Текст книги "Крест поэта"

Супруг Маши – со странностями. Выпив, обожал рассказывать, как он срезал головы гусям в сарае, с победой войдя в Венгрию: «Взмахну косой6 а гуси пригнутся, а я их и надуваю, сделаю нежный вид, они и вскинутся, а я раз —штук пятнадцать сразу, чик!..»

Можно догадываться: венгры не чаяли души в нем, – добрый и находчивый солдат Красной Армии! Рассказывая о срезании гусей, ему было уже за шестьдесят, а ей чуть за тридцать, дряхлый, под Брежнева, супруг ни с того, ни с сего начинал укатываться и взвизгивать: «Сижу я в Вешках в сортире, орлом сижу, и дремаю —лето, жара, хотя, утречком, ветерочек поддувает. Свобода. Широта, размах степной, воля! Мечтаю, куда спешить? Процесс идет нормально… И вдруг меня, понимаете, обе мои груши и сучок, в корень, в корень, и обе груши огнем тонким прожгло, струны вроде через них продернули и в таком напряжении законсервировали. Жжет, шары на лоб лезут, струны натягиваются, но пока не звенят…

Я вскочил со стульчака и, заорав, кинулся к забору, а у забора меня огонь сжал, крутанул и окончательно свалил. А брюки-то не застегнуты и на галошах болтаются, на ступнях, как путо на мерине. Потерял сознание и сам срезанным гусем ткнулся в лопухи. Очнулся – котенок поскребывает мои груши и сучок: «Мяу, мяу!..» Я хвать его за шиворот и – туда, где он за мои груши и сучок зацепился, не причиняй боль другим, хы-ы!..»

После этого супруг Маши переходил к Тегерану, к шаху Ирана: «Шах на аэродром – я пистолет под груши и сучок. Шах шаг – я шаг. Шах трусцой – я трусцой. Сработались… Шах в сортир – я в сортир, но за его груши и сучок блудный котенок не зацеплялся, туалет настоящий, из спецкирпича и спецкерамики художественной, а не из ерунды!»

Горбатый косился. Косой горбился. А Глухой немел. Супруг впадал в хмельной уклон: «Кто из вас, кобели, мою Марусю тягает за титьки, а?.. Ты, Горбатый? Ты, Косой? Ты, Глухой, кто, а?.. – Супруг нетрезво приближается к нейтральному оболдую, убийце, Вовке Долбышеву: – Ты тягаешь, тюремная харя?..»

Косой, Глухой и Горбатый злорадно оживлялись и перемигивались за столом у гостеприимной Марии Михайловны. День ее рождения – весело. Убийца, смуглый, азиатоскулый, в белой интеллигентной рубашке, затаивался между мною и Миколой, похожим на болотную жабу романистом, дрожал. А супруг медленно, медленно разрывал, с ворота, по ленточкам, на нем белую рубашку, пуская по ветру за окно: «– С-сука!..»

Маше хотелось покраснеть в такую неудобную минуту, но краска смущения замораживалась где-то внутри ее безгрешного организма, а раздраженный супруг орал: «Я те-е убью, удава!..» —Застолье истощалось. И мы возвращались из гостей.

Прозаик Микола, нанятый КПК, бледный и ошарашенный, приставал ко мне: «В-о-от бы мою с-стер-рву, как гусыню, с-ср-резать, и-и-и-!..» Прощаясь у Маши, я замечал возле себя блондинистую укающую куклу, гражданку. Она, ни звука не проронив, выдерживала гулянку, а потом приклеивалась ко мне и сопровождала, укая. Маша ненавистно пресекала подругу шипением обиженной гусыни, не тронутой лезвием косы, и властно целовала меня, пропустив супруга вперед, за Глухим, Косым и Горбатым.

Я радовался, что я не убил человека, что на мне не белая рубашка, что рвать ее на узкие ленточки супруг Марии не намеревается. На следующий день я терпел нотации от Ивана Ивановича Акулова:

«Дундук ты, дундук!.. Маше ты нравишься, а не, конечно, убийца, она же за своим идиотом оскудела, чует масленицу в тебе, а того болвана ее, кот и треплет за умершие подвески… Женись на Маше – соцгероем сделают тебя, дундука… Не хочешь, жену любишь? Правильно. Жени тогда на Маше Юру Адрианова. Тихоня? Канет, как тот котенок… Жени Суздалева на ней, этот их до икоты запугает всех, включая и убийцу, жени!..»

А на работу ко мне, всовываясь в косяки, заявлялся Микола, вытаращенно уточнял: «Н-на ком рвать мне р-р-убаху, н-на ком? У нее лю-ю-б-б-бовников, д-ю-ж-ж-жина!..»

– Рви на всех…

– За-р-рплата с-скромная… Н-не к-купить новых р-р-у-бах!..

А моя жена получала, на неделе, аккуратно запечатанную анонимку и замирала: «Ирина Александровна! Ваш муж в пятницу напился в доме у Соколовой. Пьяный и глупый, пристал к посторонней женщине с поцелуями. Соколова оттолкнула его от честной подруги, а он с поцелуями навалился на Соколову.

Скандал. Муж Соколовой, ревнивый и кадровый военный, дал вашему пощечину и вместе со своим другом Долбышевым и нами попытался выпихнуть хулигана из кухни. Ваш муж уперся, сами знаете, осел, опять скандал разгорелся.

Ваш муж снова поцеловал, улучив момент, Соколову. Соколова смутилась, а ее супруг влип в подозрительность и попытался в отместку вашему поцеловать собственную супругу, но ваш грубо нарушил равновесие, покачнул того и они оба облились лапшою. После чего супруг Маши разорвал на муже вашем белую рубаху, пришлось нам ночью купить ему новую…»

Жена моя, начитавшись «характеристики», принималась угрюмо разглядывать мою белую рубаху, которую я надевал несколько дней назад, а голубую, в которой был я у Соколовых, не замечала. Разглядывая мою невинную рубаху, жена соглашалась: «Да, рубашка не твоя, подменили, сволочи, та лучше, и нитка у той оригинальнее, подменили. А где наша?..»

– Что?..

– Наша рубашка где?..

В КПК такие кляузы не давали мне читать. С них снимали десятки копий, тиражировали, рассылали секретно, по обкомам и райкомам КПСС, выцеживая из них главное, суть, и вносили в общее «Дело», беря с меня подпись на документе, как положено следователям. Факт – есть факт, не увильнешь.

Надоел мне КПК и я сострил следователю:

Как будто

Из-под колпака,

Я вылез

Из-под КПК!..

Соколов заставил меня воспроизвести эту строфу и снял с нее несколько копий, заверил их печатью и предложил мне оставить «факсимиле» на них. Не шутил.

Брежнев, наградив Шолохова очередной соцгеройской звездою, решил открыть ему возле его родной кринички бронзовый бюст. Бравый и внушительный, бюст взлетел на постаменте-стеле. С него устремил пророческий партийный взгляд в будущее советский классик, до сих пор кое-кем завистливо обвиняемый в плагиате. Зависть – язва планетарная. Зависть – раковая опухоль.

Дряхлый, почти как его зять-дзержинец, или как генсек Брежнев, классик обошел бюст вокруг, ткнулся реденькими сединками в бронзовую грудь и зарыдал:

– Ах, какой я молодой-то был!..

– У!.. – поддержали Зимянин и Беляев, кремлевцы. Классик прослезился. Маша протянула ему платочек, предварительно прослезившись тоже. Но дряхлого зятя не было. Маша отметить очередную соцгеройскую звезду родителя приехала с очередным супругом, свежим и еще не очень принятым, частая замена.

Присутствующие из ЦК КПСС, даже КПК поздравили Машу, но того лисьенюхого следователя, родственника ее мужа, не оказалось: травмирован очередным разводом дочери классика? А мой капэковский прозаик, сексот, стоял среди Косого, Глухого и Горбатого – и-и-х, и аплодировали!

Эпик Микола, заикаясь от волнения, и слово якобы произнес необыкновенное: «Дорогие земляки советского классика, уважаемые товарищи из ЦК КПСС, уважаемые товарищи из КПК, КГБ, МВД и славной армии! Сестры и же-жен-ы-ы, х-ма-а!.. Бронзовый бюст – памятник не только гениальному человеку и его эпохе, но и памятник нам, верности нашей классику, ура!..»

Все вскрикнули « ура» и побежали за столы. Ели и пили до отвала, причем – и товарищи земляки, и товарищи из ЦК КПСС, КПК, МВД, КГБ и славной армии. Гуляли, как на Машиной кухне, нараспашку. Но рубах не рвали ни на ком. Воспитанные.

– Дундук ты, дундук!.. – трунил Акулов.

– Не пригласили меня погладить бюст?

– Ладить надо было не бюст, а иное, да пораньше, и ты бы, не сомневаюсь, в соцгерои вылез, вылезли же подтиралы в генералы? Эх, Валя, Валя!..

Да, в шутке озорного Ивана Ивановича есть доза истины, есть. Но не каждому ведь шпиону метить в соцгерои? Кто виноват? Евреи. Мы, русские, известно – ангелы.

А смех-то в чем? Блондинка, тогда оценив отрицательно висение Маши на мне, впилась поцелуями в супруга Маши: «Не нервничай, милый!..» А «милый» и опупел, давай нацеловывать. А блондинка, оказывается, нравится Глухому. Глухой подскочил к супругу Маши и ну рвать на нем белую рубашку. Косой и Горбатый – помогать.

Дряхлому супругу «инсценировка» выгодна: впервые за долгие годы мужчину в нем подозревают! Ощущать такое, видимо, ему приятно, не как бежать из дощатого сортира с болтающимся и мяукающим котенком. В общем – поддельный аттестат зрелости!..

Но я и сегодня хулиганю. Хулиганство мое – веселье:

А мы не понимаем разве,

Страшней, чем атомный удар —

Чубайс, Бурбулис, Махарадзе

И отшахраенный Гайдар.

Но мы и два, и три удара,

Четыре выдержим и пять,

Лишь нам сосватать за Гайдара

Попцова, этакую…

Ее никто уже не хочет,

А кто захочет – не смогет.

Вон Фридман-Козырев хохочет

И острова к японцам гнет.

Якунин Глеб, с крестом и в ризе,

Искал во время путча блох,

Его поймали на карнизе,

Вот так еврея треснул Бог.

А Ельцин закусил женьшенем

Стакан и гаркнул: «Мне везет!»

Давай его на Райке женим,

Пусть Мишка ваучер сосет.

Почетный фриц, интимник Папы,

Известный плут и господин!..

Зато у Ельцина два бабы

И тоже – ваучер один.

Ваучеры мы, ваучеры. Фуи. Терпим, а над нами измываются. Вскоре нашел меня звонком помощник Косыгина:

– Нельзя ли повысить в должности, назначить зав. редакцией, Соколову?..

– Она прогуливает месяцами, а потом отпуск творческий вымогает…

– Она писатель?..

– А кто ныне из деточек гениев не артист и не писатель?..

– Ясненько, ясненько, остерегайтесь наследников и наследниц!..

* * *

Комитет партийного контроля вытягивал из Солодина улики, что Сорокин занимается «переподготовкой» кадров Главлита, русифицирует их, а «Современник» активнее и шире создает по России националистическое течение, вовлекая в него русских литераторов, сколачивая «структуры» воздействия на ленинское социалистическое общество в целом.

И Шолохов нужен был КПК – громить нас, не успевших одепутатиться и огероиться, истаскаться на трибунах и на встречах с высшими чинами страны. КПК не трогал жрецов-грабителей, гнавших непрерывно свои собрания сочинений – Симонова, Михалкова, Нагибина, Чаковского, Полевого, Алексина, Кожевникова, Быкова, Данина, Гранина, Ананьева, Бакланова, Айтматова, не трогал сов-глашатаев – Рождественского, Евтушенко, Сулейменова, Вознесенского, не трогал и русских «патриотов», трусливо скулящих о России, но издающихся не реже «интернационалистов»… Бог с ними.

КПК громил нас, пытавшихся «просигналить» русским о погибели России, громил – становящихся на ноги в жизни и творчестве, громил нищих и свободных «за злоупотребление властью и стяжательство», прикрывая шумом о нас золотозобых воров и хапуг, показывающих КПК дулю, хохмящих над КПК личных приятелей и застольников Леонида Ильича Брежнева, преподносящих ему и его вассалам алмазные ожерелья и золотые клинки.

Защита «Современника» многими благородными писателями не принесла нам пользы, а лишь обострила к нам неприязнь одепутатенных и огероенных лакеев. Еще бы – иначе думаем и пишем, иначе держимся с КПК и ЦК КПСС.

И Микола, Коля Фасонов, подневольный. Квартиру ему посулили получше, поспособствовали с публикациями, приблизили к замкнутому кварталу ЦК КПСС, даже инструктор принял его и проговорил с ним около минуты о его романе. Микола бежал, скакал и радовался. Белка в колесе, как Мария Соколова: сучи лапками, сучи, а впереди – грех чёрный!..

Русских легко расколоть, запугать, купить, легко их натравить, «партию на партию», и они, русские, мы, русские, будем драться и грызться до скончания: нет нам равных в изобретении гадостей самим себе, мы – народ интересный, себе самому чужой.

Видя, как погибает моя любимая Россия, терзаясь ее скорбями и недугами, иногда я жалею: «Ну, зачем, зачем я русский, зачем я не могу забыть свою русскую мать, отца русского своего, зачем их молитвенные глаза в мои глядят и прожигают душу мою? Зачем я плачу у крестов и обелисков русских, попранных отечественными подлецами и расшатанных на корню?..»

Какой враг, какой предатель нас покачнул бы, если бы мы сами не качались и не предавали? Кто бы нас мог споить, если бы мы сами не заливали разум водкой? Кто бы у нас отобрал землю и свободу, если бы мы сами не отдали, кто? Силы такой нет, врагов таких нет. Есть наше, русское, предательство, воры и хапуги есть, иуды русскоязычные!..

Михаил Александрович Шолохов непревзойденный прозаик, мыслитель, ему ли до грязи дело? Значит, нашли «стёжку», ошушукали, исковеркали и осмеяли меня перед ним, а потом озлобили его на меня и, думаю, за него сочинили письма, телеграммы, требования, за него – пальцами карманников, совестью убийц, энергией бесов, обожающих русское несчастье: растоптанную национальную честь нашу, поверженную.

Я терпел, молчал, скрипел зубами, Но стоял и стоял, не бежать же мне за границу, не диссидентствовать? Или забыть, бросить курицу, утонувшую в подзолистой русской пыли, корову, привязанную к поломанному кривому штакетнику, бабушкин колодец, заплеванный негодяями и заросший лопухами посреди уничтоженной геноцидом русской деревни, – ну как забыть и бросить это?

Мы – смирные, мы – уступчивые, мы – прощающие, мы – не представляющие опасности для обнаглевшего хама, палача, хозяина, явившегося к нам за расстрельником и раскулачивателем, потому и не дрогнем, выстрадаем, вникнем в собственный разор и скинем возбужденных оккупантов, отупевших от нашей крови и нашей податливости, скинем и горницы после них проветрим!

С ленинских времен каждый новый вождь КПСС и всего прогрессивного человечества прикрывался перед своим народом, страной своей именами писателей и артистов, философов и ученых: шел к коммунизму, окруженный ими, но маненько впереди, правда, наиболее подтявкивающие вождю бежали почти рядом с ним.

Вспомните Женю Гангнуса: терся возле брюк толстого и влажного Хрущева, а сняли Хрущева – возле жирных бровей Брежнева, сняли Брежнева, похоронили, Евтушенко нащупал тайный ход, подземный, к скелетомощному Андропову, успев улыбнуться Черненко, трибун звенел тарелками у Михаила Горбачева на кухне. Обрусевший Демьян…

А в августовскую народную революцию, с лицом Ростроповича, поэт Евгений Евтушенко влез на «броневик» с речью, сзади Бориса Николаевича Ельцина, уникального ленинца сегодня… Вожди, генсеки не появлялись «голыми» на публике, их окружали алмазные, золотые, бриллиантовые творческие свиты, деятели культуры, пресмыкающиеся перед тронными страдальцами за свободу и радостную судьбу трудящихся.

Эти лирики, эти эпики, эти баталисты, приседающие подле генсеков и семенящие по их революционному следу, выли и воют длинно и противно, как осиротевшие ангинные суки, когда очередной вождь смещен или погребен, боятся: вдруг вместе с вождем снимут или похоронят их блага, их ордена, их бессовестные звания и авторитеты.

Мы устали наблюдать заикающееся заискивание, продажничество, подличание «ельцинских подданных», холуев от «искусства», доносящих на тех, кто не гнется в три погибели перед султаном, вчерашним первым секретарем МГК КПСС, кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС Борисом Николаевичем Ельциным, верным наследником кровавого правления Свердловых и юровских, испытавших на нас тюрьмы и жандармские изуверства, ни перед чем не останавливающихся прорабов, даже – перед избиением беззащитных первомайских демонстрантов на Ленинском проспекте, ни перед чем.

Кто не награждал Евгения Евтушенко медалями и орденами, залами, экранами, разве только Черненко – не успел? При ком Евтушенко не котировался, не выдвигался, не побеждал? Вспомните его депутатство, его выходы из ворот Спасской башни разоблачать в толпе обобранных и теснимых русских людей красно-коричневых, антисемитов, фашистов – иезуит.

А Черниченко? Напялить бы на Евгения Евтушенко и на Юрия Черниченко краснопогонные мундиры: кровь на плечах и по брюкам – лампасы, монгольские стрелы кровавые! Осташвили – к суду, Евсеева – к суду, Бегуна – к суду, а за что? За статьи и устные выступления против антирусского засилья, антирусского полицейского бреда? Назовите мне русского поэта, кто не внесен в список антисемитов, назовите. Не назовете.

Евтушенко, Черниченко, а за ними – Адамович. Заехал в Москву из Минска, утомившись воспитывать и травить Владимира Бегуна, заехал к русским и давай их загонять в антисемиты. Вот гость так гость, хозяина вытурит из квартиры и не моргнет.

Молчат, а ведь призывали судить нас. Молчат – разорили страну вместе с Горбачевым, Яковлевым, Шеварднадзе, Ельциным, Кравчуком, Шушкевичем, вместе с прихлебателями, бесчестными и неисправимыми. И удивляться ли присобачиванию имени Шолохова к капэковской своре и склоке? Шолохов – настоящий генерал. Верховным Советом СССР названный и утвержденный. Какие шавки повякивали возле гения – мне ли будет когда известно?

Эти-то интернационалисты-то, распахнутые и честнейшие-то, рвались в генералы, а их не пустили. Кишка тонка. Да и перегнули палку: уж очень судить русских патриотов требовали – обнаглели. А я вот, например, за любые их оскорбления не подам на них в суд. Лучший суд – сопротивление и прощение, суд временем.

А Шолохов – генерал, Шолохов – маршал, Шолохов – генералиссимус в литературе. Симонов перед ним дрожал, а Чаковский и Михалков робели в кабинет к нему постучаться. Лишь Гангнус, в молодости, пронырнул к нему, как на прием к Брежневу, ух и налим, скользит, извивается – до США дырку пробуравил и греется в центре калифорнийского пляжа на вывезенном уральском малахите, грустя о тельяавивской площади имени Евгения Евтушенко…

Александр Трифонович Твардовский пишет в биографии: мать его, догадавшись о желании сына стать поэтом, тихо плакала, слыша и зная – поэты вечно нищенствуют и с правителями дерутся. А мой отец, затравленный и дважды раскулаченный, серьезно меня уговаривал: «Учись, Валентин, учись на прокурора, да начнешь их, мерзавцев и воров, растлителей и палачей, выдергивать на скамью подсудимых, учись, убью, коли не выдержишь!..» Отец хватал гармошку и разводил мехи, запевая. Пел, а слезы душили его:

Когда б имел златые горы

И реки, полные вина,

Все отдал бы-ы-ы!..

Действительно, что он не отдал? Восемнадцатилетним попал в штаб Каширина на допрос – отказался сдать красным лошадь. Отец уже имел семью, пахал, сеял, молотил: кормил дом и двор свой. Забрав отца, красные прислонили его к дереву – расстреливать начали. А мать, беременная, на сносях, в сани – и стегать ту лошадь. Доскакала до леса. Кинулась в ноги солдатам – помиловали: троим жизнь вернули, отцу, матери и ребенку, еще не рожденному на белый свет. А собирались и мать кокнуть.

Но приволокли отца в штаб, к большевику Каширину. Приволокли и мать, а лошадь у них, на радостях, отобрали с упряжью. Сидит отец на скамейке в избе и кулаками глаза протирает – жив и побит не грубо, не прикладами. Сидит мать и тоже кулаками глаза протирает – довольна, отца спасла, хотя и лошади с упряжью лишилась. Зима устала от русской крови – тепло. За окнами избы снег, а в избе – лето: накурено и чабрецом пахнет. Это – двери постоянно хлопают и чабрец веет и веет, пучками связанный на чердаке.

– Фамилия? – Каширин заскрипел кожанкой.

– Сорокин!.. – А ты?..

– И я Сорокина!.. – наивно удивилась мать.

– Не успела родить еще, а уже Сорокина?.. – строго пошутил командир…

– Кто у вас отобрал коня?.. – побагровел Каширин.

– Не знаю…

– Ну?..

– И я не знаю…

– Запуганы?..

Командир поскрипел кожанкой и помощникам как гаркнет:

– Сорокиных нельзя обижать! Сорокины мед, хлеб, лес, коней на Урале поставляют, нельзя обижать! За Сорокиных я сам пристрелю, сам!.. – Могучий и ярый, он ударил по прочному деревенскому столу железной копытообразной ладонью, но стол, крякнув, не развалился, что и окончательно одобродушило командира: – Посадите их в сани и отправьте! – Повернулся к отцу: – Э, казак, раскис и разнюнился! – К матери повернулся: – Рожать-то тебе не даем, воюем, да?..

Мать поклонилась Каширину. Во дворе ждала их почетная сенсация: лошадь рысью тронула, кинулась и в момент поворота на тракт над папой и над мамой, низко над их головами, раздались три винтовочные выстрела, ранее предназначенные для трех жизней, трех смертей, а теперь салютующих безвинным русским пахарям и сеятелям…

Прокурор из меня не получился. А преступник – явный. Брежнев аж на Политбюро однажды обмолвился: «Сорокина мало наказали!» Мало. Надо кончать было со мной. Отца и мать отпустил Каширин, революционер настоящий, а эти, кремлевские хомяки, с бриллиантами за мешковатыми щеками, сына их сцапали за «неуплату» партвзносов и «поддельный» аттестат – академики. Выдающиеся теоретики марксизма-ленинизма, корифеи и вожди пролетариата, мартеновца изловили…

* * *

Жалеют ли Евтушенко и Черниченко, что они не генералы, я не знаю, но я жалею, что я не генерал, как, скажем, Шолохов, жалею, что я не маршал, как, скажем, Шапошников, бывший Главковерх армий СНГ: перевернул бы я грязный котел России и вытряхнул бы отравное «варево» в бездну! А прокурор – прокурор, разве он сможет справиться с мафиями и с бандитами, окопавшимися на должностях в государстве?

В гимнастерках и галифе, фуражках, шинелях и сапогах, под Сталина, щеголяли Тихонов и Фадеев, Шолохов и Эренбург, Закруткин и Полевой, Симонов и Твардовский. Если и не под Сталина – опять достойно: войну промаршировали за батальонами и полками. На военный атакующий лад и восстановительный ритм хозяйства пером журналиста нацеливали, партии, верные подручные, служили.

Бог сжалился над ними – прибрал их до позора, до катастрофы: когда полупьяная орава завихривала бумажный буран в зданиях ЦК КПСС, высовывая из бесконечных коридоров и выпирая на свежий воздух разлагающихся инструкторов и зам-завов. Завы и члены смылись загодя. Ужас – ни один коммунист не вступился за святую цитадель. А главный комиссар Москвы Прокофьев, первый секретарь МГК КПСС, из пионервожатых, бежал, не оглядываясь на горком, и ныне в партизанах: скрывается.

А наиглавнейший революционер, генсек Горбачев, разинет рот на экране и – шлеп, шлеп карломарксовыми губами: «Я за приоритет социализма, я за социалистический выбор!..» Приоритет он попутал с приватизацией, а выбор попутал с воровством, уведя целый табун домов, присвоив их, в Москве, как соску мамкину или комсомольский значок. Микола и Микола сексот. Разинет рот – жаба и жаба.

И мы хороши: в каждом из нас – жаба. Михаил Горбачев или Микола Фасонов – какая разница? Мы не уберегли великую страну, державу мирового класса, позволили уничтожить ее жабам. Губами жабьими сами ее и прошлепали, а сваливаем на кого-то.

Из-за усобицы ведь стало насилие

от земли Половецкой!

Прорабствующие половцы. Куда бы их дел Каширин? Но не Каширин их победил, а они победили Каширина.

Мы еще и еще возвратимся к десятилетиям, контролируемым когда-то ленинцами, возвратимся, ныне ошеломленные навалившейся на нас нищетою, более бесправной и более истребляющей нас, чем когда-то. Ее, как лавину с гор, обрушили на нас внуки и правнуки «интернационалистов», успокоившихся у Кремля…

С народом они воевали. С Россией воевали. С миром воевали. Да и между собою воевали. А Есенин восклицал:

Цветите, юные! И здоровейте телом!

У вас иная жизнь, у вас другой напев.

Надеялся на скорую уравновешенность быта, на скорый нормальный день. Но другого напева не получилось. Другой напев – короткий напев… Его перечеркнули молитвы и крики расстрелянных, его унесли на штыках атакующие солдаты. Его заглушили вздохи и рыдания матерей. Не получился другой напев.

Вчера – штурм Зимнего. Сегодня – штурм Дома Советов. В какой стране творится подобный произвол? Бэтээры в несколько рядов окружили Дом Советов. Прицелились. И гаркнули дула орудий. В каждое окно – снаряд. В каждую дверь – снаряд. Пламенеет и дымит беломраморный Дом Советов. С чем сравнить его? С Чернобылем? С крематорием?

А кто же расстрелял Дом Советов? Президент России Ельцин. Расстрелял депутатов, избаловавших его дополнительными, специальными, особыми, неотложными, чрезвычайными полномочиями. Выросший и возмужавший под пионерскими и комсомольскими и партсекретарскими начальниками, он, ленинец, да, да, он, и никто больше, он приказал уничтожить революцию революцией!..

Циники. Хвостатые бесы. Изобретают. Утверждают. Строят. Взрывают. И – снова призывают? Это – Бог не прощает им злодейств их. Бог не дает гарантии им на полезность их мероприятий и стихий, переворотов и потрясений. Не дает. Кровавят бесы нас и детей наших. Но и сами застревают в кровавом колесе робота-демократа, шагающего на безвинный народ с автоматом. А ответственность за кровавую вакханалию сиониствующее кодло перекладывает на русский народ, по-упырьи обслюнивая желчью его патриотов.

Оккупанты оглашают ягодовский талмуд:

«ПИСАТЕЛИ ТРЕБУЮТ ОТ ПРАВИТЕЛЬСТВА РЕШИТЕЛЬНЫХ ДЕЙСТВИЙ»

«Известия» получили текст обращения к согражданам большой группы известных литераторов. В нем говорится:

Нет ни желания, ни необходимости подробно комментировать то, что случилось в Москве 3 октября. Произошло то, что не могло не произойти из-за наших с вами беспечности и глупости, – фашисты взялись за оружие, пытаясь захватить власть. Слава Богу, армия и правоохранительные органы оказались с народом, не раскололись, не позволили перерасти кровавой авантюре в гибельную гражданскую войну, ну а если бы вдруг?.. Нам некого было бы винить, кроме самих себя. Мы «жалостливо» умоляли после августовского путча не «мстить», не «наказывать», не «запрещать», не «закрывать», не «заниматься поисками ведьм». Нам очень хотелось быть добрыми, великодушными, терпимыми. Добрыми… К кому? К убийцам? Терпимыми… К кому? К фашизму?

И «ведьмы», а вернее – красно-коричневые оборотни, наглея от безнаказанности, оклеивали на глазах милиции стены своими ядовитыми листками, грязно оскорбляя народ, государство, его законных руководителей, сладострастно объясняя, как именно они будут всех нас вешать… Что тут говорить?.. Хватит говорить… Пора научиться действовать… Эти тупые негодяи уважают только силу. Так не пора ли ее продемонстрировать нашей юной, но уже, как мы вновь с радостным удивлением убедились, достаточно окрепшей демократии?

Мы не призываем ни к мести, ни к жестокости, хотя скорбь о новых невинных жертвах и гнев к хладнокровным их палачам переполняют наши (как, наверно, и ваши) сердца. Но… хватит! Мы не можем позволить, чтобы судьба народа, судьба демократии и дальше зависела от воли кучки идеологических пройдох и политических авантюристов.

Мы должны на этот раз жестко потребовать от правительства и президента то, что они должны были (вместе с нами) сделать давно, но не сделали:

1. Все виды коммунистических и националистических партий, фронтов и объединений должны быть распущены указом президента.

2. Все незаконные, а тем более вооруженные объединения и группы должны быть выявлены и разогнаны (с привлечением к уголовной ответственности, когда к этому обязывает закон).

3. Законодательство, предусматривающее жесткие санкции за пропаганду фашизма, шовинизма, расовой ненависти, за призывы к насилию и жестокости, должно, наконец, заработать. Прокуроры, следователи и судьи, покровительствующие такого рода общественно опасным преступлениям, должны незамедлительно отстраняться от работы.

4. Органы печати, изо дня в день возбуждающие ненависть, призывающие к насилию и являющиеся, на наш взгляд, одним из главных организаторов и виновников происшедшей трагедии (и потенциальными виновниками множества будущих), такие, как «День», «Правда», «Советская Россия», «Литературная Россия» (а также телепрограмма «600 секунд»), и ряд других должны быть впредь до судебного разбирательства закрыты.

5. Деятельность органов советской власти, отказавшихся подчиняться законной власти России, должна быть приостановлена.

6. Мы все сообща должны не допустить, чтобы суд над организаторами и участниками кровавой драмы в Москве не стал похожим на тот позорный фарс, который именуют «судом над ГКЧП».

7. Признать нелегитимным не только Съезд народных депутатов, Верховный Совет, но и все образованные ими органы (в том числе и Конституционный Суд).

История еще раз предоставила нам шанс сделать широкий шаг к демократии и цивилизованности. Не упустим же такой шанс еще раз, как это было уже не однажды!

Алесь Адамович, Анатолий Ананьев, Артем Афиногенов, Белла Ахмадулина, Григорий Бакланов, Зорий Балаян, Татьяна Бек, Александр Борщаговский, Василь Быков, Борис Васильев, Александр Гельман, Даниил Гранин, Юрий Давыдов, Даниил Данин, Андрей Дементьев, Михаил Дудин, Александр Иванов, Эдмунд Иодковский, Римма Казакова, Сергей Каледин, Юрий Карякин, Яков Костюковский, Татьяна Кузовлева, Александр Кушнер, Юрий Левитанский, академик Д. С. Лихачев, Юрий Нагибин, Андрей Нуйкин, Булат Окуджава, Валентин Оскоцкий, Григорий Поженян, Анатолий Приставкин, Лев Разгон, Александр Рекемчук, Роберт Рождественский, Владимир Савельев, Василий Селюнин, Юрий Черниченко, Андрей Чернов, Мариэтта Чудакова, Михаил Чудаки, Виктор Астафьев.

«Известия», 5 октября 1993 г.

Под этим ягодовским заявлением две-три подписи русских, остальные – возмущение «элементов, к ядру не прикипевших», но, как их предшественники, в кожанках да с кобурою, хронически и последовательно раздражаемые аппетитом на русскую кровь, на русский уклад существования…

Призывал же Джек Алтаузен расстрелять нас, а Эдуард Багрицкий насиловать дуру Россию. Вера Инбер и Маргарита Алигер сквозь ближневосточные очки улавливали в Павле Васильеве, Борисе Корнилове и Борисе Ручьеве, русских поэтах, шовинизм и фашизм: их натренированные дамские подозрения кровавым букетом в известьевском заявлении заблагоухали. Как не стыдно академику Лихачеву? Как не стыдно белорусу Быкову? Василь Быков – иностранец, а заявляет и требует в чужой стране, как у себя на кухне. Таможенник…

Имя Виктора Астафьева – последнее в заявлении. Колебался? Вряд ли! Но если бы под заявлением не добились они имени Виктора Астафьева, их заявление было бы не менее стукаческим.

Вот где – национализм, вот где – шовинизм, вот где – фашизм, вот где – бешеная остервенелость пауков, натисковое сумасшествие вампиров! Как русскому человеку, русскому писателю остаться русским в России, оккупированной смершовцами, эсэсовцами?

Храни нас, Бог, от ненависти к чужому обиходу и укладу, к чужому бытию и чужой культуре. А за свой нрав и дом, за свою русскую судьбу нам ли не поспорить и, коли есть необходимость, нам ли не сразиться? Только Родина, только Россия – впереди, за нее ли умереть обидно? Я готов примириться с каждым, кто к доброте повернулся, но пусть иноземная зараза не лапает мою русскую беду!..