопку, а я чиркнула зажигалкой и сожгла записку с именами тех парней, что некогда уехали из Батьково вместе с Кузнецовым.

– Мать честная, какая конспирация! – покачал он головой, а потом спросил: – Ты на себя в зеркало смотрела?

– Вот делать мне было нечего целый день, как только в зеркало на себя любоваться! – возмутилась я.

– Насчет «любоваться», это ты погорячилась, – ехидно поправил он меня, а потом задумчиво сказал: – Хотя… Мало ли извращенцев, которым нравится зеленовато-голубоватый оттенок кожи? – и быстро, чтобы я не успела рявкнуть на него, что я, в общем-то, и собиралась сделать, спросил: – Кофе будешь?

– Только вместе с коньяком в виде извинения, – смилостивилась я.

– Грабительница! – буркнул он, потом ткнул пальцем в кофеварку и стал выключать компьютер, поняв, что поработать ему сегодня больше не придется.

Пока кофеварка шипела, мы перебрались в его комнату, чтобы спокойно курить, и я спросила:

– Так чем же ты настолько успокоил Орлова, что он человеческий вид приобрел?

– Просто я разложил ситуацию на составляющие, мы вместе проанализировали ее и совместными усилиями пришли к выводу, что никогда и никакой любви между вами не было, а, значит, и расстраиваться причины нет, – объяснил Колька, ставя на стол коньяк, бокалы, сахар и даже некоторую, хоть и скудную закусь.

– Ты сказал ему, что я никогда его не любила? – не поверив своим ушам, переспросила я.

– Да! – твердо сказал он, когда разлил коньяк и сел напротив меня. – И, если хочешь, я тебя прямо сейчас по косточкам разложу и на пальцах докажу, что ты его не любила.

– Мыкола! Ты хороший аналитик и, если потребуется, сможешь доказать даже то, что Земля квадратная, но вот это у тебя, извини, не выйдет! – рассмеялась я и подняв бокал с коньяком, тожественно сказала: – Пью за твой провал!

– Я не просто хороший аналитик, я очень хороший аналитик, иначе не попал бы ко двору его сиятельства графа Матвеева, – поправил он меня. – Так что мне с твоим делом и пробовать нечего! – самонадеянно заявил он, а потом спросил: – Ты согласна, что я знаю тебя лучше, чем кто-нибудь еще?

– С этим согласна! – кивнула я.

– Ну, тогда слушай! – предложил он и, чокнувшись со мной, предупредил: – Только для этого придется вернуться к временам давним.

– Неужели к царю Гороху? – ехидно поинтересовалась я.

– Почти! – обнадеживающе сказала он и начал: – Твой папаша, Ленка, помудрил с твоим воспитанием на славу.

– Что было, то было, – подтвердила я.

– И воспитал из тебя мужика в юбке. Ты же в институте была единственной девчонкой в нашей компании.

– И это верно, – кивнула я.

– После института ты пошла работать к Пончику, а я на следующий год туда же. И начали мы с тобой лямурничать!

– Громко сказано, – поправила его я. – У нас с тобой были просто хорошие приятельские отношения, которые мирно закончились, когда ты начал со своей Наташкой встречаться.

– Не встречаться! – поправил он меня. – Это она в меня влюбилась, а потом мои и ее родители начали бить хвостами по воде, – он замахал руками, – и гнали волну, чтобы нас прибило друг к другу.

– Кстати, ты им сказал за это спасибо? – ехидно поинтересовалась я.

– И продолжаю говорить до сих пор, – не менее ехидно подтвердил он. – Только не обо мне сейчас речь. Итак, мы с тобой расстались, потом ты встретила своего московского тир-р-рана, – грассируя выговорил он, – у которого тебя увел Игорь. Вот его-то ты, не буду спорить, по-настоящему любила. Да и не удивительно! Светлая ему память! – сказал он, снова разлив коньяк и поднимаясь с бокалом в руке.

– Светлая ему память! – печально поддержала я его и тоже встала.

Мы выпили, не чокаясь, немного помолчали, и Колька снова взялся за меня.

– Но отношения у вас были нормальными именно потому, что жили вы поврозь и встречались изредка, а вот, живы вы вместе, еще неизвестно, сколько бы он тебя выдержал. С этим спорить не будешь?

– Может быть, – подумав, сказала я. – Но я бы приложила все силы, чтобы он никогда во мне не разочаровался.

– Ленка! – вздохнул он. – Ребенка воспитывают, когда он еще поперек кровати лежит, а не вдоль. Тебе пришлось бы ломать свой характер, свою природу и еще неизвестно, на сколько бы тебя хватило.

– Вопрос спорный, но мы сейчас, вроде бы, не об этом? – уходя от этой темы, сказала я.

– Хорошо! – не стал спорить он. – Тогда давай поговорим о том, чем ты жила после его гибели. А работой ты жила! Сублимация, однако, называется! – подражая выговору чукчей, сказал он. – Потому что гормонотерапевты не в счет! И вот взлетел на твоем горизонте Орлов. Мужик – сказка! И позвал он тебя замуж!

– Причем, не любя! – добавила я.

– Не любя! – согласился Колька. – Он тебя просто пожалел. А, поскольку говорят: «Жалеет – значит, любит», то что-то у него в тот момент к тебе все-таки было. Но ты ему отказала…

– В память об Игоре, – тут же вставила я.

– Угу! – кивнул он, потому что закуривал, а потом возразил мне: – Но даже официальных вдов не упрекают, если они через год снова выходят замуж, а в нашем случае ты и замужем за Игорем ты не была, и прошло уже полтора года. Кстати! – воскликнул он, воздев руку с сигаретой, чтобы привлечь к своим словам внимание. – В монастырь ты почему-то не ушла и память об Игоре не мешала тебе ложиться в постель с другими мужиками. Да с тем же Орловым, к примеру. И вот, Лена, если бы ты тогда вышла замуж за Орлова, то никакой Светланы и в помине бы не было. Но ты ему отказала, причем в довольно грубой форме, дав понять, что он для тебя один из многих. Было?

– Было, – вынуждена была согласиться я. – Но ты же помнить, как мне было плохо, когда он уехал? Я уже тогда поняла, что…

– Ой, не ври! – скривившись, попросил Егоров. – Ну, хоть мне-то не ври! Ведь знаешь же, что не пройдет! Ничего ты тогда не поняла! И надумала все это себе потом…

– Почему это «надумала» и когда это «потом»? – возмутилась я.

– И до этого дойду, – пообещал Колька и продолжил: – Так что рыдала ты в тот момент вовсе не о нем, а потому, что тебя бросили. А теперь поставь на его место Игоря. Представь себе, что он, после того, как вы с ним тогда в Москве неделю прокувыркались, замуж тебя позвал, причем ехать нужно было к черту на кулички. Ты бы поехала?

– Не раздумывая! – тут же ответила я.

– Не сомневаюсь! – согласился Колька. – Потому что его ты любила! – и тут же спросил: – Так что же ты, любя Орлова, за ним вслед не кинулась, а? Прости, мол! Погорячилась! Не подумала! Растерялась! – Я молчала, да и что я могла на это ответить, а Колька продолжал: – И чем же ты после его отъезда занялась?

– Делом об убийстве Богдановых, – ответила я.

– Иначе говоря, как всегда, работой, – удовлетворенно заявил Колька. – И продолжала жить себе спокойно, об Орлове не вспоминая, не написала и не позвонила ему, когда узнала, что у тебя от него ребенок будет…

– Неправда! – не выдержала я. – Я вспоминала о нем…

– Как именно? – тут же уточнил Николай. – С тоской и любовью? Или, наоборот? Думала, ну и черт с тобой! Ушел, так ушел! Я и без тебя не пропаду! – Я, отвернувшись, молчала и кусала губу – Колька был на все сто процентов прав, что неудивительно – он действительно знал меня лучше меня самой, а он, тем временем, продолжал: – В тебе вовсю играло, бурлило и плевалось кипятком оскорбленное самолюбие, гордость и все такое прочее. Так?

– Ну, так! – уже всерьез злясь на Егорова, огрызнулась я.

– Рад, что ты не возражаешь, – серьезно сказал он. – Потом тебя к нему выпихнули почти что на пинках, чтобы вы зарегистрировались и у Игорька законный отец был, но вот что интересно: с какими мыслями ты к нему ехала?

– Летела! – уточняя, буркнула я.

– Это принципиально? – удивился Николай. – Хорошо, тогда летела. Ты, как каждая влюбленная дама, считала минуты, торопя миг долгожданной встречи с любимым? Ты подпрыгивала от нетерпения? Ты представляла себе, как снова прижмешься к нему? Ты мечтала вновь почувствовать запах его тела? – подвывая, что долженствовало означать романтические чувства, вопрошал он и, тут же вернувшись к нормальному, прозаическому стилю спросил: – Или ты летела совершенно спокойно, спала без сновидений и на регистрацию пошла, как на работу? Только очень тебя прошу: ответь честно, что это было? Первое или второе?

Я сидела, отвернувшись, и кусала костяшку пальца, а потом, сорвавшись на крик, проорала:

– Ну, второе это было! Второе!

– Чудненько! – словно и не слышав моего крика, констатировал Егоров. – Только непонятно, когда же ты успела понять, что любишь его? – спросил он куда-то в пространство, словно в задумчивости, и сам себе ответил: – А-а-а! Наверное, когда увидела, что не нужна ему! А уж, когда ты про Светлану узнала, то тут твои дремавшие втуне чувства ошпарили тебя так, что ты…

– Хватит! – заорала я, потому что каждое его слово вонзалось мне в сердце, как нож.

– Нет уж дослушаешь! – заорал на меня в ответ Колька. – Тут тебя не любовь ошпарила, а уязвленное самолюбие проснулось: «Как же так? Ведь мужик в моем стойле был, а его взяли и свели!». Кстати, ты и сейчас бурлишь по этому самому поводу: как же так? Я от мужика отказалась, он страдать должен, а вместо этого счастливым стал! Да как же он посмел!

– Неправда! – орала я. – Ну и что, что я поздно поняла, что люблю его? Я узнала, что он любит другую, и отказалась от него. Я с ним месяц под одной крышей прожила и, если бы только захотела, то он бы в моей постели ночевал, а я этого не позволила, потому что слово дала.

– Но внутреннее благородство!… – начал, было, Колька голосом Боярского из «Собаки на себе», но я не дала ему продолжить, запустив в него бутылкой коньяка.

Николай поймал ее на лету – сказалась школа домашних скандалов, и укоризненно сказал:

– Ленка! Это же святое! – и тут же налил себе, а потом неожиданно тихо и устало спросил: – Скажи, тебя когда-нибудь волновало то, что у Игоря могли быть в Москве другие женщины? Всякие там стюардессы и все прочее.

– Нет, Мыкола! – сразу остыв, сказала я. – Не так уж много времени мы с ним пробыли вместе, но для меня каждая минута – на вес золота и я помню их все.

– Потому что любила, – грустно объяснил он. – А Орлова – нет, потому что люби ты его хоть чуть-чуть, дорожила бы отпущенным вам временем… Хоть минута, хоть час, хоть день, но мои! Чтобы потом, когда он уйдет к Светлане, вспоминать это время и быть счастливой этими воспоминаниями, – он грустно усмехнулся и спросил: – Кстати! Какого числа у Орлова день рождения?

Я на минуту растерялась, потом начала вспоминать, но так и не вспомнила и Егоров это понял, потому что тут же задал второй вопрос:

– А что он любит читать? Детективы? Фэнтази? Мемуары?

– Не знаю, – пожала я плечами.

– Очень хорошо! – саркастично заявил Колька и опять спросил: – А что он смотрит по телевизору: футбол, хоккей, бокс или что-нибудь еще?

– Да не знаю я! – окрысилась на него я.

– И это говорит женщина, которая утверждает, что любит мужчину! – демонически расхохотался Егоров. – Ты с ним столько времени провела вместе, но не удосужилась обратить на это внимания! Да он тебе был просто не ин-те-ре-сен! Ты собственными переживаниями и благородством упивалась, а на него и внимания не обращала – снует здесь по дому какой-то тип в штанах, ну и черт с ним!

Я собралась, было, возразить, но осеклась – возразить на это мне было нечего.

– Вот-вот! – все правильно поняв, заявил Колька. – И потом, ты сказала, что отказалась от него тогда, когда узнала, что он любит Светлану. – Я кивнула. – Так почему же ты отказалась от него, когда он сказал, что любит тебя?

– Как будто ты не знаешь, что я всегда держу свое слово, – невесело усмехнулась я.

– Врешь, Ленка! – грустно возразил он. – Причем опять врешь самой себе, что хуже всего! Потому что, когда человек любит, он не рассуждает. Ради своей любви он готов на все! А там, где логика, трезвый ум и холодный расчет, любви нет!

Некоторое время мы молчали и я, хоть и обидно мне было все это слушать, невольно признала, что кое в чем Егоров действительно прав.

– Да уж! Повозил ты меня мордой по столу! – недовольно буркнула я, глядя через бокал на свет.

– Так, не корысти ради, а токмо блага твоего для! – серьезно ответил он.

– Мыкола! Ты сказал, что у нас с Орловым любви не было. Значит, и он меня тоже не любил?

– Я лучше промолчу, – скромно сказал Колька. – Ты с некоторых пор приобрела скверную привычку швыряться домашней утварью. Стреляла ты всегда паршиво, это я помню, но вдруг попадешь?

– Мыкола! Мне не до шуток! – серьезно сказала я.

– Ох, грехи мои тяжкие! – простонал Колька, а потом взмолился: – Ленка! Ну почему ты в делах такая умная, что аж оторопь берет, а в чисто бабских вопросах – дура дурой? Все тебе разжуй да в рот положи!

– Не увиливай! – потребовала я и он, сдаваясь, начал рассказывать:

– Ну, поговорил я с Владом, провел среди него, так сказать, разъяснительно-воспитательную работу, и, так же как тебе, на пальцах всю ситуацию разложил. Он сначала не хуже тебя орал и всякие слова произносил, вот тогда я его в лоб и спросил, что он сделает, если ему завтра на блюдечке адрес Светланы принесут: напишет ей, что между ними все кончено, потому что он полюбил другую женщину, или сорвется к ней, сломя голову?