Текст книги "Новая судьба"

– Ну, как знаете, ребята! – согласился Орлов и гулянка началась.

Вертолетчики, зная о близком выводе войск из Афганистана, расслабились и праздновали вовсю. Довольно скоро за столом уже не осталось ни одного трезвого человека, не пил только Орлов, отговорившись тем, что ему наутро вылетать в Кабул, к тому же он, кривясь, периодически поглаживал живот и его сосед по столу, заметив это, спросил:

– Ты чего? Живот, что ли, прихватило?

– Да, – нехотя буркнул Орлов. – Еще утром началось.

– А ты чего ел?

– Да, что обычно! – отмахнулся Орлов. – Виноград вот только…

– А где брал?

– Да на базаре, где ж еще?

– Марганцовкой мыл?

– Да он чистый был!

– Ты, чё, кретин? – раздался пьяный выкрик с другого конца стола. – Ты желтуху решил подцепить? Или дизентерию? Водки с солью ему! Срочно!

– Да какая ему водка с солью! – возразил другой. – Ему же лететь завтра!

– Тогда дуй срочно к нашему коновалу! Пусть он тебе даст что-нибудь! Или укол какой-нибудь впиндюрит! Свалишься ж, болван!

– Да и, правда, ребята! – согласился, поморщившись, Орлов. – Схожу я, наверное, к нему. А то, как бы меня совсем не развезло.

Он поднялся из-за стола, вышел из домика и направился на другой конец части к врачу, но по дороге, быстро и внимательно оглядевшись, скользнул в тень и быстро, но бесшумно бросился к домику, где жили «осы». Добравшись до него, он присел в его тени, чтобы отдышаться, и тут услышал, как внутри какой-то мужчина поет, подыгрывая себе на гитаре.

Как страшно слышать приговор: «Расстрел»

Особенно за то, чего не делал,

Но прокурорам среди массы дел

До каждого из нас нет никакого дела.

Теперь мы призраки. Нас вроде вовсе нет,

Мы отзываемся на кличку, не на имя.

Как дар небес нам каждый наш рассвет,

Когда из пекла возвращаемся живыми.

Костлявая за нами бродит по пятам,

А мы привычно бьем по лапам смерти.

Мы ж сами смертники, ее ль страшиться нам —

Ведь нас самих в аду боятся черти.

Мы вынужденно честны и верны —

Что делать, если близкие в залоге

У этой богом проклятой страны,

Которой правят трупы-полубоги?

Наши следы разбросаны везде:

В Анголе, Конго, Ливии, Афгане…

Но, кто бы нам сказал, когда и где

Над кем-нибудь из нас положат камень.

На нем не будет имени и дат,

А что писать, коль мы не существуем?..

Что здесь лежит безвестный раб-солдат,

Отдавший свою жизнь за власть чужую?

Нас согревает общая мечта,

Что мы когда-то обретем свободу,

И разлетимся в разные места,

И нас разделят города и годы.

Но если вдруг кому-нибудь из нас

Судьба задаст нелегкие вопросы,

То стоит лишь позвать и в тот же час

К нему на помощь соберутся «Осы».

«Расстрел? Клички? Смертники? Обретем свободу? – удивленно думал Орлов. – Что это значит?», но додумать он не успел, потому что был сбит с ног и упал лицом вниз, причем его рот был зажат чьей-то ладонью, а он сам еле дышал под тяжестью навалившегося на него сзади человека, который насмешливо прошептал ему в ухо:

– Пошто лежишь, сын мой?

Вместо ответа Орлов начал мычать, потому что никакого другого звука издать он не мог, песню «Горит свечи огарочек» и тут же услышал все такое же насмешливое:

– Понял! Ну, полежи еще немного! Только душевно тебя прошу: не дергайся, а то будет бо-бо, – и в темноте послышалось странное для Афганистана кваканье лягушки, причем человек с его спины и не думал слезать.

– Что случилось, Бакс? – практически тут же раздался негромкий мужской голос.

– Да вот, Бан, пришел вьюнош и мычит, – иронично сказал Бакс.

– Кончай выпендриваться! – беззлобно отозвался Бан. – Что он мычит?

– То, что надо, мычит, – все тем же тоном продолжал Бакс, по-прежнему лежа на Орлове. – «Горит свечи огарочек» мычит.

– Давай его в домик! – распорядился Бан.

Наконец-то, Орлов смог освободиться от лежащей на нем тяжести, да вот только подняться ему так и не дали, а два человека быстро и профессионально, не выпуская его рук, втолкнули его внутрь домика, где было темно: окна были занавешены, а свет выключен.

– У меня мало времени, Бан! – жестко сказал Орлов. – Возьми фотографию в левом нагрудном кармане! Генерал-полковник Макаров сказал, что это будет моя верительная грамота.

Чьи-то руки бесцеремонно обшарили его и достали фотографию.

– Та-а-ак! – раздался спокойный голос Бана. – Ну, тогда давайте сличать! – и в лицо Орлова ударил свет фонарика, а Бан спросил: – Ты кто?

– Орлов, пилот твоего отца.

– Так тот, вроде, капитаном был.

– До сегодняшнего утра был.

– Ясно! Что-то случилось?

– Да! Этой ночью вам нужно обязательно уйти, потому что отряд решено сдать американцам.

– Что? – потрясенно воскликнул Бан и еще несколько голосов.

– Так сказал Макаров, – обращаясь к этим людям, но не видя их, потому что свет по прежнему бил ему в лицо, сказал Орлов. – Он сказал, что вашу документацию уже уничтожил, а для вас передал документы и деньги, – и он поднял брючины.

Два человека тут же склонились и начали отдирать прикрепленные лейкопластырем пакеты, а Орлов только шипел от боли сквозь зубы. Тем временем, Бан отдал фотографию какой-то невысокой фигуре и та, застыв на несколько секунд и рассматривая снимок в свете фонарика, бросилась потом к Орлову:

– Ты ее видел? Видел? – спрашивал срывающийся женский голос.

– Видел, конечно, – сказал Орлов, поняв, что она имела в виду девочку. – Веселая, здоровая, счастливая, довольная. Георгия Дмитриевича «папой» зовет. – Женщина тяжко, со всхлипом вздохнула, и Орлов понял, что это мать Ирочки, но, даже понимая, как ей это будет тяжело, настойчиво сказал: – Верни мне фото, пожалуйста! Мало ли что с вами случиться может, а там Макаров с Остериным сняты.

– Он прав, Ханум, – мягко сказал Бан. – Верни ему фотографию.

Женщина ничего ему на это не возразила, она еще немного полюбовалась на свою дочь, а потом медленно протянула фото Орлову и ее фигура скрылась в темноте. Между тем, отодранные от ног Орлова пакеты перешли в руки Бана, который взвесив их на руке, сказал:

– Макарову и отцу передай, что все будет в порядке! И еще… Макаров случайно не говорил, как американцы о нас узнали.

– Он какого-то кота помойного вспоминал, которого ему в заместители подсунули. Сказал, что это его рук дело.

– Понял! – тяжелым от ненависти, севшим голосом сказал Бан и, повернувшись к своим подчиненным, скомандовал: – Собираться!

Они, как и Ханум раньше, скрылись в глубине домика, а Орлов, когда они с Баном остались одни, спросил:

– Так ты знаешь, кто это? Кот помойный?

– Знаю я эту сволочь! Назаров Сергей Сергеевич его зовут, – хрипло выговорил Бан, а потом сказал: – Ну, ладно! Иди! А то у нас еще дел много!

– Слышь, Бан, – сказал Орлов. – Я почти всех вертолетчиков, кроме одного какого-то новенького, которого Токарь зовут, напоил, так что погоня вряд ли будет.

– Будет! – уверенно сказал Бан. – Тут один старлей какой-то уже недели две с нас глаз не спускает, наблюдает исподтишка, думает, наверное, что мы его не засекли. Так что чисто нам не уйти! Дай-то бог, чтобы он тебя самого не засек!

– Какой он из себя? – насторожившись, спросил Орлов.

– Невысокий такой и весь вроде как квадратный, – описал Бан этого соглядатая..

– Разберусь! – твердо пообещал Орлов. – Может, это и есть Токарь – уж больно подозрительно он особняком держится! – и спросил: – Может, я еще, чем помочь смогу? Ты только скажи!

– Да ты и так уже много сделал! – отмахнулся Бан и сказал: – Отцу и Макарову передай, что мы найдем возможность связаться с ними, – а потом, подумав, медленно добавил: – Если только все будет нормально, – и решительно заявил: – Ну, спасибо, тебе Орлов! Генералам – привет! И шагай, пока тебя не хватились!

– Удачи вам! – искренне пожелал Орлов, а Бан в ответ хмыкнул:

– К черту!

Подавленный всем произошедшим Орлов поплелся к врачу, где получил совершенно ненужный ему укол, и вернулся в домик вертолетчиков, где веселились вовсю.

– Ты чего как долго? – спросили его.

– Зашел по дороге в одно нужное место, – отмахнулся он и все понимающе заржали.

Глубокой ночью, когда все утомившись гулять, попадали кто где, вдруг раздался сигнал тревоги, но должной реакции он у спящей тяжким пьяным сном компании не вызвал. Один только лежавший без сна Орлов вскинулся: раз тревога, значит, побег обнаружили. Влетевший через некоторое время в домик командир полка, увидев столь удручающую взор картину, потерял дар даже матерной речи и издавал только булькающие междометия, долженствующие, однако, обозначать все кары земные и небесные, которые он обрушит на головы своих подчиненных. В поисках хоть какого-нибудь выхода из положения, он оглядел комнату и встретился глазами с совершенно трезвым взглядом Орлова, на которого тут же и сорвался:

– Стервятник, твою мать! Ты можешь мне объяснить, что тут было.

– Здравия желаю, товарищ полковник, – отозвался, поднимаясь, Орлов. – Я майора получил, вот и проставлялся. А что случилось?

– Да!.. – начал, было, тот, но осекся и, немного подумав, спросил: – Ты вроде вертолет водишь?

– Так точно, товарищ полковник, – четко ответил Орлов и тот обрадовался:

– Значит, вылетаешь вместе со мной. Быстро собирайся, и я жду тебя на площадке.

– Извините, товарищ полковник, но вам для этого нужно получить разрешение генерал-лейтенанта Остерина, в непосредственном подчинении которого я нахожусь. Да и как на вертолете ночью-то?

– Ты не умничай! – заорал на него полковник. – Без тебя знаю, что делать надо! Мухой собирайся! – и выскочил за дверь.

А вот собираться Орлов и не спешил, считая, что чем больше форы по времени будет у «ос», тем лучше. Когда он все-таки пришел на площадку, то увидел, что в ожидании его полковник, матерясь, мерил шагами площадку и увидев, наконец, заорал:

– Где тебя черти носят?

– Да с животом у меня беда, – смущенно объяснил Орлов. – Я и к врачу вашему вчера ходил. Как бы меня в полете опять не прихватило.

– Потерпишь! – рявкнул на него полковник.

– А генерал-лейтенант Остерин дал добро на то, чтобы я…

– Дал! – окончательно выходя из себя, заорал полковник. – И кончай Ваньку валять! И так столько времени потеряли! Вон, Токарев уже в воздухе!

– Кто? – переспросил Орлов, занимая свое место. – Это новенький, что ли?

– Да! – зло бросил полковник. – Прибыл недавно! И какого черта, если нас все равно выводят! Видать, высокие покровители его сюда засунули, чтобы «афганцем» потом считался. Вот он нос и задирает! Компанию ни с кем не водит! А сам весь такой правильный да гладкий, что аж противно! Но сейчас это к лучшему, потому что он единственный, кроме нас с тобой, трезвый оказался.

– Да что случилось-то, товарищ полковник? – настойчиво спросил Орлов. – Чего это вдруг тревогу объявили?

– Духи сбежали, – глядя в сторону, буркнул тот и Орлов негодующе спросил:

– Товарищ полковник! Вы меня за дурака держите, что ли? Я же здесь у вас не первый раз и знаю, что пленных духов тут отродясь не было!

– А ты чего любопытничаешь? – взорвался полковник. – Ты чего нос свой везде суешь?

– Так должен же я знать из-за чего жизнью рискую?! – возмутился Орлов. – А, если мы сейчас с какой-нибудь горой поцелуемся?

– Да диверсанты наши сбежали, – нехотя пробормотал полковник. – Машину угнали и, наверное, в горы подались. Сейчас повыше поднимемся и на свет фар ориентироваться будем – уж их-то они наверняка включат, им же без них верная гибель.

– Ну, найдем мы их и что дальше? Сесть-то мы все равно не сможем.

– А мы и не будем. Подобьем их вот и все.

– Своих?! – изумленно воскликнул Орлов.

– Так они же к духам хотят уйти! – заорал в ответ полковник.

– С чего вы взяли? – вытаращился на него Орлов

– А куда тогда еще? – продолжал орать полковник.

Тут в их разговор вклинился незнакомый голос, который доложил:

– Первый, я Восьмой. Вижу фары машины на горной дороге в квадрате 4г. Разрешите открыть огонь на поражение.

– Подожди нас, Восьмой. Мы близко, – сказал полковник, меняя курс и закладывая сумасшедший вираж.

– Вы можете опоздать, Первый. Еще немного и они уйдут в квадрат 5д, а его контролируют духи.

– Тогда стреляй! – рявкнул полковник.

Он выжимал из вертолета максимум и они довольно быстро оказались в нужном квадрате, еще издалека увидев свет фар автомобиля, который, уходя от выстрелов зависшего неподалеку вертолета, то притормаживал, то резко набирал скорость. Но ракета Токаря все-таки накрыла машину, и она загорелась, но продолжала двигаться.

– Сейчас грохнется, Первый! – раздался в наушниках ликующий голос Токарева. – Там пропасть! Я это точно знаю!

И как будто только и дожидаясь этих слов, словно разрешения, свет фар вильнул резко вниз, и стало ясно, что машина действительно падает в пропасть. Еще в воздухе она взорвалась и на дно падали уже только ее полыхавшие остатки. Орлову страшно хотелось закрыть глаза, чтобы только не видеть этого, но он продолжал смотреть, по-своему отдавая последний долг чести этим невероятным, так нелепо погибшим людям.

Когда оба вертолета вернулись на аэродром, на поле их уже ждали Макаров и Остерин.

– Докладывай, полковник, – бесстрастно приказал Макаров.

– Товарищ генерал-полковник, – ответил тот. – Машина с беглецами была подбита ракетой, выпущенной с вертолета старшим лейтенантом Токаревым. Это целиком и полностью его заслуга.

Все тут же повернулись в сторону невысокого и действительно какого-то квадратного старшего лейтенанта, и Орлов поразился, как же точно, всего несколькими словами Бан смог описать шпионившего за ними человека.

– И что с ней случилось, старлей? – повернувшись к Токареву, спросил Макаров.

– На наших глазах загорелась и упала в пропасть, товарищ генерал-полковник, – отрапортовал тот. – Причем уже в полете она взорвалась. Так что предатели Родины уничтожены.

Орлов смотрел, не отрываясь, в глаза Токарева и видел в них выражение торжествующего злорадства, которого ни в коем случае не могло бы быть у человека, который только что убил совершенно незнакомых ему людей. Он перевел взгляд на Макаров с Остериным и понял, что, хоть и держались они оба внешне совершенно невозмутимо, но, будучи морально убиты гибелью отряда, ничего не заметили. «Ладно! – решил он. – Сам разберусь!».

– Благодарю за службу! – как положено в таких случаях, сказал Макаров. – Все свободны!

Генералы повернулись и направились к предоставленному в их распоряжение домику, Токарев усмехнулся им вслед, но тут почувствовал на себе внимательный, напряженный взгляд Орлова и его лицо мгновенно приобрело спокойное, замкнутое выражение. Он повернулся к командиру полка и спросил:

– Разрешите быть свободным, товарищ полковник?

– Иди! – разрешил тот.

Четко сделав «Кругом», Токарев направился в сторону домиков. Орлов же, козырнув полковнику, собрался пойти вслед за генералами и полковник, увидев это, удивился:

– А ты куда?

– Попробую узнать, вылетаем мы завтра, как собирались, или из-за этого происшествия здесь остаемся, – объяснил Орлов, на что полковник хмыкнул:

– Ну-ну! – и презрительно буркнул себе под нос: – Генеральский любимчик!

Орлов не обратил на это никакого внимания – не тем у него голова была занята – и пошел вслед за Макаровым и Остериным, которые уже скрылись в домике. Войдя туда, он увидел, что они, не глядя друг на друга, сидят в креслах в большей из комнат и подавленно молчат.

– Все так и было, сынок? – подняв голову, спросил у него Макаров тусклым голосом.

– Да, Андрей Михайлович. Они погибли у меня на глазах, – тихо ответил Орлов. – Я все сделал, как вы велели, а Бан… – тут Остерин тоже резко поднял голову и впился в него взглядом. – Бан сказал, что, если только все будет нормально, то они найдут возможность связаться с вами. А еще он знал, что… – но его перебил Макаров:

– Иди, сынок! Иди! Отдохни! Нам с Митричем вдвоем побыть надо!

– А мне, Андрей Михайлович, выяснить кое-что надо, – жестко сказал Орлов. – Вы не возражаете?

– Да чего тут выяснять?! – горестно пробормотал тот, а потом, встрепенувшись, резко спросил: – Ты в какую петлю голову решил сунуть? А ну говори!

– На мою шею петля еще не связана! – дерзко ответил Орлов и, пройдя мимо них в смежную, погруженную в темноту комнату, попросил: – Вы окно здесь не закрывайте и свет не включайте, пожалуйста! Я скоро вернусь!

– Ты куда собрался?! – вскочил Макаров. – Зачем?

– За правдой! – твердо ответил Орлов.

Он снял китель и, оставшись в одной рубашке, скрылся в комнате, откуда послышался чуть слышный скрип открываемых оконных рам, и опять наступила тишина. Погруженный в свое горе Остерин и встревоженный Макаров, боявшийся потерять, едва обретя, своего сына, сначала сидели и настороженно вслушивались в эту тишину, а потом Макаров поднялся, подошел к буфету, достал оттуда восемь стаканов и, расставив их на столе, разлил в них взятую из холодильника водку. Затем он достал буханку хлеба и, отрезав шесть кусков, положил их поверх шести стаканов. Он, не торопясь, разложил на столе закуску и предложил:

– Садись, Митрич!

Остерин и Макаров уселись за круглым столом друг напротив друга, и по обе стороны от них стояло по три стакана. Но ни тот, ни другой не решались взять в руки свой стакан, чтобы подняться и по русскому обычаю, не чокаясь, помянуть погибший отряд, словно еще была надежда на то, что они спаслись, словно, стоило им выпить, как у них и в сердце, и в уме, и в душе появится окончательная определенность, которую они так боялись впустить в себя, ясное и четкое понимание того, что «ос» нет, и не будет больше никогда. Вот так они и сидели, молча, когда по их натянутым нервам вдруг ударил тихий скрип опять открываемого окна и через несколько секунд в их комнате появился Орлов. На его рубашке ярко алели пятна крови, а костяшки пальцев на правой руке были сбиты в кровь.

– Я же говорил, что скоро вернусь, – как ни в чем не бывало, сказал он.

– Сынок, ты чего натворил? – насторожился Макаров.

– Я все выяснил, Андрей Михайлович, – сказал Орлов. – Токарев – племянник жены Назарова.

– Стой! Ты откуда о Назарове узнал? – пристально глядя на него, спросил Макаров.

– Бан сказал, – ответил Орлов. – Он спросил, не говорили ли вы о том, от кого американцы могли о них узнать, вот я и повторил ваши слова, что это какой-то кот помойный. А Бан тут же его имя и назвал.

– Ясно! Что дальше? – кивнул Макаров.

– Чтобы за «осами» погони не было, я сегодня специально пьянку устроил по поводу нового звания, так вот Токарев был единственным, кого там не было. А потом Бан сказал мне, что какой-то старлей постоянно за ними наблюдает и очень точно описал его. А уж, когда я его на площадке после вылета увидел, тут уж и последние сомнения отпали. Вот я пошел с ним побеседовать, – с ненавистью процедил сквозь зубы Орлов. – И выяснил, что это Назаров его сумел сюда перевести с четким приказом: глаз с «ос» не спускать, а, если они попытаются бежать, уничтожить любым способом. Вот он старался, и особняком из-за этого держался, чтобы его никакие компании от дела не отвлекали. Потому-то он и увидел, как они уходили, и тревогу поднял, а потом первый в своем вертолете взлетел, чтобы их найти. И еще, он знал, что Бан сын Георгия Дмитриевича, потому-то так гнусно там на поле и усмехался. Вам не до того было, а вот я заметил.

– Сво-о-олочь! – гневно протянул Макаров, а потом встревожено спросил: – Погоди, сынок! Так он же теперь сможет…

В ответ Орлов хищно улыбнулся, но сказать ничего не успел, потому что раздался громкий стук во входную дверь и генералы, переглянувшись, тут же поднялись и отправились в коридор, оставив Орлова одного в комнате.

– Что еще случилось? – раздался оттуда резкий голос Макарова.

– Товарищ генерал-полковник! ЧП! – ответил ему взволнованный командир части.

– Что-то на тебя, полковник, они сегодня, как шишки с ели, валятся, – недовольно буркнул Макаров. – Что еще стряслось?

– Капитан Токарев найден зверски убитым в своей комнате, – доложил полковник. – А майор Орлов, который его на поле взглядом пепелил, куда-то исчез и я подозреваю, что это его рук…

Тут из комнаты донесся звон стекла и чей-то мат.

– Что у тебя, майор? – не поворачиваясь, спросил Макаров.

Тут в дверях, ведущих из коридора в комнату, появился заляпанный чем-то красным Орлов, зажимавший левой рукой правую ладонь, из которой обильно капала кровь.

– Банка с томатным соусом в руке лопнула, Андрей Михайлович, – объяснил он. – Только открывать начал, а она… Видно с браком была, – предположил он.

– Как видишь, полковник, майор был с нами все это время и никого не убивал, – спокойно заявил Макаров. – Поищи лиходея в другом месте. У тебя все?

– Так точно, товарищ генерал-полковник! – растерянно ответил командир части. – Разрешите идти?

– Свободен! – небрежно бросил Макаров и, когда тот вышел, запер за ним дверь. – Здорово поранился, сынок? – спросил он, когда все трое вернулись в комнату.

– Ерунда! – небрежно ответил Орлов. – Зато теперь никому ничего объяснять не потребуется.

– У кого же ты таким фокусам научился, сынок? – спросил Макаров, доставая из буфера еще один стакан и наливая в него водку. – Тоже в детдоме?

– У жизни, Андрей Михайлович, – просто ответил Орлов. – Она у меня разная была.

Макаров на это ничего ему не сказал, только скривился, как от зубной боли, а потом, молча, взял в руки свой стакан, а Остерин и Орлов последовали его примеру. Они немного постояли молча, глядя на стоявшие на столе стаканы с водкой и кусками хлеба поверх них, а потом Макаров начал говорить, по очереди обращаясь к каждому стакану:

– Светлая память тебе, Бан! Светлая память тебе, Ханум! Светлая память тебе, Бакс! Светлая память тебе, Тиль! Светлая память тебе, Грач! Светлая память тебе, Лапша! Да будут пухом вам чужие афганские скалы! Вы прожили трудную, но яркую жизнь и погибли, преданные, но отомщенные! И я вам клянусь, что главный предатель заплатит за все сполна! Человек жив до тех пор, пока есть на свете хоть кто-то, кто постоянно помнит о нем, а мы будем помнить о вас всегда! И вы навсегда останетесь для нас живыми!

Они, молча, не закусывая, выпили водку и сели у стола. Остерин поставил локти на стол и спрятал в ладони лицо. Его плечи были неподвижны, но все равно казалось, что они содрогались от рыданий. Макаров машинально крутил в пальцах пустой стакан и временами поводил головой так, словно его душил воротничок рубашки, который на самом деле был расстегнут. Наконец, он, не выдержав, с болью процедил сквозь зубы:

– Ну, хоть бы в бою! Но так глупо! Так!.. А! – с силой выдохнул он.

– Андрей Михайлович, – тихонько, чтобы не потревожить Остерина, сказал Орлов. – Я, когда к их домику подошел, слышал, как там внутри пел кто-то. Слова были какие-то странные… Расстрел, прокурор, клички, свобода… Они, что, были?.. – начал, было, он, но, застеснявшись того, что спрашивает об этом в такой момент, замолчал.

– Да, сынок! Они были именно тем, о ком ты подумал, – криво усмехнувшись, подтвердил Макаров. – Но они ни тогда, ни сейчас такую участь не заслужили! Уж ты мне поверь! – и неожиданно спросил: – Ты песню-то запомнил?

– Так… Кое-что… – пожал плечами Орлов.

– Я слова знаю, – откинувшись на спинку стула и глубоко вздохнув, сказал Остерин и посмотрел на них больными, лихорадочно блестевшими от непролитых слез глазами, и негромко, ужасно фальшивя, запел: – «Как страшно слышать приговор «Расстрел»…

Макаров с Орловым подхватили нехитрую мелодию, но слов они не знали и просто, глотая слезы, подтягивали своими охрипшими, севшими от невыносимой душевной боли голосами. И эта тоскливая песня звучала той ночью, как заупокойная молитва, как реквием по отряду смертников «Оса», которые так и не дожили до вожделенной свободы.

Когда они через несколько дней вернулись в Ташкент, был торжественный вечер, на котором Макаров вручал награды, в том числе и Орлову орден Боевого Красного Знамени, а потом, уже во время банкета, Андрей Михайлович подошел к Орлову и протянул листок бумаги:

– Здесь мои адреса и телефоны, в том числе, и прямой. Ты скоро в Москву переберешься, так что звони и заходи. Не стесняйся!

– Спасибо, Андрей Михайлович! – поблагодарил его Орлов.

Но вот, правда, счел он это приглашение просто знаком благодарности за то, что он помог ему и Остерину. Так что в Москве Орлов так ни разу и не позвонил Макарову, не говоря уж о том, чтобы зайти. Но они все-таки встретились, да только встреча эта была печальной.

В июне 91-го года, в пятницу, в приемной генерала армии Макарова появился вернувшийся из длительной командировки Остерин и с удивлением увидел за столом адъютанта совершенно незнакомого капитана, который, встретив его недоуменный взгляд, вскочил, вытянувшись в струнку, и, источая служебное рвение, отрапортовал:

– Товарищ генерал-полковник! Докладываю! Майор Гаврилов находится в госпитале, и я его временно замещаю. Доложил капитан Соснин.

– Ясно! – кивнул Остерин и, показав глазами на дверь, велел: – Доложи!

Капитан тут же снял трубку и четко произнес:

– Товарищ генерал армии! К вам генерал-полковник Остерин! – потом, положив трубку, сообщил: – Товарищ генерал армии ждет вас! – и открыл перед Остериным дверь.

Вот уж чего Остерин начисто не переносил, так это подхалимажа и лизоблюдства, так что он брезгливо поморщился, вошел в кабинет, прикрыл за собой дверь и, начав, было, привычно:

– Товарищ генерал армии… – осекся.

И было от чего: мало того, что сам хозяин кабинета был в рубашке с закатанными рукавами и расстегнутым воротом, а галстук, вообще, болтался на зажиме, чего в служебной остановке не позволял себе никогда, так он еще и сидел на ковре на полу, обложенный со всех сторон кипами бумаг, в которых активно копался, а все телефоны стояли рядом с ним на полу.

– Привет, Митрич! – отозвался он с пола радостным голосом и шутливо предложил: – Садись на турецкую мебель!

– Что случилось, Михалыч? – настороженно спросил Остерин.

– Радость большая случилась! – охотно ответил Макаров. – На преподавательскую работу меня переводят! Вот, дела к передаче готовлю! Да только ни на одном столе их разложить толком не получилось, вот я пол к этому делу и приспособил.

– Как на преподавательскую? – обалдело спросил Остерин.

Но тут он внимательно пригляделся к своему другу и увидел, что, несмотря на веселый и радостный тон, глаза у того были серьезные и даже злые. Мгновенно сориентировавшись, он вопросительно посмотрел на Макарова и тот, увидев, что он все понял, удовлетворенно кивнул и продолжил все тем же немного даже шутливым тоном:

– А вот так на преподавательскую! Представляешь, какая я у меня теперь жизнь начнется? Красота сплошная, а не жизнь! Никаких тебе командировок! Отпуск исключительно летом! Буду каждый год в санатории ездить и застарелые болячки лечить!

– Какие застарелые, Михалыч?! – в тон ему отозвался Остерин. – Ты же всего на год старше меня! Тебе же осенью всего пятьдесят четыре стукнет! Рано тебе еще по санаториям в грязи отлеживаться!

– Ладно! Уговорил! – рассмеялся Макаров. – Погожу с санаториями. Тогда я на рыбалку буду ездить! Представляешь? На утренней зорьке, с удочкой, с бутылочкой чего-нибудь задушевного…

– Комаров кормить! – мечтательно продолжил Остерин.

– Нет, Митрич! Ты мне настроение все равно не испортишь! Ну, пусть не рыбалкой я займусь, так грибником заделаюсь! – весело сказал Макаров. – Куплю себе машину, сам за руль сяду и буду ездить по всяким заповедным местам. А то уже забыл, на какую педаль и нажимать-то когда надо! Привык на заднем сидении барствовать! Вот ты мне скажи, когда ты сам последний раз машину водил?

– Да не помню уже, – внимательно глядя на друге, отозвался Остерин.

– Вот то-то же! – удовлетворенно заявил Макаров. – Да ты хоть машину-то свою первую помнишь?

– «Москвич» был раздолбанный, – беспечно отозвался Остерин, настороженно глядя на друга..

– Раздолбанный! Сам ты хозяин раздолбанный был! – тут его глаза чуть сузились, а лицо напряглось, и Остерин понял, что сейчас и будет сказано именно то, ради чего весь этот разговор и затевался. – Машина любовь да ласку любит! А вот я свой «Запорожец» горбатенький холил и лелеял. Хоть и учились мы с тобой в то время в академии, хоть и дел было невпроворот, а я все равно пару часов выкрою и к нему в гараж: помыть, пропылесосить, отполировать… Эх, славное было время! – вздохнул Макаров и посмотрел на большие напольные часы – было десять часов восемнадцать минут утра – а потом подмигнул Остерину.

– Так мы тогда с тобой молодые были, а в молодости любое время – славное! – ответил Остерин и кивнул, давая знать, что все понял. – Михалыч! Я, между прочим, только что с самолета, ты у меня отчет о командировке сейчас примешь или в понедельник, когда с этими делами разберешься?

– А в понедельник ты, друг милый, с отчетом уже к новому начальству пойдешь.

– И кто же это?

– Генерал-лейтенант Назаров Сергей Сергеевич, – внимательно глядя ему в глаза, сказал Макаров.

– Так, может, я к нему сейчас зайду?

– А он уже неделю, как уехал хозяйство свое новое осматривать. К понедельнику как раз и должен вернуться. Тут и я ему свои бумаги передам, и ты отчитаешься.

– Да-а-а… Закопался ты в бумаги так, что тебя и не видно. Много барахла у тебя скопилось. Ты же, скопидом, никогда ни одну бумажку не выбрасывал, вот и мучайся теперь

– Ты думаешь, мне самому хочется со старыми документами, которые никому по большому счету уже и не нужны-то, возиться? – сварливо отозвался Макаров.

– Ну и не возись! Разложи все обратно по папкам и дело с концом! Ты, как я помню, в свое время рассказывал, что именно в таком состоянии дела принял, а потом ночами над ними сидел и разбирал, что к чему.

– Вот потому-то и не хочу, чтобы меня кто-то костерил, как я своего предшественника. Да ты не смотри, что здесь все навалено. У меня тут свой порядок, да и осталось-то мне только бумаги по папкам разложить и все. Сегодня к вечеру все и закончу. Только вот пообедать съезжу. А ты иди отдыхай, раз только что с самолете. А в понедельник и увидимся, когда я отвальную устрою.

– Ну, тогда я пошел. До понедельника, Михалыч! – попрощался Остерин.

– До понедельника, Митрич! – отозвался Макаров, возвращаясь к бумагам.

В двенадцать часов восемнадцать минут Остерин, в затрапезной одежде обыкновенного дачника, подошел к хорошо и давно знакомым ему воротам гаража, где когда-то давно Макаров держал свой «Запорожец» и где сам Остерин неоднократно сиживал, спасаясь от ненавистной жены, и чуть слышно постучал. Дверь тут же открылась, и одетый в штатское Макаров впустил его внутрь, спросив:

– Хвоста за собой не привел?

– Проверялся! Все чисто! Но что все это значит, Михалыч? – спросил Остерин, садясь на перевернутое ведро.

– Многое! Очень многое! – значительно сказал Макаров, присаживаясь рядом с ним на канистру, и спросил: – Ты слышал о том, что у «соседей» творится?