Текст книги "Новая судьба"

– Это было в мае, в Африке, – задумчиво и медленно вспоминал он. – Отряд выполнил задание и стал отходить, но попал в засаду, которой там не только ни в коем случае быть не могло, но и такова она была, что живыми оттуда никто не выбрался бы. Вот тогда-то, чтобы спасти остальных, Тень и вызвался их отход прикрыть, – Георгий Дмитриевич закрыл глаза и замолчал.

– А он точно погиб? – спросила я, нарушая затянувшееся молчание.

– В той мясорубке, которую там устроили, живым не смог бы остаться даже он, – уверенно сказал Остерин.

– А второй? Который Сол? Кстати что это за имя такое странное?

– А это сокращенно от соловей – голос у него необыкновенно красивый, бархатный какой-то. Да и, вообще… Светлый он парень! – Что-то странное почудилось мне в его словах. И знакомое. Но я не решилась прервать его и стала слушать дальше. – Уж он-то к вашему случаю не имеет никакого отношения

– Почему вы так уверены? – удивилась я.

– Да потому, что вы описывали того человека, как невысокого, щуплого и светленького, а Сол по национальности таджик и этим все сказано. Кроме того, он высокий и достаточно крупный парень.

– Простите, Георгий Дмитриевич! – решительно заявила я. – Но у меня появилась твердая уверенность, что этот самый Сол жив – вы же ни разу ничего не сказали о нем в прошедшем времени, только в настоящем. Это так?

– Ну и хватка у вас, Елена Васильевна! Мертвая! – хмыкнул он, а потом все-таки сказал: – Ну, жив Сол! Жив! Летом 85-го, в июне, мы операцию в Афгане проводили и духи совершенно непонятно как об этом узнали. Вот тогда-то они Сола и захватили. Приказ в этом случае был жесткий: оставить и отходить. А «осы»… Еще слишком свежа была память о гибели Тени… В общем, они вернулись и отбили Сола. Да только… – Остерин скривился, а потом почти плачущим голосом сказал: – Эх! Он такой красивый был парень! А они, сволочи, изуродовали его так, что даже смотреть было невозможно!

– Лицо? – уточнила я.

– Да! Хотя глаза не тронули. А, может, просто не успели до них добраться. Да и уши не отрезали, как это у них было принято. Тоже, наверное, на сладкое себе это развлечение оставили. А еще грудь и спину порезали здорово! Много крови Сол потерял, пока его на базу доставили, но выжил, да только стал урод уродом. Вот мы с Михалычем ему новые документы и выправили, да домой отправили – все равно его никто не узнает. Так что зря вы на него думаете, Елена свет Васильевна! Не его это рук дело!

«Да, не его! – подумала я, потому что до конца поняла в тот момент и то, кто такой Сол, и то, что помогает нам именно Тень, да и все остальное начало понемногу складываться, как мозаика, но вот только до полной картины было еще далеко. – Ничего! – обнадежила я сама себя. – Докопаюсь!».

– А вы не думали о том, что два таких провала подряд были не случайными? – осторожно спросила я.

– Думали! – вздохнул Остерин. – Еще как думали! Михалыч… Ну, то есть Макаров, – объяснил он. – С самого начала на одного полковника грешил… Назарова Сергея Сергеевича – он его котом помойным называл. И прав ведь оказался, да только поздно это правда открылась! – с горечью сказал он. – Этот Назаров еще в 82-ом пытался к нему в доверие втереться и в нашу группу попасть. А, когда у него самого не получилось, так за него сверху хлопотать начали. И подсунули его-таки нам. Да только Михалыч его к серьезным делам и близко не подпускал, на подхвате держал. А после мая 85-го, а особенно после июня прямо мне сказал, что уверен – это его рук дело, да вот только никаких прямых доказательств у нас тогда не было – одна интуиция, а ее к делу не подошьешь! Но Михалыч все равно расстарался и этого подонка на генеральскую должность в Эстонию отправили – уж от этого Назаров никак отказаться не смог. А в конце 88-го он в Москву вернулся и, благодаря своим высоким покровителям, к Михалычу в заместители угодил.

– А когда вы всю правду о нем узнали?

– После гибели Михалыча. Он, оказывается, об этом мерзавце все, что только можно было, собрал и Гаврюше – он так своего адъютанта Гаврилова звал – письмо с этими бумагами оставил и велел, если с ним что-нибудь случится, журналисту одному бойкому, который своими журналистскими расследованиями да хлесткими статьями славился, отдать. Ивану Золотову. Но это псевдоним, а на самом деле парня Исай Зильберт звали. Ну, тот и начал копать – они в то время на такие вещи падкие были. Ко мне приходил – от него-то я все и узнал, в том числе и имена высоких покровителей Назарова. Да только ниточки-то на самый верх шли, вот и не дали парню ничего написать. Объяснили ему доходчиво, что жизнь у него только одна, да и мать тоже – он не женат был. Отдал парень эти документы без звука и с матерью в Израиль уехал. Да только шум по нашей Конторе уже пошел, разразился скандал, но сор из избы решили не выносить и уволили Назарова по состоянию здоровья, а он в Штаты слинял и политического убежища там попросил, – и он заскрипел зубами.

– А вы не знаете случайно, как его судьба дальше сложилась? – спросила я.

– Подробностей не знаю. Слышал только, что убили его там в 94-ом. Знать бы кто, я бы в ноги этому человеку поклонился!

– Ну, ладно! – сказала я. – Это все дело прошлое, а сейчас расскажите мне все-таки правду о том, как именно погиб отряд.

– Я не понимаю, зачем сейчас нужно все это вспоминать и бередить старые раны? – не выдержал и возмутился Орлов, сидевший до этого молча.

Остерин посмотрела на него благодарным взглядом и, взяв за руку, тихонько сжал, сказав со вздохом-всхлипом:

– Да разве ж такое забудешь, сынок?!

И тут я поняла, что эти двое, несмотря на то, что не состояли в кровном родстве, были по-настоящему родными людьми, объединенными не только общим боевым прошлым, но и общими горькими воспоминаниями. Они смотрели друг на друга и в глазах у них кипели слезы, и думали они в этот момент о чем-то своем, настолько личном, что не собирались допускать в него никого.

Глава 8

В начале января 89-го года генерал-лейтенант Остерин стоял на Ташкентском военном аэродроме около своей служебной машины и ждал, когда прилетевший из Москвы самолет окончательно остановится. Увидев спускавшегося по трапу генерал-полковника Макарова, он быстро направился к нему и, отдав честь, произнес официальным тоном:

– Здравия желаю, товарищ генерал-полковник! С благополучным прибытием вас!

– Брось, Митрич! – тоже откозыряв ему, попросту сказал Макаров и, оглядевшись, вздохнул. – А хорошо тут у вас! Вроде и не зима по календарю!

– Так Азия же! – привычно объяснил Остерин и, когда они сели в машину, спросил: – Куда сначала? В контору или ко мне? – и сквозь зубы объяснил: – А то супружница моя ненаглядная с утра там варит-жарит – к твоему визиту готовится.

– Давай в контору! А потом уж к тебе – не зря же она старалась! – и, когда машина тронулась, Макаров, знавший о несчастной семейной жизни своего друга, спросил: – Как она тут?

– Виноград консервирует! – нехотя буркнул Остерин и Макаров, решив, что ослышался, переспросил:

– Чего она делает?

– Виноград консервирует! – уже громко и зло повторил Георгий Дмитриевич.

– Да-а-а! – удивленно протянул Андрей Михайлович, а потом осторожно спросил:

– Слушай! А ты ее врачам не показывал?

– А чего ее показывать, если она в госпитале сестрой-хозяйкой работает? – буркнул Остерин. – Молодость, видишь ли, вспомнила!

– Ладно! Черт с ней! А внучка твоя как? – с интересом спросил Макаров

– Растет моя манявка! – с теплотой в голосе ответил Георгий Дмитриевич. – Четвертый год уже пошел! Такая кроха чудная!

Всю остальную дорогу они говорили о погоде в Москве, об общих знакомых, ни единым словом не касаясь причин, приведших Макарова в Ташкент – не для водительских ушей были эти разговоры. Добравшись, наконец, до конторы, как называл Остерин свой одноэтажный особнячок, в котором располагалось его небольшое, но очень важное хозяйство, они прошли в кабинет и только тут Остерин заметил, что его друг чувствует себя явно не в своей тарелке.

– Что случилось, Михалыч? – насторожился Остерин. – Что-то серьезное?

– Да есть маленько, – неохотно отозвался тот, а потом неожиданно спросил:

– Ты Олесю помнишь?

– По твоим рассказам помню, – удивленно ответил Остерин, не понимая, почему вдруг тот вспомнил дела давней молодости.

– Письмо я от нее получил, – объяснил Макаров.

– Да как у нее совести хватило написать тебе после всего, что она натворила? – возмутился Остерин. – Да как у нее?..

– Посмертное, – глухо объяснил Андрей Михайлович, перебив его, и Остерин осекся. – Умерла она. От рака. Но не захотела со своей тайной уходить, вот и написала. И подругу свою просила только после ее смерти меня разыскать и письмо это отдать. Полгода оно ко мне шло. Хорошо, что подруга такой настырной оказалась и все-таки смогла до меня добраться.

– И? – осторожно спросил Остерин.

– Не было никакого аборта! – усиленно глядя на висевшую на стене карту и словно обращаясь к ней, объяснил Макаров. – Ее братец в Оренбург к родне их отвез. Там-то она и родила. И сына моего по его требованию в роддоме оставила. Потом он ее домой забрал и вынудил выйти замуж за сына директора завода, который давно в нее влюблен был. Вот тебе и вся история. А ведь не будь я таким идиотом и примчись после того письма к ней, все по-другому могло бы выйти. А у меня, вишь ты, гордость взыграла, обида! Вот и оказался, как последний дурак, у разбитого корыта!

Остерин, сам переживший в молодости подобное, сочувственно молчал и Макаров, благодарно кивнув ему, гневно продолжил:

– Ну, нагрянул я к этому братцу! А он, гнида, выше подполковника и не поднялся! С палочкой ходит – болезнь благородная у него нашлась – подагра. Ну, обломал я эту палку об его спину! – все больше и больше накаляясь, говорил Андрей Михайлович, чей голос уже гремел в небольшом кабинете Остерина колоколами громкого боя. – Но кто?! Кто? – орал он. – Моему сыну нормальное, а не детдомовское детство вернет? Кто ему семейное тепло вернет? Кто ему материнские и отцовские руки вернет?

Тяжело дыша, Макаров налил себе воды и крупными глотками выпил, а потом, со стуком поставив стакан на стол, тихо спросил:

– Как я ему теперь в глаза смотреть должен?

– Так ты его нашел? – потрясенно спросил Остерин. – И кто он?

Макаров в ответ только тяжело вздохнул, а потом, хмуро усмехаясь, спросил:

– А ты еще не понял?

– Твою мать! – обалдело прошептал Остерин. – Капитан Орлов? – Макаров кивнул. – Так ты, поэтому меня по телефону просил его, когда ты приедешь, сюда пригласить?

– Да! – твердо ответил Макаров.

– А ты уверен? – спросил Остерин и Макаров, молча, кивнул. – Ясненько! Так вот для чего тебе его анализ ДНК потребовался! Для экспертизы!

– Да! Только странно, что ты так быстро его организовать смог.

– А чего его организовывать? – хмыкнул Георгий Дмитриевич. – Он у него в личном деле крупными буквами записан.

– Это еще почему? – удивился Андрей Михайлович.

– Да потому, что ходок твой сын, ничуть не хуже тебя. Нет, ну, где мои глаза раньше были! – всплеснув руками, воскликнул Остерин. – Вы же с ним одно лицо! Только не седой он пока! А глаза-то! Глаза! Теперь-то я все понял, а раньше, бывало, думал, кого же он мне напоминает?

– Ты расскажи мне о нем, Митрич! – попросил Макаров.

– А чего рассказывать? Его здесь Стервятником зовут. Бабы к нему липнут, словно он медом намазанный, а он… Понимаешь, Михалыч, он женщин за людей не считает! Смотрит на них глазами своими наглыми, бесшабашными и посмеивается, а они от этого прямо лужей растекаются, ковриком ему под ноги готовы лечь. С девчонками молоденькими, правда, не связывался никогда, а только с тертыми бабенками – тут их уже и считать перестали. Пытались некоторые из них его через беременность захомутать, а он в отказ. «Вот, – говорит, – если анализ подтвердит, тогда и женюсь, но не раньше». С него тут уже на всех коврах стружку устали снимать, а ему – как с гуся вода. «Лучше, – говорит, – я всю жизнь капитаном прохожу, чем с какой-нибудь бабой свяжусь. Не верю я им. Уж коль меня родная мать в роддоме оставила, то остальные еще хуже».

Услышав это, Макаров только тяжело вздохнул, а потом удивленно спросил:

– И как ему это с рук сходит?

– А! – отмахнулся Остерин и Макаров понимающе рассмеялся:

– Понял! Ты защищаешь!

– Ну, я! – подтвердил Остерин. – А что делать, если этот паршивец самолет, как свое тело, чувствует? Нас тут как-то подбили маленько и загорелись мы, так, как мне потом объяснили, если бы не он, то грохнулись бы мы, как миленькие. Я его к ордену представил, да вот только ответа что-то все нет. Да и очередное звание ему задерживают. Наверное, из-за фокусов его, – Остерин пожал плечами и, взглянув на Макарова, понял, что тот готов слушать о своем сыне сутки напролет, и продолжил: – И еще один случай был: чую я, что-то не то с мотором творится, как-то странно он работает, к Владьке в кабину зашел, а он с машиной, как с живой, разговаривает. «Держись, – говорит, – маленькая! Держись, моя хорошая! Совсем немного осталось! Сейчас мы с тобой как сядем! Как починимся! Ты уж меня не подведи! А то, как же я без тебя буду? А ты без меня?». И дотянул-таки до аэродрома! Ну и как мне после этого с кем-нибудь другим летать? А он этим, паршивец, пользуется!

– А ведь ты его любишь, Митрич! – довольно расхохотавшись, уверенно заявил Макаров.

– Что он, баба что ли, чтоб его любить? – стал отнекиваться Остерин. – Ценю, конечно, как специалиста! К тому же он здесь еще и вертолет освоил – приходится иногда и так добираться туда, где самолет не сядет. А еще я тебе так скажу: хоть и мотается он по бабам напропалую, но офицер он настоящий! Не выдаст, не предаст и, коль придется, за друга своего, за Родину на смерть пойдет, не дрогнув. А за фокусы свои огребает он от меня периодически по полной программе в выражениях самых нецензурных!

– Значит, веришь ты ему? – неожиданно спросил Макаров.

– Как себе! – коротко ответил Остерин и, кивнув вдруг на окно, сказал: – Кстати! Вон твой отпрыск вышагивает! Полюбуйся!

Макаров, быстро подскочив к окну, с жадным любопытством посмотрел на приближавшегося к крыльцу молодого красивого капитана и удивленно спросил:

– А зачем ему мухобойка7

Посмотрев туда же, Остерин гневно воскликнул:

– Вот паразит! Ну, он сейчас у меня получит!

И тут лицо Макарова приобрело совершенно несвойственное ему растерянное и даже немного жалкое выражение.

– Слышь, Митрич! – просительно сказал он. – Я пока в комнате отдыха побуду. Потом выйду. Подготовиться мне надо. Знаешь, даже сердце немного щемит.

– Как знаешь! – понимающе глядя на друга, сказал Остерин и спросил: – Ты ему собираешься правду сказать?

– Нет! – твердо заявил Макаров.

– Почему?

– А вдруг он не поймет и не простит? – и с этими словами Макаров скрылся в примыкавшей к кабинету комнате отдыха.

Буквально через несколько секунд раздался негромкий стук в дверь и вошедший военный громко отрапортовал:

– Капитан Орлов по вашему приказу прибыл!

– А мухобойку где оставил?

– На вешалке в приемной висит! – четко ответил Орлов.

– И какого же это черта ты с ней по городу таскаешься? – ехидно спросил Остерин.

– Так вы же сами, товарищ генерал-лейтенант, сказали, что бабы вокруг меня, как мухи, вьются, – серьезно объяснил Орлов, только его наглые, бесшабашные глаза весело блестели. – Вот я и обороняюсь. Пытался со свернутой газетой ходить, но от нее руки черные, а это по Уставу не положено. Вот я мухобойку и приспособил.

– Ах ты, паразит! Ах ты, Стервятник! – начал распекать его Остерин. – Ты, Орлов, учти: если я тебя еще хоть раз с этой дурацкой мухобойкой увижу, то обломаю ее об тебя к чертовой матери! Понял, паршивец?

– Так точно, товарищ генерал-лейтенант! – громко ответил Орлов, понимая, что это просто правила игры, которые нужно соблюдать – Обломаете к чертовой матери! Только, – скромно потупившись, уточнил он, – она пластмассовая – гнется, но не ломается.

– Владька! Не зарывайся! – гневно начал, было, Остерин, но его прервал раздавшийся из комнаты отдыха хохот и оттуда появился Макаров.

– Здравия желаю, товарищ генерал-полковник! – вытянувшись в струнку и мгновенно становясь предельно серьезным, сказал Орлов.

– Мухобойка значит! – посмеиваясь, сказал Макаров и Остерин, глядя сейчас на них со стороны, поразился тому, как же они похожи.

– Да-а-а! – себе под нос пробормотал он. – И действительно: где же мои глаза раньше были?

А Макаров, обойдя вокруг стоявшего навытяжку Орлова, неожиданно спросил:

– А чего это у тебя, капитан, глаза такие шалые? Пил, что ли, вчера?

– Никак нет, товарищ генерал-полковник! – четко ответил Орлов и объяснил: – Не любитель!

– Так-так! – усмехнулся Макаров. – А вытяни-ка ты, парень, руки вперед да закрой глаза.

– В позе Ромберга устойчив, – позволил себе небольшую вольность капитан и, поставив ноги на ширину плеч, закрыл глаза и вытянул вперед руки.

– А поверни-ка их теперь ладонями вверх, – приказал Макаров и, когда Орлов это сделал, достал из кармана новенькие майорские погоны и положил их ему на ладони.

От неожиданности Орлов открыл глаза и Макаров, по-доброму улыбаясь, сказал:

– Поздравляю тебя майором, сынок! Хоть из-за художеств твоих с женским полом и тормозили тебе звание и награду, но присвоили-таки, а уж орден Боевого Красного Знамени я тебе, как из-за Речки вернемся, в торжественной обстановке вручу.

Лицо Орлова закаменело, плотно сжатые губы превратились в бесцветную тонкую полоску, а ходуном ходившее горло – он старался, но никак не мог проглотить стоящий в горле ком – выдавало его волнение. Наконец, он справился с собой и торжественно произнес:

– Служу Советскому Союзу!

– Вот это правильно, сынок! – одобрительно сказал Макаров. – Стране своей служи, а не начальству – оно у тебя скоро уже другое будет, – и, видя недоуменный взгляд Орлова, спросил: – Про вывод уже знаешь?

– Так точно, товарищ гене…

– Да зови просто Андреем Михайловичем, – перебил его Макаров. – Так что сворачиваются здесь все дела. Генерал-полковника Остерина в Москву переводят, – сказал он и, увидев побледневшее от волнения лицо друга, покивал в подтверждение: – Да-да! Ты уже почти генерал-полковник, Митрич, а вот я в этом звании последние дни дохаживаю – к генералу армии меня представили, и приказ на нас с тобой сегодня на утверждение отдают. А вот ты, сынок, тоже в Москву, в академию поедешь. Рад?

– Не знаю еще, – немного растерянно сказал Орлов. – Неожиданно это все как-то, това… Андрей Михайлович.

– Так заслужил, сынок, – значительно сказал Макаров и предложил: – А теперь, я думаю, и поесть бы нам не мешало. Приглашаешь, хозяин?

– Буду рад! – искренне ответил Остерин.

– Вот и хорошо! Заодно и звания новые с наградой обмоем. Пошли, сынок!

Адъютант Остерина с изумлением наблюдал, как из кабинета его начальника первым вышел всем хорошо известный Орлов, по прозвище Стервятник, за ним довольно улыбающийся генерал-полковник Макаров, славившийся своим крутым характером, а замыкал шествие сам Георгий Дмитриевич, и получалось, что эти два генерала были при Орлове чем-то вроде почетного эскорта. Уже в дверях из приемной в коридор Макаров вдруг остановился и шутливо сказал:

– Сынок, ты вроде свою мухобойку забыл?

Впервые на памяти адъютанта Орлов покраснел и смущенно ответил:

– Да не нужна она мне больше!

– Вот это правильно, сынок, – одобрил Макаров. – Тебе теперь себя посолиднее вести надо.

Впервые попав в дома Остерина, Орлов чувствовал себя там очень неудобно, тем более, что Дина Николаевна, супруга Георгия Дмитриевич, скользнула по нему недовольным взглядом, но тут же, словно забыв о его существовании, рассиялась, полностью переключившись на Макарова. А уж, когда она узнала о новом звании своего мужа и скором переезде в Москву, то начала стелиться перед Андреем Михайловичем мелким бесом, не зная, как и угодить. А тот, знавший не только истинную цену этой мерзкой бабе, но и всегда сочувствовавший своему другу, так вляпавшемуся по молодости с женитьбой, не обращал на это никакого внимания. Зато выбежавшая им навстречу с криком «Папа!» очень красивая сероглазая девчушка с огромным бантом вызвала у него взрыв самого неподдельного энтузиазма и восхищения.

– Ах, ты кукла! – воскликнул он, беря ее подмышки и высоко поднимая на вытянутых руках.

– Я не кукла! – серьезно ответила девочка.

– Да ты что? – удивился Макаров. – А кто же ты?

– Я топотуха! – гордо ответила она и, немного подумав, добавила: – А еще манявка!

– Извини, манявка-топотуха! – ставя ее на пол, серьезно сказал Макаров, хотя его глаза смеялись. – Я теперь тебя только так и буду называть.

– Ирочка! – негромко сказал Остерин, и девочка тут же бросилась к нему. – Покажи, как ты обычно гостей приветствуешь.

– Иочка Остеина! – четко выговорила девочка, приложив правую ручку к виску и отдавая им честь.

– Вот это по-нашему! – одобрил Макаров. – Это по-офицерски!

Тут к ним вышла няня Ирочки, невысокая зеленоглазая девушка в национальном костюме, чьи черные волосы были заплетены в бесчисленное множество мелких косичек, и приветливо улыбнувшись, слегка поклонилась.

– Здравствуй, Зульфия! – как старую знакомую, поприветствовал ее Макаров. – Как живешь?

– Спасибо, Андрей Михайлович, – смутившись от его внимания, ответила девушка. – У нас, хвала аллаху, все хорошо!

– Ну, дай бог, чтобы и дальше так было! – пожелал он и вдруг предложил: – Слушай, Зульфия, а сфотографируй-ка ты нас. У меня в сумке «Поляроид» есть и вот и я хочу, чтобы у меня была на память о сегодняшнем, весьма знаменательном дне фотография.

Зульфия взяла фотоаппарат и, отойдя к противоположной стене, навела объектив на севших на диван мужчин: в центре с Ирочкой на руках устроился Макаров, буркнувший при этом Остерину: «Дай хоть немножко куклу на руках подержать», а по бокам от него разместились Георгий Дмитриевич и Орлов.

– Сейчас птичка вылетит! – предупредила девочку няня, но та только рассмеялась:

– Там птички не живут! – Вот так она и получилась на этой фотографии – радостно смеющимся и безгранично счастливым ребенком.

Потом Зульфия, забрав с собой девочку, ушла, а Дина Николаевна, до этого неодобрительно, но молча, наблюдавшая за всем этим – она недолюбливала Ирочку – позвала мужчин:

– Прошу к столу, гости дорогие! – и, когда все расселись, начала их потчевать: – Кушайте! Кушайте побольше! – и действительно, несмотря на свой мерзкий характер, она была превосходной хозяйкой. – А то вы, Андрей Михайлович, все холостякуете! Кто же вам такое приготовит! С душой да с любовью! А уж о Владьке беспутном я и не говорю! Все от одной девки к другой бегает! Нет, чтобы остепениться да зажить по-людски, своим домом.

При этих словах Макаров поморщился и буркнул:

– А и правильно, что не поторопился! Уж мы с Митричем в Москве ему такую царь-девицу подберем, какой другой на свете нет. А у меня самого Архипыч есть! Уж он-то у меня на все руки мастер.

И это было истиной правдой. Его друг Семен Архипович Подлеснов, по всеобщему признанию, диверсант от бога, остался в довольно молодом возрасте без ноги – из-за занесенной в рану инфекции ему во Вьетнаме ампутировали ее ниже колена, и кочевал вместе с ним по всем до единого гарнизонам, где пришлось служить Андрею Михайловичу. Теперь же он единолично правил их небольшим хозяйством: московской квартирой и домом в подмосковной деревне, где они по большей части и жили.

– А все равно это не женские руки! – стояла на своем Дина Николаевна, но, поймав, хмурый взгляд мужа, замолчала и больше до самого конца обеда не произнесла ни слова – Георгий Дмитриевич был характером крут.

Пообедав, мужчина переместились в сад, где и уселись на скамейку в дальнем его углу, а огромная белая среднеазиатская овчарка пошла вместе с ними и улеглась у ног хозяина. Остерин ласково потрепал ее по голове, приговаривая:

– Умница Рекс! Хороший Рекс!

На что собака тихонько, почти по-щенячьи повизгивала и все подставляла и подставляла голову под ласку. И тут, громом среди ясного неба, негромко прозвучал жесткий и властный голос Макарова:

– А теперь о деле! Об очень подлом деле, которое нам надо предотвратить!

Остерин и Орлов мгновенно насторожились, подобрались и выжидающе уставились на Макарова, который продолжил:

– Короче! Отряд решено сдать американцам! Весь! Без исключения! Уж очень им наши «осы» насолили! Вот они и потребовали их головы!

– Как? – воскликнул побледневший, как мел, Остерин.

– А вот так, Митрич! – криво усмехнулся Макаров. – А наши сейчас им пятки лижут, так что это вопрос решенный! Всю документацию по отряду, что у меня была, я в Москве перед вылетом сюда уничтожил, а то, что в общем делопроизводстве крутится, им вреда не принесет – зацепиться там не за что. Дальше! – тут он повернулся к Орлову и, внимательно глядя на него, сказал: – Сынок! Нам потребуется твоя помощь, чтобы спасти отряд. Пойми и поверь – это не плата за звание, орден и академию. Если ты откажешься, то от этого ничего не изменится. Это просьба, потому что больше нам с Митричем обратиться не к кому. Он тебе полностью доверяет, а я верю ему, как себе!

– Я даю вам слово офицера, товарищ генерал-полковник, что выполню любое ваше поручение. Будь то просьба, будь то приказ! – твердо ответил Орлов, прямо глядя в глаза Макарову. – Потому что такого… – тут он, вовремя спохватившись, плотно сжал губы, чтобы не выругаться при начальстве, и выразился более мягко: – паскудства допустить не могу! Что нужно сделать?

– Спасибо, сынок, – негромко и прочувственно сказал Макаров. – Но это риск! Ты понимаешь, что, если ты на этом попадешься, то это трибунал для нас троих? Да и потом, если кто-нибудь когда-нибудь узнает, что ты к этому был причастен, то неприятности тебя ждут немалые, – предостерег он его.

– А я и так каждый день жизнью рискую, когда над Афганом летаю, – спокойно ответил Орлов.

– Хорошо! – кивнул Макаров. – Сегодня вечером мы вылетаем на базу под Мазари-Шариф. Мы с Митричем устроим совещание и, если такой вопрос возникнет, заявим, что встретимся с «осами» завтра утром перед вылетом в Кабул. Но наша встреча с ними состояться не должна! – твердо завил он. – В самолете я тебе потихоньку передам два пакета. Это новые документы и деньги для «ос». Ты незаметно проберешься к ним сам, расскажешь то, что сейчас слышал, и объяснишь, что уходить они должны немедленно. Понял? Немедленно! Сможешь?

– Смогу, товарищ… – начал Орлов, но, увидев укоризненный взгляд Макарова, поправился: – Андрей Михайлович! – и объяснил: – У меня же детство лихое, детдомовское. Так что вы во мне не сомневайтесь!

При упоминании детдома Макаров болезненно скривился, но тут же взял себя в руки и продолжил инструктаж:

– Ты кого-нибудь из «ос» в лицо знаешь?

– Никого. Да и они меня, наверное, не знают, потому что, хоть я их и перевозил иногда, но грузились они всегда только после того, как я в кабину уходил, – ответил Орлов.

– Ясно. Но хоть, где их домик находится, знаешь? – Орлов кивнул. – Тогда сделаем так! – сказал Макаров и протянул ему только что сделанную Зульфией фотографию. – Это твоя верительная грамота. Подойдешь к их домику, только поаккуратнее там будь, а то у них всегда дежурный есть – как бы не пришиб он тебя ненароком. И начнешь насвистывать или напевать песню «Горит свечи огарочек». Знаешь такую?

– Знаю! – кивнул Орлов. – У нас в детдоме старик-сторож ее постоянно напевал. Потрясающий был дядька!

– Ну, я рад, сынок, что у тебя в детстве хоть что-то светлое было, – скупо улыбнулся Макаров и продолжил: – Когда к тебе подойдут, скажешь, что тебе нужен Бан, это их командир.

– Как я его узнаю?

– А он очень похож на Георгия Дмитриевича, – сказал Макаров и объяснил: – Сын это его.

– Сын? – потрясенно воскликнул Орлов и посмотрел на Остерина, который сидел, упершись локтями в колени и спрятав лицо в ладонях.

– А ты не знал, Владька? – Остерин поднял на него лицо и посмотрел потухшими, почти мертвыми глазами.

– Никак нет, – почему-то шепотом ответил Орлов.

– Ну, значит, теперь знаешь, – тусклым голосом сказал Остерин и отвернулся.

– Товарищ генерал-лейтенант, – обращаясь к его затылку, твердо сказал Орлов. – Я наизнанку вывернусь, но все сделаю. Слово даю!

– Верю, сынок! – тихо сказал Макаров. – Покажешь Бану фотографию, и он поймет, что ты от меня, – и подытожил их разговор: – Ну, коль все обсудили, то давайте действовать. Иди, сынок! – обратился он к Орлову. – К полету готовься! Да погоны новые не забудь пришить.

Орлов поднялся, четко откозырял и повернулся, собравшись уже уходить, когда у себя за спиной услышал потухший, безжизненный голос Остерина:

– Как ты думаешь, Михалыч? Чьих рук это дело?

– Кот помойный постарался, Митрич! – с ненавистью выдохнул Макаров. – Больше некому! Его же мне заместителем подсунули!

Орлов удивленно оглянулся, но, поняв, что он сейчас здесь лишний, ушел. Всю дорогу до общежития, где он старательно пришил майорские погоны, а потом на аэродром он с горечью думал о том, как легко, оказывается, способна та страна, которой он присягал, предать тех, кто столько для нее сделал. Но эти безрадостные мысли не помешали ему в деталях продумать, как лучше выполнить поручение Макарова. Он понимал, что получив от него конверты – а в том, что он сможет их передать, он ни секунды не сомневался – «осы» той же ночью попытаются уйти, но, если это обнаружится, то за ними будет погоня – значит, нужно сделать так, чтобы ее не было совсем или она была минимальная. И Орлов постарался предусмотреть все.

На базу под Мазари-Шариф их самолет прибыл, когда стало уже темнеть. Макаров и Остерин отвлекли на себя все командование, с которым сначала неторопливо, обстоятельно пообедали, а потом устроили совещание. Орлов же, неся в каждой руке по битком набитой сумке, пошел к своим знакомым вертолетчикам. Едва он вошел в их домик, как со всех сторон раздались приветственные возгласы:

– Гляньте, мужики! Стервятник прилетел!

– О-о-о! Генеральский любимчик пожаловал!

– Блин! Ребята! Да он в майоры просквозил!

– Проставляться будешь?

– А как же?! – рассмеялся Орлов и тряхнул сумками, которые отозвались стеклянным звоном. – Давайте зовите всех, чтобы никто в обиде не остался!

Когда стол был накрыт, и все уселись вокруг него, Орлов спросил:

– Ну, что, все в сборе?

– Токаря, как обычно, нет, – ответил ему чей-то голос.

– А это еще кто? – удивился Орлов.

– Да новенький это, – ответил ему тот же голос. – В декабре к нам перевели непонятно зачем – выводиться же скоро, – и удивленно добавил: – И какой смысл был мужика с места на место гонять?

– Все равно позвать надо, – настаивал Орлов. – А как-то неудобно получается! Все здесь, а он, как неродной.

– Так он тебе и пошел! – буркнул сосед Орлова по столу. – Это еще тот субчик: держится особняком, как рак-отшельник, а морда до того кислая, что аж зубы ломит. Ну его к черту, Стервятник! А то при нем и водка в горле колом встанет!