Текст книги "Крест поэта"

В ресторане со мной оказывался рядом поэт Юрий Понкратов. Пил он водку, опрокидывая рюмку, вбрасывая ее сразу до капли, до сухого блеска дна: такова жажда поддать в нем кипела. Он, решительно набухая градусами, журил меня, виляя и лупоглазясь: «Ну, Рубцов, ну, русский, ну, а ты защищаешь, манюсенького, вологодского, ну?» Соглашался он с Яковлевым, Севруком, Беляевым, а позже Зимянина обожал животом, потрохами чувствовал, как верная баба – мужа…

Кого ценил Понкратов? Ценил Асеева, Грибачева, отменно – свои стихи. Ценил в стихах марксизм. Насасываясь водки, багрел, отдувался и нежно, нежно, как ребенок, прислонялся, этак символически, к мраморному марксизму. Трезвел около него. Хлебал его. Умывался им. Разговаривал с ним, как музыкант с мелодией, как лесник с кедром, как ветврач с конем.

Трезвый, рыхлел, делал вид – неудобно ему. Но на самом деле – цинизм выпирал из него еще Оголтелее и еще марксистее. Готовить сборник Николая Рубцова он всячески мешал мне и молодым сотрудникам «Современника». То ярило его бесталанное одиночество, то пугала хмельная радость, то выматывала из него последние жилы городская кастратная зависть – к лугу, к цветку, к дождю, к тому, чем свежа и утолительна поэзия Рубцова.

Сейчас Александр Николаевич Яковлев милосердствует, а в те грозные годы он – снимал, смахивал, выбрасывал. Главного редактора «Молодой гвардии» дунули – перелетел в журнал «Вокруг света», не успев опомниться, побриться… За каждым из нас, кто провел несколько лет в редакции «Молодой гвардии», устанавливалась негласная «биография» – шовинист, русофил. И – конец карьере, конец – покою, конец – призванию.

До окончательного оседания в Домодедово и в Москве, после Высших литературных курсов, я уехал в Саратов и вел поэтическую редакцию нового журнала «Волга». Естественно, стихи Николая Рубцова появились на страницах журнала. Появилась, со временем, и рецензия на его книгу «Звезда полей»…

Теперь многие охотно пишут о Рубцове. Многие – по праву и по убеждению. Но есть и такие, кто мог бы написать о нем тогда, когда его не печатали, когда о нем говорили. Есть. Корить их мы не должны. За что их корить? Но забывать это тоже нам не положено.

* * *

Да, теперь и Николай Рубцов «на том берегу», и, если прищуриться, увидишь: Александр Пушкин, Михаил Лермонтов, Федор Тютчев, Николай Некрасов, Александр Блок, в элегантных фраках, мундирах, шляпах, с тросточками… Прохаживаются по берегу. За ними – Маяковский, то в желтой кофте, то в шляпе. За ними – Есенин, то в шляпе, то в косоворотке…

А Рубцов? Рубцов, еще вихрастый, с расширенными зрачками, скачет по опустелым весям России, скачет, взрослеет, думает, принимает, сомневается, благодарит:

Спасибо, скромный русский огонек,

За то, что в предчувствии тревожном

Горишь для тех, кто в поле бездорожном

От всех друзей отчаянно далек,

За то, что, с доброй верою дружа,

Среди тревог великих и разбоя

Горишь, горишь, как добрая душа,

Горишь во мгле – и нет тебе покоя.

Мы озлобились. Вкатились на «отремонтированных тачанках» на писательские пленумы и съезды. После переклички сторон – длинная и нудная их перестрелка взаимными недомогательными претензиями на истину… Мы завязли в тине, в рутине, в песке аралов и в гари чернобылей. Ссоримся. Делимся. Негодуем.

А стране нужна умная и четкая работа. Нужны крепкие, честные люди. Нужны дисциплинированные сталевары. Нужны аккуратные пахари. Нужны инженеры, лелеющие в планах перспективу. Нужны масштабные руководители, люто ненавидящие презаядлых трибунников, митинговую трепотню.

Поэт, закомплексованный только на тоске, – погибнет. Поэт, закомплексованный только на «счастье», – погибнет. Поэту нужна огромная страна, охватная жизнь, где всякому существу —место… Место – всякому непримитивному чувству.

В Рубцове звенела щедрая «амплитуда» колебания его душевного состояния. От тоски и непроглядной мглы она двигалась к светлому тону, склонялась к веселости, к иронии, к юмору. И «тот берег», и «этот берег», берега человеческой обыденности, поддерживали поэта.

Сочетание в слове и в чувстве, в образе и повествовании реального и сказочного, грустного и радостного, завидное умение владеть гаммой смены ощущений, сторонней улетучивающейся их туманностью – признак большого таланта. Уверен, потвори Николай Рубцов еще пять, десять лет – мы получили бы поэмы, получили бы прозу. Подтверждение тому – балладно-эпическая «походка» некоторых его стихотворений, блестяще исполненные им диалоги, свободное течение сюжетных линий.

Вологодчина, северное русское откровение породили и вырастили поэта. Он явился вовремя, без опозданий. Явился, услышав: России нужен врачующий есенинский голос, голос иного поколения, иного прозрения. Но Рубцов, как Есенин, неотторжим сутью своей от природы России, от ее нрава и песни:

Привет, Россия – родина моя!

Как под твоей мне радостно листвою!

И пенья нет, но ясно слышу я

Незримых певчих пенье хоровое…

Как будто ветер гнал меня по ней,

По всей земле – по селам и столицам!

Я сильный был, но ветер был сильней,

И я нище не мог остановиться.

Я сильным был, предупреждает поэт. Сильным он явился в этот жестокий мир. Сильный голос принес он России.

Николай Рубцов помыкался по морям и океанам, настоящим и житейским, поскитался по кораблям и заводам. Искал себе уголок, судьбу искал:

В жарком тумане дня

Сонный встряхнем фиорд!

– Эй, капитан! Меня

Первым прими на борт!

Плыть, плыть, плыть

Мимо могильных плит,

Мимо церковных рам,

Мимо семейных драм…

Скучные мысли – прочь!

Думать и думать – лень!

Звезды на небе – ночь!

Солнце на небе – день!

Конечно, некрасовская деревня, некрасовская русская совесть стонет и стонет в русском Рубцове.

У Некрасова:

Иду на шелест нивы золотой.

Печальные убогие равнины!

Недавние и страшные картины,

Стесняя грудь, проходят предо мной.

Конечно, есенинская русская струна запределья, словно – из досотворения мира, словно – из скифского доязычества, способного слиться с вечным и грозным вселенским пространством, космосом необъятным, да, да, она, есенинская струна, разгадывая и проникая в тайны звезднотекучие, звучит:

И в голове моей проходят роем думы:

Что родина?

Ужели это сны?

Ведь я почти для всех здесь пилигрим угрюмый

Бог весть с какой далекой стороны.

Или:

Я нежно болен воспоминаньем детства,

Апрельских вечеров мне снится хмарь и сырь,

Как будто бы на корточки погреться

Присел наш клен перед костром зари.

Есенин – теплая стежка в июле. Есенин – дорога, знакомая и милая с детства. Есенин – русская изба с шепчущей божницей. Есенин – русский —облик Земли, вздох русский за краями Вселенной, русская синева, оберегающая нас, поэтов, от засухи души, от рыжего стального песка Гоби, шумящего надо всеми погибшими ручьями, реками и морями…

У Николая Рубцова есенинская лампада таланта светила в сердце и верностью звала его к русской выси.

Заря в разгаре —

как она прекрасна!

Да, в тяжелые минуты я мысленно утверждаю: Александр Пушкин, Михаил Лермонтов, Велимир Хлебников, Александр Блок, Сергей Есенин, Владимир Маяковский, Алексей Ганин, Сергей Клычков, Николай Клюев, Павел Васильев, Борис Корнилов, Дмитрий Кедрин, Павел Шубин, Борис Ручьев, Алексей Недогонов последовательно и вроде похоже погибли.

Но тут не смерть похожа на смерть у них, а у нас, у нас в России милой – одна и та же чертова мельница перемалывает русские кости русских поэтов, глуша и кромсая, в пыль растирая русское национальное слово, боясь и пугаясь: вдруг это слово достучится до гнева русского народа, а достучась – разбудит и обрушит его на хвостатое саранчовое племя дьяволов, умерщвляющих нашу Родину, ее траву зеленую, ее перещелки соловьиные…

Николай Рубцов, Вячеслав Богданов, Дмитрий Блынский, Павел Мелёхин, Иван Харабаров – где они?..

Спокойно и неколебимо говорю: «Никто из них не спился, никто!» Отравил их циничный яд «трибунальных троек», кровавый запах каменных камер Соловков и ржавая ледяная смерть проволочных зон Колымы: расстрельный ветер, прорубивший траурные просеки в русском народе, воет и воет над нами. А ветры войн?

Эх, Русь, Россия!

Что звону мало?

Что загрустила?

Что задремала?

Давай пожелаем

Всем доброй ночи!

Давай погуляем!

Давай похохочем!

Прав Рубцов: нахохотались – как наплакались. И наплакались – как нахохотались. Россия!.. Россия!..

«Женщины, как мне кажется, – сожалеет рязанец Борис Шишаев, – ни на каплю не понимали Николая. Они пели ему дифирамбы, с ласковой жалостью крутились вокруг, но, когда он тянулся к ним всей душой, они пугались и отталкивали его. Во всяком случае те, которых я видел рядом с ним. Николай злился на это непонимание и терял равновесие».

Не спорю. Но, думаю, Рубцова больше злил и печалил общий «климат» семьи. На сто свадеб – восемьдесят разводов: такова, кое-где, статистика уже и тех лет. Семью мы разучились беречь. Детей мы разучились рожать. А без детей – жена вольная, муж – еще вольнее!

Получив как-то от Рубцова бандероль, я обнаружил чужие стихи. Но объяснила его записка: «Валь, напечатай пару штук, она добрая баба!» Она поспособствовала ему умереть…

* * *

Не какие-то московские случайные кружки и дворики, а материнская земля, отчий край, школа, детдом воспитали поэта. Литературный институт помог ему осмотреться в самом себе и в сверстниках, братьях Валентине и Эрнесте Сафоновых, Эдуарде Крылове, Владилене Машковцеве, Борисе Укачине, Юрии Кузнецове, Николае Буханцове, помог ему увидеть настоящее в слове, в творчестве.

Село Никольское, Вологодчина, Александр Яшин, Сергей Викулов, Василий Белов, Александр Романов, Виктор Коротаев и многие, многие, близкие ему по духу и боли писатели не дали пропасть совести и таланту Рубцова. И сам он успел сказать…

Обычный человек чует беду и смерть, а такой, как Николай Рубцов, несколько раз «явно» «переживает», «перечувствовывает» их мощным галактическим воображением, и не зря гибель крупного поэта – всегда «результат» его предреканий, не зря.

Трагическая кончина нескольких сверстников Рубцова была обусловлена их «предчувствиями», даже не покорными согласиями жертв со своими «предчувствиями», как некоторые формулируют, а была она обусловлена несправедливым, исковерканным, искореженным ходом жизни, обиранием трудящегося, забвением его традиций, традиций народа, опустошением человеческого обитания.

Возможно ли беспечно расти и развиваться ребенку, юноше, парню там, где на каждой версте братская могила, где на каждой разоренной и уничтоженной хуторской улице кирпично-мраморный столбик – список убитых войной соседей, как правило, почти все мужчины – убитые.

В такой «мирной» атмосфере рос и развивался неподкупный поэт, сын измученной России.

Николай Рубцов родился 3 января 1936 года, но не в селе Никольском, как сообщает Сергей Викулов, а в поселке Емецк Архангельской области. Осиротев, попал в детдом при селе Никольском на Вологодчине. Вологодчина выкормила мальца, подняла поэта. Вологда хоронила его. Вологда поставила ему памятник. Николай Михайлович Рубцов прожил немного – тридцать пять лет, 19 января 1971 года его не стало.

Помню, перед отъездом в Вологду он заглянул ко мне в журнал «Молодая гвардия». Туда-сюда – пора и прощаться. Обнялись. Сухой, жилистый, он настолько показался мне «невесомым», что я осторожно спросил:

– Здоровье ничего?

– Ничего, устал я. Обещают квартиру. Женюсь.

– Ты такой легкий, Коля, как лист.

– А я лист и есть… Ты хороший друг у меня. Валя, ты, как Егор Исаев, никогда обратно не принимаешь от меня долги!..

Мы засмеялись. Какие долги? Несчастные рубли. Рубцов ушел. Осень. На тротуарах стаями шевелились и двигались тополиные листья. Чуть влажные, они серебрились и, подхваченные набегающим ветром, кружились, уносились, мелькали. Гонимые души…

Сколько их, зеленых и упругих, отгрепетало в майских ливнях, отколыхалось в июльских грозах? А теперь они опали, чуть помрачнели и улетают далеко-далеко, улетают от родных корней и улиц. Кто их сосчитает? Кто их задержит?

Электричка моя, как будильник, постукивала по рельсам. Я возвращался из Москвы в Домодедово, размышляя о скитаниях русских поэтов. Нигде им не припасено покоя. Рубцов надеется получить квартиру в Вологде. Я, с семьей, мыкаюсь в полуподвальной – Домодедовской, тратя на поездки около четырех часов…

Электричка стучит. Яркий осенний свет падает на поля и холмы. Грустные ивы склоняются над воскресшими ручейками. Пламенеет и серебрится Пахра. И стаи золотисто-серебряных листьев стучатся в окно, стучатся в окно вагона.

Вот еще совсем-совсем свежий, наверно, еще тугой-тугой и теплый, прижался щекой к стеклу, приник, задержался, перевернулся, сверкнул и канул в бездну света, в бездну рокота, в бездну простора, в серебряный, инестый туман сумерек. Гонимая душа. И не о ней ли:

Я буду скакать по холмам задремавшей отчизны,

Неведомый сын удивительных вольных племен!

Как прежде скакали на голос удачи капризной,

Я буду скакать по следам миновавших времен…

Зимний, морозный день. Жуткий звонок из Вологды. Виктор Коротаев, задыхаясь и плача, пытается выговорить:

– Коля по-гиб, Рубцов по-гиб!..

1989—1990

КРОВЬ СЛОВА

Оно родилось в природе и вышло в мир из природы – наше родное слово. Все, все запечатлено в нем – от первого трепета полуночной звезды до последнего грохота великой битвы. Потому гнев и доброта, радость и печаль уживаются в единой, умной и зоркой исповеди Татьяны Глушковой:

Но когда бы пройти этот путь

наказали мне снова и снова,

никуда б не желала свернуть

от спаленного дома родного.

Сколько же вынесли оголтелых натисков и критических погромов те прозаики и поэты, которые двадцать и тридцать лет назад отстаивали от «бездушных роботов» дедовскую тропинку в луга, к роднику, к речке, к озеру? А уж если бежала эта тропинка мимо разрушенного храма и по ней, дедовской тропинке, шел нормальный человек, покачав горестно головой у вывороченных колонн, то, как правило, – «темный», «деревенщина», а в худшем случае – «шовинист», а в более тревожном – «черносотенец», тоскующий о монархии, не желающий понимать «интернационального братства», как будто интернационализм – разрушение красоты и благородной исторической памяти.

Конечно, грустные мысли. И – старые мысли. Посмотрите журналы «Москва», «Наш современник», «Молодая гвардия», «Волга», «Огонек» за шестидесятые и семидесятые годы, там вы найдете то, о чем ныне мы открыто говорим на писательских пленумах и съездах… Родная природа. Родное слово. Родина. Только из этих пространств земли и памяти родится поэт, вырастает поэт:

Какая щедрая земля!

Какая дивная погода!

Под высотою небосвода

звенят, как в детстве, тополя!

Мне кажется, из тех обычных пространств, упомянутых мною, пришла в поэзию и Татьяна Глушкова. Соединенная всеми струнами души с привычным миром семейной истории и вечным миром природы, поэтесса не вольна отсечь себя от времени, от народа, от стихии жизни, и ее слово – болевое и безоглядно искреннее, нет в ней никакой «дипломатической» примеси, банальной изворотливости, умения обходить острые ситуации:

Видно, так по роду и от века

начерталось – и не зачеркнешь!

Одичалая боль человека

вызревает, как зимняя дрожь.

Или такое, знакомо-забытое, наше, твое, твое:

А вот и яблочный медовый Спас

под парусами сводов деревянных.

И даже нищий держит про запас

две груши иль два яблока румяных.

Струятся свечи. И горячих ос

в церквушке душной грозное круженье.

А бабий хор высок и трехголос,

и клонит в сон ликующее пенье.

Сейчас мы прямо сожалеем: мол, не удалось нам воспитать нового человека, мол, бередят нас иные «волосатые кучки» молодых циников, бросаются нам в глаза «зрелые группы» спекулянтов-обдирал, ворья, тревожат нас хамеющие попрошайки с чужих ломящихся столов, позорят диссидентствующие политиканы…

Но отчего так засорилась река оптимизма? Теперь мы как бы возвращаемся в ученики к тем, кто не разрушил свои нравственно-гражданственные устои, кто сберег уважение и свет к себе, к другому – к собственному и к чужому очагу. И разве изменилась роль и значение мужчины и женщины под охранной крышей семьи, померк «маячок» сказки, песни, улыбки? Не изменилась их роль, а усилилась внутри ищущего равновесия и стабильности народа.

И зря сокрушается Илья Смирнов в пресс-бюллетене «Дома кино», за май 1989 года, на стр. 8: «Среди путей, открывшихся ныне перед русским народом, есть и тот, что я условно называю „иранским“: отгородиться от окружающего мира стеной ненависти и предрассудков. К сожалению, апологеты этого пути не лишены шансов на успех: в критические периоды темные, малокультурные слои народа, напуганные вторжением в их жизнь непонятной, а потому враждебной цивилизации, бывают склонны искать спасения в своей „исконной“ отсталости». Он – мировой мыслитель, политик? Условно называет… Прорицатель!..

Кто ж он – Илья Смирнов? И Смирнов ли? Почему в нас «размножается» заразный паразит – видеть себя умнее и цивилизованнее того народа, что поит тебя и кормит? Философия иждивенца, преуспевающего ограниченного «джинсовика». Человек, утратя под ногами тропку, ища ее и вновь обретая ее, стремится на голос любимой, на голос матери, отца, стремится к незыблемому и дорогому, давшему тебе суть.

Творческая работа Татьяны Глушковой – работа большая, много тут печали, отваги, терпения:

Лишь та фигурка вся освещена —

тот пастушонок, с грустною козою

на колышке, – над сталью полотна,

на сизом небе – как перед грозою.

Не будем распространенно, до банальности, исповедоваться о понятиях известных, почитаемых еще у скифов: Родина, предки, могилы, слава, тоска по природе, боязнь потерять уважение близких. Поэтесса тут, как сейчас любят говорить «чугунные авангардисты», – старообрядчески наивна, то колос привлечет ее внимание, то ветхий и обильный бабушкин огород всколыхнет в ней забытое, милое, то быстро бегущий поезд простучит ее душу, взлетят над горизонтом фашистские истребители, сеющие черное непроглядное зарево…

И это все – память, все – прошлое, все – Родина! От книги «Снежная гроза» веет уютом чувства, нравственной порядочностью, деликатностью слова сопереживания. Поэтесса ничего не упускает из «домашнего» мира детства, из того, что глубоко запало, залегло драгоценным и неизбывным в ее дорогу судьбы – во взрослость, в молодость, но вместе с мамой, отцом, братьями, сестрами, вместе с горькой русской степной полынью, вместе с бедою кровной земли, вместе с весною земли, со всем тем, что мучит, жжет, заставляет думать о завтрашнем.

* * *

А нашу надежду на завтрашний день никак нельзя отделить от благородной природы: мы ведь и вообразить самих себя не можем вне природы – обойтись ли нам без медленной Волги, без Байкала, без Днепра? В них – смысл нашей истории. В них – суть нашей старости. Чем сильнее обычный человек погружается ощущениями в железо, в технику, в стон самолетных турбин, в грохот колес, тем острее он слышит запах черемухи, пение иволги, шелест ветра. Особенно – ученый, занимающийся веществом: расщеплением атома, его убойными реакциями. Игорь Васильевич Курчатов, например, не мог без содрогания наблюдать, как под стальными лезвиями бульдозера захлебывается и замолкает горло родника. Деспотически заботясь о безопасности АЭС, он предчувствовал ротозейство, технологическую распущенность – трагический Чернобыль…

Любовь ко всему поющему, теплому, одухотворенному в природе не мешает человеку проникать в тайны земли и неба, в глубину морей и материков, не мешает человеку совершенствовать науку, нрав, а помогает. Человек, ненавидящий красоту и мудрую загадочность природы, ничего путевого не даст, кроме разрушения и злобы, любовь – удивление, нежность:

 
Но в эту ночь такая тишина
сгустилась на сердце,
                                     во рву,
                                               в саду глубоком,
как будто бы – последняя вина,
как будто бы последняя весна
летит во мгле, не узнанная Богом.
 

Чего же в этих строчках найдешь неприемлемого, неряшливого, зряшного, а тем более бесталанного? Находить плохое – тоже надо справедливо, уметь надо, не говоря уже о том, что хорошее находить надо «без камня за пазухой».

Татьяна Глушкова счастливо сочетает, пересыпает свою поэтическую речь украинскими словами, определениями, именами, а для русской речи такое – узорчатые разбеги:

И никому не скажем, что – родней:

российское медлительное слово

иль эта, что стрекочет, как ручей,

поющая и плачущая мова.

Прекрасно найдено «противопоставление» в движениях к единству – «поющая и плачущая мова». Прекрасно!

В книгах Татьяны Глушковой благодарные строки об Украине мы вместе с поэтессой принимаем и понимаем как добросердечие и красоту Украины, где, может быть, впервые, в солнечных далях, на просторах древних наших предков, родилось в душе поэтессы отзывное чувство, великий смысл, таящийся в имени – Родина.

Было бы лишне тут, в рядовой статье, закреплять за Татьяной Глушковой эпитеты «интернациональная», «дружественная», и т. д., поскольку стихи поэтессы легко и доверительно «касаются» многих наших краев, дорог и судеб.

Но и «не закреплять» опасно. Посыплются обвинения: «русофилы», «шовинисты», «враги перестройки», «фашисты»…

Едва-едва я задел «конструктора» перестройки, члена Политбюро ЦК КПСС тов. Яковлева А. Н. колючим замечанием за то, что он упрятал в «огромный канадский карман почти всю нашу прессу», как на меня обрушились «его» газеты и журналы. А «Московские новости» набросились с редким рвением: «Чем же так провинился Яковлев перед Сорокиным, что он, неверующий, вынужден обращаться аж к самому Господу Богу?» И давай наклеивать: «шовинизм», «лозунги», «церкви», «погромщиков из «Памяти» и «России», маленькой скромной газетки, давай «учить» работников ЦК КПСС, Дмитрия Барабашова и Бориса Волкова, бросивших по реплике в адрес члена Политбюро тов. Яковлева А. Н» давай долбить: «Молясь» в компании Сорокина», «изложили концепцию», «хотели того или не хотели», «я знал, что партком аппарата провел с ними беседу», «высказал свою точку зрения», – так Геннадий Жаворонков демонстрирует «преданность» члену Политбюро, которого я «обидел»…

Да, холопству на Руси «прилежности» не занимать!.. Не занимать ему и бесстыдства. А что я сказал? Что я натворил? Вот что: «Господи, я коммунист, но если ты поможешь, чтобы сегодня вечером Александр Николаевич Яковлев, член Политбюро ЦК КПСС, ушел в отставку, я до утра буду стоять на коленях!» Статья «Какому богу молится неверующий», напечатанная в «Московских новостях», в «Огоньке», у Коротича? Коротич сидит в «огромном канадском кармане» Яковлева. Да один ли сидит там Коротич?

Подумаешь, вздохнешь среди отобранных у России газет и журналов и начнешь снова молить Бога, но уже втроем, с честными людьми вместе…

В «канадском кармане» Яковлева уместились десятки, сотни статей, сочиненных ревнивыми «защитниками», позорящими русский авторитет и русскую душу, «защитниками», низвергающими «по команде отца печати» лохани брани и помоев на честных русских писателей-патриотов. У «дальновидных защитников» и определение – «патриот» вызывает космополитическую рвоту: «предупредили их о возможности против них административной санкции», «Но, по правде говоря, в телефонных разговорах с ними я не почувствовал каких-либо изменений в их позиции», «Кому же они говорили искренне, мне или парткому?» Ничего себе, демократ! Допрос. Настоящий «гдляновский» допрос.

Подумаешь, вздохнешь, снова, среди отобранных у России газет и журналов, захваченных просионистами и сионистами, да уйдешь в природу, в думы поэтессы:

А слово, нами молвленное здесь,

единственную выбрало отчизну,

где все ему в укор – хула и честь

и пиршество, похожее на тризну.

…… … … … … … … … … … ……

где все ему в новинку, косогор,

овсяных нив сухое дуновенье

и старых мыслей влажное теченье;

что и в забвенье – вовсе не позор;

не на чужбине все-таки забвенье…

Геннадий Жаворонков, если он Геннадий Жаворонков, прав: сильных мира сего надо защищать – верноподданничество хорошо оплачивается и сейчас, в 1990 году. «Голос Америки», «Свобода», «Немецкая волна» беззлобнее Геннадия Жаворонкова – так не врут. Наши христопродавцы, работающие там, порядочнее. Геннадий Жаворонков в статье «Какому богу молится неверующий» рассказывает о смутном «заговоре редакторов», о правительстве России, «сформированном» в предбаннике, в семидесятых годах, рассказывает, ворча, видимо, он стоял за предбанником – не впустили. Стоял с мочалкой, с веником, слушал и стукнул… Иначе – как ему не знать?

Коротичу лучше. Коротич сидит в кармане. Высунется – плюнет на русских писателей. Посидит – высунется и плюнет. Побегает по кромке «огромного канадского кармана», помашет кулаком русским писателям, защитит в «Огоньке» Яковлева, хозяина, и опять пробежит по кромке «огромного канадского кармана».

В «Огоньке» (1990, март, №10, с. 19) в статье «Опасность справа» Павел Гутионтов рисует: как рабочего, испанца, просит еврейка скрыть ее дочку, еврейку, похожую на испанку, на случай погромов у нас, рисует, как ему украинка, «его читательница», жалуется, мол, у нее внук, на четверть еврей, что с ним будет, когда грянут 5 мая, нынешней весной, погромы? Павел Гутионтов рисует: как на митинге в Останкино «призывали громить евреев, соединялись ораторы с «фашистами» из «Памяти»…

Чушь Павлу Гутионтову – услада. Вранье – идея. Подсудное провокаторство – кормежка нервов, малая, а приятность.

Видеть в русской национальной заботе «русский фашизм» – уметь надо! Клеветать на отзывчивую душу русского народа – садизм, откровенное вымогательство ожесточения, подталкивания черных страстей толпы к мордобоям. Кликушество профессиональных негодяев издревле не находило в России, у русских и нерусских народов, приюта. Русский поймет провокатора – как провокатора. Нерусский поймет провокатора – как провокатора. Павел Гутионтов – Гутионтов ли?..

Слишком торопливо и напуганно скрипят перья провокаторов: спешат успеть выиграть время, выиграть покрупнее куш, спешат передать клевету мокрому закордонному базару, звенящему долларами.

Сегодня широко печатаются у нас «отторгнутые, забытые, обиженные», по тем или иным причинам покинувшие Родину писатели. Одни наказаны за свою честность. Другие – за бесчестье, такие есть, третьи – за легковерие: авось за рубежами будет легче, привольнее. Но среди всех есть – травленые, грубо запрещенные имена. Включение их в общую «рубрику» – примета замечательная: правда и талант не пропадут, не иссякнут в народе! А травит не народ, травят – проходимцы, прячущиеся за народ.

Но куда уехать Татьяне Глушковой, когда ее травят, оскорбляют, клевещут на ее творчество, клевещут на ее слово, куда? В Америку, в Израиль? Хотя кое-кому уехать – как покурить. Быть злым, придирчивым, неуступчивым, дотошно-мстительным, уехав за кордон, устроившись на какое-нибудь «теле-радио», в журнал или в газету, легко, раз ты уехал, порвал со всеми своими «недругами». А жить дома, работать дома, дышать домом, терпеть невзгоды дома, помогать дому, болеть за него – и получать упреки, угрозы, как должен получать кто-то чужой, вредный дому, негодный для дома, – трудно… А кто тренируется на травле патриотов? Не те ли, что вчера пособляли нынешним возвращенцам патриотов? Не те ли? Куда эта их «забота» ведет? Что они хотят добиться, эмиграции коренных людей, самых родных, верных, дорогих дому? Но такое у нас ведь было!..

Статьи и очерки Татьяны Глушковой о литературе, напечатанные в газетах и журналах, полемические рассуждения, собранные в ее книге «Традиция – совесть поэзии», не оскорбили никого. Она опирается на факты, на опыт жизни, на желание – найти общее, помогающее нам, каждому из нас, помогающее и ей рельефнее высветить полезное из собственной биографии, из увиденного, из прошлого и настоящего, означенного художником. Я не стал бы долго говорить о критически однобоком и настырно затянувшемся разносе творчества Татьяна Глушковой, если бы не понимал причину «солидарности вкуса» некоторых ее критиков…

* * *

Им и самому себе, отмечу, полезно вслух прочитать вот такие нежные и сдержанно-мудрые ее стихи:

Ни буковки о том – в горячем небе;

ни зернышка – по мартовской весне…

Но что ни поле – это весть о хлебе,

а что ни хлеб, то память о войне.

Так нет же… Мы еще, когда унижают поэтессу, мордасто осмеивают, молчим, позволяем чужеземному хамству хозяйничать на пороге своего дома… Привыкли к беззащитности? Разуверить в способности личной правоты давать сдачу?

Известный провокатор, рассылавший запечатанные угрозы от имени общества «Память», Норинский, носит православный крест под рубахой, а занят сионистскими делами. Вот диалог суда:

– Вы верующий?

– Да.

– Какую веру исповедуете?

– Я православный.

Так и Смирнов: может – Илья Смирнов, а кусают-то народ хищные зубы кобры…

Стараемся сгладить противоречия, накопившиеся за долгие десятки лет, стараемся несовместимое в литературном океане совместить, привести полярное к сносному однозобому терпению, к слепленному нашими скудными теоретиками групповому принципу: «сегодня те бьют, а завтра этих бьют»… Лукавство, хитрость, трусость не дадут желаемых результатов – затишья и благополучного сосуществования между болью народа и чужим нахрапистым окриком, не дадут.

А где нам защитить свое кредо: быть национально правдивыми и объективными? «Москва» заробеет – достается ей на бобы и без того, «Наш современник» – под непотухающим обстрелом счастливых «владельцев» основной части драчливой лит-прессы, а «Молодая гвардия» – ей надо чаще публиковать материалы о комсомольцах, о героике будней…

Да, «группа на группу, амбиция на амбицию», а мы тут – надо вступиться, надо разобраться! Глупость. Наивные люди. Мелочь, а мы серьезно огорчаемся, рвем сердца, кричим. О народе надо думать, о государстве, о планете, а не о себе, не о журнальной возне и лобовом натиске.

Но не «группа на группу, не амбиция на амбицию», а мы устали, русские, от культивируемых «свыше» или «извне», русофобии, русского одиночества, неукротимо подвергаясь зубоскальству, оскорбительному улюлюканию, оккупации заезжего жаргона на родном пороге, устали и заключили:

Не с Дону – с моря дует ветерок,

просыпем соль, заварим кипяток —

и ты уже не столько одинок,

читатель этих говорливых строк,

свидетель моего долготерпенья…

А может быть, так нам и надо? Мы, рожденные перед войною, поседели, дети наши сделались давно взрослыми, зрелыми гражданами, а все чего-то ждем, кого-то боимся, все не смеем конкретно назвать того, кто мешает нам дать честному голосу полную высоту и свободу. А кто мешает? Давайте посмотрим ему в глаза: чьи они, эти глаза, – сестры, матери, отца, брата, друга? Чьи? Что они в нас видят? Чего они от нас хотят?