Текст книги "Новая судьба"

– Что делать, Мыкола! – вздохнула я. – Видно судьба у меня такая нелепая! Ведь еще прошлым летом одна цыганка точно предсказала мне встречу с Орловым и то, что у меня от него ребенок будет. Я все наперед знала и все равно наперекор ей пошла. А она мне теперь за это мстит. Вот я и боюсь, что она еще не угомонилась, и это ее очередная пакость.

– Ну, Ленка! – потрясенно воскликнул он. – Такой дремучести, прости, я от тебя не ожидал! Ставить свою жизнь в зависимость от того, что тебе кто-то предскажет?

– Они не ошибаются, Мыкола! – настаивала я. – Что та цыганка, что ее внучка! Во всяком случае, Светлану нашли именно там, где она указала.

– Не-е-ет! – шумно отдуваясь, сказал Колька. – Это дело надо обкашлять и запить! – и он разлил коньяк. – Ну, давай за то, чтобы ты поумнела!

Мы выпили, закурили и Егоров, устроившись поудобнее, взялся на меня всерьез.

– Так, твои глупости я выслушал, послушай теперь и ты меня! И скажи ты мне, уважаемая Елена Васильевна, у тех трех тысяч человек, которые в 2001-ом в башнях-близнецах погибли, тоже было на роду написано умереть именно так? Ну, может у десяти человек и было… Пусть даже у ста! А остальные-то чем виноваты? – гневно вопрошал он. – Террористы самолеты взрывают! Смертники себя подрывают вместе с людьми! И что, у всех погибших именно такая судьба? Да чем же они ее так прогневили? – Я молчала, потому что ответить мне было нечего, и Колька с чувством подытожил: – В людях все дело! В людях! А уж никак не в судьбе! Даже бог, в которого я категорически не верю, но даже он дал человеку свободу выбора, а ты собираешься теперь свою жизнь по чужой указке прожить? Какая-то полуграмотная баба будет теперь твою судьбу определять, а ты – послушно исполнять, что она тебе наболтает?

– Не собираюсь! – отмахнулась я. – Я была по делам у той цыганки и она хотела сказать мне, что меня ждет, но я ее слушать не стала.

– Ну, хоть этим порадовала! – раскланялся он. – А что было бы, если бы тебе цыганка о Морозове сказала и велела держаться от него подальше? Ты бы ее послушала?

– Сделала бы с точностью до наоборот, – невесело рассмеялась я. – Характер у меня, как она выразилась, поперечный.

– Характер у тебя дурацкий! Это точно! – безрадостно согласился он. – Вот его и проклинай. А то расквохталась: судьба! Судьба! Да ты бы хоть совесть имела и на нее не грешила! Она тебе на ладошке уже второй раз такого мужика преподносит, что другая баба на твоем месте в благодарность за это все церкви обошла бы, свечки ставя, да лоб в кровь расшибла, поклоны отбиваючи. А что делаешь ты? А ты в эту ладошку плюешь! Сама! По собственной инициативе! А потом скулишь, что у тебя судьба, видите ли, нелепая!

– Я не плюю! – возмутилась я.

– Еще как плюешь! С большим чувством! – горячился Колька. – Только судьба у нас какого рода? А женского! Иначе говоря, баба она! А с бабой как надо обращаться? Проклинать ее? Не-е-ет! К ней с любовью да с лаской надо! Тогда она разнюнится, размякнет и по головке погладит, Почетную грамоту даст или еще как-нибудь наградит! Ты поблагодари ее за то, что из всех своих авантюр живая и невредимая вышла! Спасибо скажи ей за то, что она тебе Игоря послала, который тебя из беды выручил, Орлова, с которым ты могла бы жить, горя не мыкая, да вот только ты свою счастливую жизнь собственноручно в унитаз спустила! А судьба на тебя не обиделась! Она тебе теперь Морозова послала, за которого любая баба бегом бы замуж побежала или даже просто в содержанки! Так за подарок такой царский ты на нее богу молиться должна, а ты опять: судьба у меня нелепая! – передразнил он меня.

– Значит, ты считаешь, что мне нужно выйти замуж за Морозова? – спросила я. – А ты уверен, что я буду с ним счастлива?

– А ты расскажи мне о нем! – предложил Колька. – Вдруг он и есть тот мужик, о котором я тебе говорил?

Я подумала и согласилась – а что? Колька был единственным человеком на земле, которому я могла рассказать все, что угодно, зная, что он это все правильно поймет, а, если и начнет орать, то для моей же пользы.

– Ладно! Слушай! – сказала я и начала рассказывать.

Постепенно я увлекалась этими воспоминаниями, смеялась, вскакивала, чтобы показать, как я катала в боулинге шары, или пыталась изобразить то, что вытворяли «осы» в бассейне. Я рассказала ему о том, что услышала от Анжелики и Вероники, и, как на это отреагировал Костя. Одним словом, я выложила ему абсолютно все: как мы отдыхали, где мы бывали, что он говорил, что отвечала ему я, как себя вел он, а как я сама. Первая бутылка коньяка опустела, а я все никак не могла остановиться, пускаясь все в новые и новые подробности: как легко и радостно мне было с Баксом и как стало невыносимо грустно, когда он улетел. А Колька внимательно слушал меня, изредка подавая реплики. Я бы говорила еще и еще, но тут зазвонил телефон и он, сняв трубку и выслушав звонившего, протянул ее мне. Я удивилась, но взяла – это оказалась Марина.

– Елена Васильевна, – сказала она. – Я так поняла, что в «техцентре» с Николаем Владимировиче обедать будете?

Я посмотрела на часы и удивленно свистнула – было уже три. «Это надо же, сколько мы с ним проболтали, – удивилась я, – первый же московский в шесть вылетает!», и сказала девушке:

– Да, я здесь буду обедать.

– Тогда я сейчас вам все принесу, – пообещала она.

– Идет готовый обед с доставкой на дом, – сказала я Кольке, положив трубку, и поднялась. – Надо бы на столе прибрать и пустую бутылку убрать, а то неприлично как-то получается.

– А-а-а! – насмешливо протянул он. – Ты думаешь, она решила, что коньяк ты сюда для красоты несла?

– Ничего я не думаю, ваше ехидство! – парировала я. – Просто я еще при должности и должна себя блюсти.

– Ну, блюдуй, блюдуй! – разрешающе покивал он и я расхохоталась.

– Мыкола! Какое счастье, что у меня есть ты!

Пришедшая Марина быстренько накрыла на стол, старательно не глядя по сторонам, и улетучилась, пожелав перед уходом:

– Приятного аппетита! – и попросила: – Вы потом грязную посуду составьте куда-нибудь, а я ее попозже заберу.

Мы с Николаем сели обедать, открыв при этом вторую бутылку коньяка, и болтали обо всем понемногу. Потом, убрав посуду, Колька занялся приготовлением кофе и меня уже начало немного беспокоить то, что он так ничего и не сказал о Морозове. Наконец, я не выдержала и спросила сама.

– Ну, что тебе сказать, Ленка! – ответил он, когда разлил кофе, уселся и закурил. – Только одно: слава тебе, господи, свершилось! – и, посмотрев на потолок, предупредил: – Я в тебя все равно не верю! Это я так, на всякий случай!

– Ты о чем это? – не поняла я.

– Ленка! – торжественно произнес он. – Ты влюбилась! Поздравляю! Это даже невооруженным взглядом видно! Только ты в своей традиционной манере поймешь это позже всех остальных.

– Мыкола! Мне было очень хорошо с ним, не спорю! Эта неделя пролетела, как один яркий, праздничный день! Но жизнь не состоит из одних праздников, есть и будни. А ведь я его совсем не знаю…

– Игоря с Орловым ты больно хорошо знала! – фыркнул Колька.

– Вот поэтому теперь и боюсь! – честно призналась я. – И дую на воду.

– Смотри не лопни! – неудачно пошутил Колька и я обиделась. – Ладно, Ленка! Извини! Просто я очень боюсь, что ты опять с Морозовым сморозишь глупость, прости за каламбур! А что касается того, что ты его не знаешь, то поговори с тем, кто знает. С Ханум и Тенью, с Остериным, с Макаровым, наконец. Ты пойми, в тех условиях, в которых они были, человек притворяться не может. Долго, во всяком случае. Все равно рано или поздно, но его истинная сущность вылезет наружу. Так кто же, как не те, кто с ним бок о бок столько лет провел, смогут рассказать тебе о нем все.

– Вообще-то, это, конечно, идея, – согласилась я, но тут же спросила: – А ты про мужскую солидарность слышал?

– И даже собственными глазами видел! – шутливо заверил меня Колька и предложил: – А ты поговори с Ханум. Учти, она тебе до смерти благодарна за то, что ты ее ненаглядного Генриха нашла и с ней свела.

– Это мысль! – согласилась я, берясь за телефон, но тут же вспомнила, что сегодня второй день свадьбы Лешки и Лельки и неожиданно для себя расстроилась – мне вдруг захотелось поговорить немедленно, вот сию самую секунду, и я со вздохом убрала телефон.

– Ты чего? – спросил Колька, глядя на мои метания.

– Завтра поговорю, – пообещала я, чувствуя, как трудно мне будет дождаться этого завтра. – Ей сегодня не до меня.

– Ну, тогда поговори сегодня с Остериным или Макаровым, – предложил Николай.

– Знаешь, Мыкола, не очень-то мне хочется видеть, что одного, что другого.

– Ну, как знаешь, – пожал плечами он.

Мы, молча, сидели, пили коньяк, курили и тут я с тоской поняла, что мне впервые в жизни совершенно нечем себя занять, потому что все предыдущие дни были с утра до вечера заполнены Костей, он постоянно был рядом, а вот теперь он улетел и мне стало без него пусто. Так оглушающе пусто, что хоть плачь. И тут моя душа заныла от боли, заскулила, как маленький, потерявший маму щенок, слезы подкатили к глазам и мне захотелось заплакать. Но не просто выплакаться Кольке – это совсем не то. А поплакать всласть, сидя на коленях Бакса, прижавшись к его сильному и надежному плечу, чтобы он, обняв меня, осторожно гладил по голове и утешал, тихонько шепча ласковые, добрые слова. И от осознания того, что это сейчас невозможно – снова обрести это восхитительное чувство защищенности, о котором я всегда так мечтала и которое в полной мере ощутила только с ним, мне стало совсем паршиво. И тут мне в голову пришла ужасная мысль – а что было бы, если бы он не остановил меня в тот момент? Ведь я действительно могла бы отказать ему, и тогда все было бы кончено раз и навсегда, и я разревелась.

– Ты чего? – всполошился Николай, подскакивая ко мне. – Что случилось?

– Ничего! – ревела я, хлюпая носом. – Ну, почему я такая дура? Непроходимая дура?

– Все бабы – дуры! – утешал меня Колька, наливая коньяк. – Раньше ты была умным мужиком в юбке, а теперь становишься обыкновенной женщиной. Процесс это очень болезненный, но необходимый, чтобы жить дальше нормальной, а, может, даже и счастливой жизнью. А поскольку я опытный анестезиолог, то предлагаю тебе лекарство, – говорил он тоном доброго доктора Айболита, протягивая коньяк. – Пейте, больная! Пейте! Должно помочь!

– Да ну тебя! – обиделась я, и слезы почему-то мгновенно исчезли. – Нет, чтобы слова добрые, ласковые сказать! Все шпилькой в бок тычешь!

– А я, Елена Васильевна, на контрасте работаю, – с невинной рожей объяснил он. – Вот Морозов, если ты, конечно, до правильного решения дозреешь, – он попытался постучать меня костяшками пальцев по голове, но я увернулась, – и будет тебе добрые и ласковые слова говорить, а я уж буду язвить по старинке, чтобы тебе разница виднее была.

– Спасибо тебе, Мыкола! – благодарно сказала я.

– Что? Проняло? – серьезно спросил он и я кивнула. – Так, чего ты тут слезу пустила? На моей памяти это считанные разы было.

– Да вот представила я себе, что со мной было бы, если бы я ему действительно отказала… – начала я, но Колька меня перебил:

– Отрадная слуху формулировка! – и процитировал: – «Что было бы, если бы я ему отказала». Из чего я могу сделать только одно умозаключение – ты решила его предложение принять. Так?

– Ну, не совсем, – замялась я, на что Колька рявкнул:

– Ленка! Сейчас выгоню отсюда к еловой бабушке и больше не пущу!

– Ну и пожалуйста! – обиделась я. – Только я вместе с коньяком уйду!

– Беру слов слова обратно! – торопливо заявил он, хватая со стола бутылку и прижимая к себе.

– То-то же! – победно сказала я, но, увидев его внезапно помрачневшее лицо, осторожно спросила:

– Ты чего, Мыкола?

– Да вот я, Ленка, подумал, а как же я без тебя жить буду? Хоть один родной человек был, а тут уж совсем никого не останется.

– Что, совсем плохо? – сочувственно спросила я.

– Не то слово, – вздохнул он и грустно усмехаясь, рассказал анекдот: – Встречаются двое. Один другого спрашивает: «Как жизнь?», а тот ему отвечает: «Сплошное дерьмо!». А потом они через неделю встречаются, и первый спрашивает второго: «Как жизнь? Все такое же дерьмо?», а второй – ему со вздохом: «По сравнению с тем, что сейчас, то было повидло!». Так что паршиво было всегда, а уж когда меня с работы уволили, такое началось! – и он горестно помотал головой. – Я же из-за Лорки не разводился… Все думал, как же она без отца вырастет…

– Сколько ей сейчас? – тихо спросила я.

– Двенадцать, – безрадостно ответил он. – Раньше-то я на службе пропадал и в выходные, и в проходные – все-таки легче было. А тут я целыми днями дома стал сидеть, все думал, как и куда на работу устроиться… Все, до чего годами руки не доходили, переделал – старался, идиот! – горько рассмеялся он. – Короче! – вздохнул он. – Прилег я как-то днем на диван и уснул незаметно, а потом проснулся воды попить и на кухню пошел. И вдруг слышу в коридоре, как Лорка там с матерью разговаривает. Я ушам своим не поверил! «Гони, – говорит дочь моя ненаглядная, – этого неудачника, – Колька ткнул себя в грудь, – к чертовой матери! Раньше он хоть какие-то гроши приносит, а теперь только даром чужой хлеб жрет!». Наташка ее как-то урезонить пыталась, говорила, что он тебе мол, родной отец, а Лорка – ей: «Да нужен мне такой отец! Толку от него! У всех отцы, как отцы: при деньгах! На крутых машинах ездят! А у него „копейка“ раздолбанная! И мы с тобой ходим, как две оборванки!». И это после того, как я все деньги, что мне за помощь давала, на нее тратил, чтобы она у меня не хуже других была. А у самого один-единственный костюм на все случаи жизни с дежурным галстуком, да одна пара туфель на выход, которым сто лет в обед и они давным-давно из моды вышли.

– Кошмар! – прошептала.

– Знаешь, Ленка, – горько сказал он. – Оборвалось у меня что-то внутри! Да так, что обратно не свяжешь, не склеишь! Вернулся я в комнату, лег на диван и думаю: «Да за что же мне такое?!». Черт с ней, с Наташкой! Но чтобы дочь моя так цинично обо мне рассуждала – вот это было уже под дых! Ты же знаешь, как я с ней носился, души в ней не чаял, возле ее кроватки, когда она белела, бессонные ночи проводил. Да я же только из-за нее столько лет с постылой женой в ежедневных скандалах прожил, Неделю я так пролежал. Все думал, неужели я такой уж неудачник? Все-таки майором милиции был и, если бы не та история, то подполковника бы получил. В общем, перспективы у меня были самые безрадостные, а тут ты позвонила. Спасла ты меня тогда, Ленка! – с благодарностью сказал Николай.

– Брось, Мыкола! Ты же знаешь, мое плечо у тебя всегда рядом.

– А мое – у тебя, – улыбнулся он. – Перебрался я тогда в агентство, вещички кое-какие свои перевез, а потом уже сюда. И почувствовал я себя здесь, как в раю.

– А они там как? Не интересовался? – осторожно спросила я.

– Нет! – жестко сказал он. – Я перед тем, как окончательно сюда перебраться, поговорил с ними обеими по душам. Наташке сказал, что она отныне может скандалить с кем хочет, потому что я ей больше не груша для битья, а Лорке – что до ее совершеннолетия этот неудачник, – он опять потыкал себя в грудь, – будет давать ее матери деньги, чтобы она оборванкой больше не ходила, только вот отцом просит его больше не считать.

– Она хоть прощенья попросила? – спросила я.

– Ага! – кивнул Колька. – Сказала: «А пошел ты!». Ну, я и пошел. Правда, когда они узнали, где я живу и у кого работаю, так Наташка не постеснялась позвонить и даже скандалить пыталась, что я ей мало даю. Ну, я и сказал Панфилову, что она очень сильно недовольно размером алиментов. Не знаю, что он сделал, но она больше не звонит.

– Не переживай, Мыкола! Все будет нормально!

– Не знаю, как насчет нормально, но живу я теперь спокойно, – невесело улыбнулся он и предложил: – Ну, что? Допиваем? – и кивнул на коньяк.

– Допиваем! – согласилась я.

Кончилась и вторая бутылка, и я сказала:

– Мыкола! Пошли гулять!

– Пошли, Ленка! – согласился он, и мы вышли в парк.

Как же здорово было бродить по дорожкам и болтать ни о чем, а, точнее, вспоминать, потому что наш разговор все время перебивался вопросом: «А помнишь?». Мы спешили наговориться, потому что понимали, что скоро, независимо от того приму я предложение Бакса или нет, надолго расстанемся. У меня от предчувствия этой разлуки подрагивал голос и саднило грудь, да и Колька выглядел не лучше. Мы зашли в беседку и устроились там. Солнце давно село и было довольно прохладно. Колька обнял меня за плечи и прижал к себе, хмыкнув при этом:

– Надеюсь, что твоими новыми друзьями это будет воспринято с пониманием.

– Если нет, то они мне не друзья, – твердо заявила я.

Мы больше не разговаривали, а молчали, глядя на лунную дорожку на воде, голые ветки деревьев на Комарином острове, которые качались под холодным ветром, и думали, каждый о своем. Разошлись мы, когда уже совсем замерзли. Увидев в свете фонарей около входа в дом, что я возвращаюсь, меня встретила Марина.

– Простудитесь же, Елена Васильевна! – укоризненно сказала она.

– Ничего, Марина! Я сегодня так проспиртована и прокурена, что ко мне ни одна зараза не пристанет, – беспечно ответила я и направилась в сторону комнаты Галины, чтобы посмотреть на сына.

– Вы уж лучше к себе идите, Елена Васильевна, – остановила меня девушка. – А то и Галина с Олегом давно спят, да и сынок ваш тоже. Вы на часы-то посмотрите!

– Мда! – хмыкнула я, глянув на часы. – Это называется: погуляли!

– А и ничего страшного! Иногда можно! – успокоила меня она.

В моей комнате царил образцовый порядок. Вошедшая со мной Марина спросила:

– Ужинать будете, Елена Васильевна?

– Нет, Марина! Не хочу!

– Ну, хоть чаю горячего! – настаивала она.

– Неси! – согласилась я и рассмеялась: – Все равно ведь не отстанешь! – и тут я увидела, что она очень хочет мне что-то сказать, но не решается. – Что еще? – насторожилась я и потребовала: – Что случилось?

– Звонили сегодня, – опустив глаза, сказала она. – У Светланы сын родился. Ей операцию делали. Сказали, что если бы чуть-чуть позже, то она вместе с ребеночком погибла бы. Вовремя Павел Андреевич вмешался.

– Слава богу! – с огромным облегчением и совершенно искренне сказала я, а Марина так удивленно на меня посмотрела, что я не выдержала и рассмеялась: – А ты что думала? Что меня эта новость убьет наповал?

– Не знаю, – растерянно сказала она и заторопилась: – Ну, я за чаем побежала!

Она ушла, а я подошла к окну и, глядя на парк, но совершенно не видя его, прислушалась к себе: меня действительно это нисколько не задело или я просто притворилась, что мне все равно? И с огромным облегчением пришла к выводу, что действительно искренне обрадовалась, узнав, что все обошлось благополучно. Господи! Какой же счастливой я почувствовала себя в этот миг! Какой свободной! Свободной для новой жизни!

Напевая, я подошла к шкафу и открыла его, чтобы посмотреть на висевшие там вечерние платья, которые подарил мне Бакс. Я глядела на них, гладила рукой и вспоминала феерически радостные и счастливые дни, проведенные с ним. Передо мной вставали картины совсем недавнего прошлого: вот в этом платье я была в казино, в этом – на приеме, в этом – в театре, и у меня вдруг появилось страстное, непреодолимое желание позвонить ему просто, чтобы услышать его голос, и мне стоило невероятных усилий побороть его.

– Подожди! – сказала я сама себе. – Вот поговоришь с Ханум, с Тенью… Может, даже с Остериным… Тогда и позвонишь!

Выпив под бдительным надзором Марины чай с малиной – она все-таки настояла, чтобы я положила туда варенья, я легла спать с огромным желанием, чтобы утро наступило как можно быстрее и я могла встретиться с Ханум.

Глава 14

Когда я утром проснулась, то в первый момент не поняла, где это я. По вновь приобретенной привычке, я повернулась налево, чтобы посмотреть на Бакса, но увидела стену и на душе тут же стало ужасно тоскливо – его рядом не было. И мне стало так грустно, что захотелось разреветься, но я взяла себя в руки: «Глупости! Еще ничего не потеряно и все еще впереди! Еще насмотрюсь я на него, и на спящего, и на бодрствующего тоже!». Я быстро собралась и спустилась к завтраку: привычная картина, знакомые, почти родные лица, но я смотрела на все это как будто впервые – нам же предстояло расстаться. За столом теперь не было Остерина с женой и Власова, который улетел в Москву, чтобы окончательно привести в порядок свой загородный дом к переезду туда Печерской. После завтрака я позвонила Ханум и сказала:

– Дуся! Мне с тобой поговорить надо. Ты дома будешь?

– Да нет, Геночка по делам к Павлу Андреевичу собрался, ну и я с ним, конечно, – ответила она. – У тебя что-то срочное?

– В общем-то, тянуть не хотелось бы, – сказала я.

– Тогда подожди немного. Мы сейчас уже выезжаем, так что скоро будем у вас. Там и поговорим, – пообещала она.

В ожидании ее я изнывала от нетерпения, не зная, куда себя деть. Наконец, раздался негромкий стук в дверь, и на пороге появилась Ханум.

– Что у тебя случилось? – спросила она и я, вдруг испугавшись того, что она может сказать о Баксе что-то плохое, и, желая оттянуть этот момент, начала светскую беседу:

– Где вы с Генрихом собираетесь жить?

– На Кипре. Сейчас я маме документы оформляю, чтобы она с нами уехать могла, там и поженимся.

– Как же она от Ирочки уедет? – удивилась я.

– Так она у нее на глазах выросла, а мы с ней столько лет нормально не виделись, – вздохнула Ханум. – Только в Москве, куда я по туристической путевке приезжала – вернуться-то сюда я не могла, а она не могла выехать, да и не хотела Ирочку без присмотра оставить, – и спросила: – Так о чем ты поговорить со мной хотела?

– Дуся, расскажи мне о Баксе, – смущенно попросила я, и она удивленно на меня посмотрела. – Значит, ничего не знаешь, – сказала я и объяснила: – Он предложил мне выйти за него замуж.

– Выходи, не раздумывая! – тут же сказала она.

– Дуся! Я один раз обожглась, – предупредила ее я.

– Все равно выходи! – решительно посоветовала она, а потом начала рассказывать: – Понимаешь, Лена! Бакс он… Словом, он-то и был у нас настоящим командиром… Знаешь такое понятие: неформальный лидер? – Я кивнула. – Вот он таким и был. Вообще-то, если бы Геночка захотел, то он им сам стал бы, но у него другой характер, и он к этому никогда не стремился. Да и Бакс, откровенно говоря, тоже себе такую цель никогда не ставил. Просто… Знаешь, Бан был очень хорошим человеком, честным, порядочным, умным. Мы все его помним, любим, уважаем, его память для нас свята – он же всех нас спас, но… У него никогда не было того, что в избытке было, да и сейчас есть у Бакса. Понимаешь, у него в голове, словно невероятный компьютер работает… Он всегда не только находил в любом плане самые уязвимые места, но и тут же предлагал, как их обойти. Ни одна операция не обходилась без его корректировки. Но субординацию он соблюдал и на первый план никогда не лез.

– Дуся, – осторожно спросила я. – А Бан мог спастись?

– Нет! – уверенно сказала она. – Он очень любил отца и обязательно дал бы о себе как-то знать, если бы остался жив. И потом, уж он-то мог бы вернуться в Россию, когда здесь началась нормальная жизнь, а раз этого не произошло… Следовательно… – она грустно вздохнула и развела руками.

– Дуся, а почему никто из «ос» никогда не женился?

– Из-за меня, – невесело улыбнулась она. – Мы очень много пережили вместе и стали по-настоящему родными. И, когда мы ушли… Тогда… Они все сделали мне предложение, просто сказали: «Ханум, женщина не должна быть одна в этом мире. Выбери кого-то из нас, чтобы этот человек смог стать тебе опорой, а остальные, как были твоими братьями, так и останутся ими».

– И ты отказалась, чтобы не поссорить их? – спросила я.

– Нет! – она покачала головой. – Потому что верила в то, что Геночка жив. Я так им сказала. А они ответили, что будут ждать, пока я не определюсь. Вот они все эти годы и ждали. Ну, теперь-то уж переженятся. Ведь каждому из них нужны и семья, и наследники, чтобы было, кому его род продолжить, кому свой бизнес передать. Как видишь, Бакс первый начал и, как всегда, выбрал самый наилучший вариант из всех возможных. Чему я не удивляюсь: Бакс, он и есть Бакс.

– Да-да! Ребенок… Наследник… – помертвевшими губами прошептала я, чувствуя, как в сердце входит раскаленная игла, и мне стало нечем дышать.

– Лена! Что с тобой? – всполошилась Ханум.

Она метнулась к столу и, вернувшись со стаканом воды, заставила меня ее выпить. Мне стало немного лучше, во всяком случае, дышать я уже могла.

– Тебе плохо? – продолжала суетиться Юлдуз. – Может, вызвать «скорую»?

– Не надо… Не поможет… – пробормотала я и горько рассмеялась. – А вот об этом я не подумала. Упивалась своим счастьем и начисто отключила мозги.

– Лена! О чем ты? – насторожилась Ханум.

– О том, что Баксу нужен будет наследник, а я… Вряд ли я смогу ему его родить, – потухшим голосом объяснила я. – Понимаешь, я в ранней молодости сделал аборт и врачи уверили меня, что детей у меня не будет никогда. Вот я и жила, ни о чем не беспокоясь. Так что беременность от Орлова стала для меня большой неожиданностью. Игорек родился даже не семимесячным. Мы с Орловым здорово поскандалили и счастье великое, что это произошло в госпитале. У меня случился спазм сосудов, так что кесарили меня даже не в срочном, а в авральном порядке, чтобы хоть ребенка спасти, иначе мы погибли бы вместе: и он, и я. Причем оперировали меня не хирурги-гинекологи, а хирурги общей практики. И я не знаю, что у меня там внутри творится. А теперь представь себе, что я не смогу родить Косте наследника, которого он, конечно же, хочет. Как я смогу ему в глаза посмотреть?

– Господи! А я уж подумала, что действительно что-то серьезное, – с облегчением сказала Дуся. – Лена! Не забивай себе этим голову. На этот случай существует ЭКО, да и суррогатную мать сейчас найти несложно.

– А, если Костя не согласится? – убитым голосом спросила я. – Он, наверное, думает, что я здоровая, а я…

– Лена! Запомни хорошенько: Бакс всегда знает, что делает, – веско сказала Ханум. – Если он сделал тебе предложение, значит, все для себя решил. А принимать решение на пустом месте он не привык! Иначе не был бы Баксом!

– Ты хочешь сказать, что он все знает и о моем здоровье тоже? – воскликнула я.

– Уверена! – твердо ответила она.

Некоторое время мы молчали: я переваривала услышанное и потихоньку радовалась тому, что мне не придется объясняться с Костей самой, а Юлдуз ждала, когда я приду в себя. Окончательно успокоившись, я поинтересовалась:

– Дуся, а ты не знаешь, кем он был до отряда?

– Нет! – она покачала головой. – В отряде был закон: никаких разговоров о прошлом, никаких прежних имен.

– Но вы-то с Тенью… – возразила я, и она удивленно посмотрела на меня.

– Ну, мы-то с Геночкой совсем другое дело. А тебе это интересно?

– Очень, – честно ответила я.

– Тогда давай у Остерина спросим. Уж он-то точно знает, – предложила она.

– Знаешь, Дуся, он сейчас живет в коттедже вместе с Макаровым и не очень-то мне хочется с ними встречаться, – засомневалась я.

– Брось, Лена! – отмахнулась она. – Я все знаю и должна тебе сказать, что ты повела себя в этой ситуации невероятно порядочно. Редкая женщина поступила бы так же.

– А ты? – с интересом спросила я.

– А ты еще не поняла, что я такая же ненормальная, как ты? – рассмеялась она. – Не знаю, как Макаров, но Остерин ставит порядочность превыше всего, так что не сомневайся.

И мы на моей «девятке», правда, с Ханум за рулем, поехали в некогда мой коттедж. Войдя, я огляделась и не могла не отметить, что внутри он здорово изменился – везде чувствовалась женская рука, их кухни доносились вкусные запахи порогов и… звуки скандала. Прислушавшись, я узнала голоса бабы Вари, Подлеснова и Нины Максимовны.

– Ты куда это, старый, рассаду свою чертову поставил?! – бушевала баба Варя.

– Куда надо, туда и поставил! На солнышко! – сердито отвечал Подлеснов. – Ты, жительница городская, больно много в огородном деле понимаешь! Ты, небось, думаешь, что помидоры прямо на базаре и растут! Сразу в ящиках!

– Мне все равно, где они растут! – не унималась баба Варя. – А грязь ты мне на кухне не разводи! Унеси отсюда это безобразие, чтобы я его тут не видела!

– Варенька! – мягко вмешалась Нина Максимовна. – Но ведь он, как лучше, хотел!

– Может, мне тебе рассаду в комнату на подоконник поставить? Вместо герани твоей ненаглядной? – ехидно спросил Подлеснов. – Я запросто!

– Я тебе поставлю! Я тебе так поставлю! – гремела чем-то баба Варя.

– Семен Архипович! – предложила Нина Максимовна. – Поставьте их в нашей комнате. Мы не будем возражать. Главное, чтобы в доме тихо было.

– Хватит пререкаться! – сказала я, входя в кухню, и увидела, что Васька вольготно расположился на коленях Подлеснова и только щурился на солнышко, которое вовсю било в окно.

– Ой, Леночка! – тут же воскликнула баба Варя.

– Здравствуйте! – радостно приветствовала нас Нина Максимовна.

А Подлеснов удовлетворенно заявил:

– Добрый гость завсегда к пирогам поспеет.

– Спасибо, но мы, в общем-то, по делу, – сказала я. – Где бы нам Георгия Дмитриевича найти?

– А в саду! – тут же сказал Подлеснов. – Михалыч огород копает – ему это сподручнее, чем мне с одной-то ногой.

– С одной ногой? – удивилась я.

– Да ты, я смотрю, Елена Васильевна, так и не поняла, что я инвалид, – усмехнулся он и похлопал себя по ноге – звук был действительно не живой, и объяснил: – Во Вьетнаме оставил. А протез мне Михалыч справный сладил. Хожу – не жалуюсь! Так что там их и ищите: один копает, а второй воздухом дышит.

– Пошли! – предложила я Ханум и мы двинулись к двери, а баба Варя сказала нам вслед:

– Потом чай с пирогами пить приходите!

– Спасибо! Обязательно! – пообещала Ханум.

Во дворе голый по пояс Макаров старательно копал, а Остерин сидел неподалеку на скамейке, которой тут раньше не было, и они о чем-то разговаривали. Мы подошли и поздоровались, а потом Ханум сказала:

– Георгий Дмитриевич! Бакс Лене предложение сделал, вот она и интересуется, а кем он был до отряда. Вы уж ей скажите, что и как.

Остерин удивленно посмотрел на меня, и я объяснила:

– Я все знаю об отряде.

– А-а-а! – протянул он и сказал: – А что тут говорить? Редкий он человек и по уму, и по порядочности: не предаст, не продаст. Считайте, что за каменную стену попали да на пуховую перину. И сына вашего он никогда не обидит. Уж вы мне поверьте!

– Я бы свой дочери лучшего мужа не пожелал, – сказал подошедший к нам Макаров, утирая пот. – Считайте, что за все то добро, что вы людям сделали, судьба вас сторицей вознаградила.

От их слов у меня по телу прошла теплая волна, словно сам Бакс крепко, но очень нежно прижал меня к себе и я, невольно улыбнувшись, спросила: