Текст книги "Крест поэта"

Нет, это – чужие глаза. Это – злые глаза. Это – не глаза сестры, не глаза матери, не глаза брата, не глаза отца, не глаза друга. Это – глаза недруга!

Он, недруг, учит нас языку, а сам не понимает его, а сам изголяется над ним, хотя им, нашим языком, зарабатывает себе на сладкую жизнь и респектабельную судьбу – не только у нас, но и за рубежами нашего Отечества.

Пора нам собраться. Пора нам поговорить о родном, близком сердцу, дорогом, неотторжимом, пора. Никто другой не придет к нам, не скажет нам ободряющее слово, не позовет нас к самозащите, никто. Мы – сами защита. Мы сами – надежда. Сами – завтрашний день.

В книге «Традиция – совесть поэзии» Татьяна Глушкова остается верной изначальной цельности и народности искусства, она считает: богатая духовная среда, из которой вырастает и формируется художник – свет таланта, сегодняшние и завтрашние возможности и обязательства художника… Но, ведя дискуссию, подтверждая или оспаривая мысли оппонентов по поводу того или иного произведения, того или иного авторитета, Татьяна Глушкова держит уровень интеллигентности, не допуская личного равнодушия, не прибегая к искажению чужого мнения.

Разве случаен такой широкий интерес к ее статьям, очеркам, посвященным нашей литературе, нашей истории? Проникновенность чувства, острота ума, знание предмета, особая аккуратность выражения того, что кажется ей нужным, по моим наблюдениям, и дали книге «Традиция – совесть поэзии» Татьяны Глушковой заметное, отличительное место в литературной полемике.

Но почему же такая резкая реакция на книгу «Традиция – совесть поэзии» у Бенедикта Сарнова? Он восклицает: «И в статье Глушковой, о которой нам еще рано забыть, все это предстает, быть может, особенно страшно, кроваво – потому что статья бьет не по общим проблемам и суммарным явлениям, когда даже инсинуацию можно – отчего бы и нет? – объявить концепцией («а я считаю…”), но потому, что действительно кровоточит. По людям».

Бьет по людям? Нет, не по людям, а по тому, что нам давно надоело в иных людях, бьет по «подделке» страстей, по чужеродности, по самоуверенности, по безнаказанности, по неряшливому покою: мол, мы и есть то, что вам надо, мы и творим то, чего от нас ждут миллионы! Бьет точно, а это – слишком свежо и простудно…

Ища приема и метода посильнее уколоть, унизить талант Татьяны Глушковой, С. Рассадин, Б. Сарнов, С. Чупрынин, да и многие другие критики, «ягоды одного поля», ловчат, хохмят, приписывая Татьяне Глушковой «учителей», которым она подражает: то – Евтушенко, то – Мориц, то – Ахмадулину, то есть кого Татьяна Глушкова не берет за образец, не видит и не провозглашает их творчество вершинами поэтического восхождения, тем более – русского.

Станислав Рассадин даже называет подобные «подражания» «хищениями» и требует «пресечь такие хищения»!.. Какие же? Пусть Рассадину спокойно спится. Из творений Беллы Ахмадулиной оказываются «хищения» весьма «подозрительными»:

…Ужели я от памяти вольна,

Ужели я от юности свободна,

когда иду тропой твоей болотной,

моя волоколамская страна…

Не приводя никакой ахмадулинской «классики», С. Рассадин утверждает: неотличимость, дескать, относительна, копия, дескать, заметно аляповата, стих, дескать, заметно лишен кружевной ахмадулинской прозрачности, и ежели, мол, тут возникает ощущение пародийности, то осуществленной, мол, не тонкой кисточкой Левитанского, а грубоватой кистью Александра Иванова…

Далее: «Вторичность, эклектика, эпигонство – они-то и есть эстетический диалог безвременья, его застойный стиль, обернутый глазами назад».

Вот как! Даже «обернутый глазами назад»?! Жестокость и ненависть помешали автору вовремя сдержаться, притормозить вырвавшееся на простор древнее негодование, циничный ветхозаветный яд. И «не тонкой кисточкой Левитанского, а грубоватой кистью Александра Иванова…”, – звучит комично. Красота-то какая: Левитанский, Иванов, Ахмадулина, Евтушенко, Рассадин, Сарнов, Чупрынин. Ну разве можно не подражать? Нет, не устоять Татьяне Глушковой – корифеи.

* * *

Отношение «солидарных вкусом» критиков к Татьяне Глушковой, это не просто – отношение, неприязнь к поэтессе Татьяне Глушковой, к ее словарю, ее вдохновению, ее миру, это – недружелюбие к нам, русским, к нашей российской действительности, к нашему русскому многострадальному достоинству, чуждоголосо попираемому ныне со страниц газет и журналов, радио и телевидения, в общем – тех точек средств массовой информации, где самонадеянно засели возмутители покоя, «террористы – литснайперы, глашатаи ненависти к русскому народу»…

Генрих Боровик, голубь мира, часто теряет голос от старания уличить русских в «русском фашизме», охрип сам от лжепророчеств, теперь натаскивает сына, тренирует его в «Огоньке» на стезе советско-американских контактов. Евгений Евтушенко «собачится» с «экстремистами» из «Памяти», а потом «доносит», что все народно-патриотическое движение «Память» – «фашистское движение», поскольку оно его шугануло от трибуны. Лезет, потрясая перед носом дежурного депутатским мандатом, на вечер «Нашего современника», звонит министру МВД, закатывает истерику. Ловит «фашистов» в Доме литераторов, «гапонит» по Москве, но ни одного «фашиста» так и не выловил из русских. Утомился – навалял бумагу прокурору…

Шумят о «русском фашизме» в «Известиях», «Московских новостях», «Советской культуре», «Юности», «Октябре», «Литературной газете», «Книжном обозрении», «Знамени», «Аргументах и фактах», а «русских фашистов» нет и нет. Кому-то скандал нужен, а «русских фашистов» нет. Кому-то в Израиль уехать пора, а «русских фашистов» нет. Кому-то еще безнаказаннее хочется усесться на русской шее, а «русских фашистов» нет.

Где они, «русские фашисты», где? Они – под свинцовыми приговорами Троцкого, Свердлова, Каменева, Пятакова, Бухарина, Сталина, Ягоды, Ежова, Берия, Ульрихта, Кагановича. Они – под палаческими указами «вождей» и политиканов. Они, «русские фашисты», лежат в коллективных могилах «врагов колхозной эры», они, «русские фашисты», лежат в колымских ледниках, добывши золото, которое еще и сегодня скупают по обедневшим ювелирным лоткам торговцы русской жизнью, изобличители «русских фашистов». Они, «русские фашисты», лежат в братских курганах – от Москвы и до Берлина. Сколько их лежит? Кто подсчитает? Разве мать подсчитает? Только мать – «русская фашистка», дотянувшая до восьмого десятка лет в разоренной, ограбленной и растоптанной налогами деревне…

Мать подсчитает. Мать. Одиночество ее русское все подсчитает. Нищета ее все подсчитает. Ведь не сиониствующие молодчики будут подсчитывать, не русские христопродавцы будут подсчитывать?

Этот русский анапест, что плачет во имя любви,

в темной шали крест-накрест, живет не в эпохе – в крови.

А эпоха ему не соперница и не жена:

ничего-то не ведает в лунах и струнах она!

Это я – заплуталась в разлатых совиных лесах,

в тех трехрядных, трехструнных заречных ночных голосах.

Все-то кличет меня за ворота сырая гармонь,

все горит на болоте приветный осенний огонь.

Все-то бабка колдует и дымные травы варит,

«И тебя не минует!» – мне гиблую долю сулит.

И меня не минует последняя эта весна,

что в кибитке кочует, а щеки белей полотна.

И меня не минуют железной дороги огни.

Кто мне руки целует, не видя, как пусты они?

Я стою на порубке, а слышу и шелест, и свист:

кто погиб не на шутку, особенно нынче речист.

Эта мощь, эта слабость – ужели для жизни дана?

Наливай же, анапест, щербатую чашу вина!

Тяжело читать, тяжело думать, что подобные строки Татьяны Глушковой «неприятны» рассадиным, мальгиным, коротичам, сарновым, Ивановым, Латыниным, всем, кто здравствует под русскими псевдонимами, но без русской боли, всем, кто вместе со своими уезжающими и улетающими сородичами презирает седую русскую землю, оплаканную непотухающими обелисками на курганах.

«Это народ с искаженным национальным самосознанием»…

«Русский характер исторически выродился, реанимировать его – значит вновь обрекать страну на отставание, которое может стать хроническим»… Кто так говорит? Так говорят «не фашисты», так говорят «не расисты». А кто? Так говорят «демократы», так говорят «патриоты», то и дело заглядывающие в чужую лакомую тарелку.

Даже плачущая русская душа для них – «агонизирующая» душа. Даже русская культура для них – «накраденная» культура. О, как воронклюво чуют они собственную безопасность, когда в защите русского брата они не нуждаются, когда по любому микрофону «Свободы» заработать доллары легко, а предать Родину еще легче: никого не осудили за двуличие, за подлость, наоборот – иные вчерашние клеветники, изменники вертятся на трибунах, как на толчках, утверждая свою «горбатую сущность», свой продажный пыл. Но:

А слово, нами молвленное здесь,

единственную выбрало отчизну.

Их возмущает Глушкова. Их возмущает Распутин. Их возмущает Бондарев. Их возмущает Белов. Они по-скорпионьи ненавидят Куняева, Проскурина, Иванова, Лобанова, Бондаренко, ненавидят всех, у кого под сердцем – Россия…

Геннадий Жаворонков в «Московских новостях» заклинился на «фашизме», и Павел Гутионтов в «Огоньке» заклинился на «фашизме». На каком? На «русском фашизме», на «русской» угрозе! На митингах собираются «фашисты» из «Памяти», кругом – «русские фашисты»…

* * *

Что же «фашистского» в моем выступлении, произнесенном 27 января 1990 года в Останкино? Привожу выступление полностью:

«Русские, не забывайте: мы и сегодня – великий народ, объединяйтесь! Русские, кто одурманивает, растлевает наших детей? Кто оккупировал наши газеты, радио, экраны, театры, институты, суды, магазины, рынки? Оглянитесь и опомнитесь!

Русские, не прощайте измены и трусости высокопоставленным русским христопродавцам! Помогайте верностью и добротою соседним народам-россиянам! Наши сыновья-солдаты, домой из бакинско-карабахского огня, домой! Славяне, россияне, мы не жандармы, жандармы те, кто посеял подозрение и смуту, те, кто запоздалыми решениями вверг нашу страну в хаос и мракобесие! Жандармы – сионисты и христопродавцы, подавляющие пугалом антисемитизма каждый малый национальный вздох россиян! Нет – жесткому, самонадеянному бухаринцу, члену Политбюро ЦК КПСС Яковлеву! Нет! Нет! Нет!

Да здравствует бесстрашная борьба за Российскую Партию, за Россию! Долой базарный, пошлый космополитизм! Долой инквизиторский сионизм! Долой сфабрикованный провокаторами антисемитизм! Долой погромную культурную революцию нового Мао! Долой осмеяние, клевету, коллективное безмолвие! Долой неудержимое, мокрое, трибунное словоблудие, пайковую икру, бриллианты, путешествия за наш счет!

Да здравствует Фронт Национального Спасения России! Русские, россияне, создадим такой Фронт! Спасем Россию, ее народы и все наши республики от параноидальной склоки, свары, резни! Спасем Родину от крушения! Изберем в президенты России чуваша Аркадия Айдака, защищающего нас, русских, от сионистского ига!

Да здравствует борьба против преступной пропаганды ненависти к русским! Читайте, изучайте, разоблачайте антирусскую, сионистскую печать гранитных властолюбцев-христопродавцев, рассказывайте ее расистскую суть детям, братьям, сестрам, отцам, дедам, готовьте россиян к борьбе! Учитесь бороться на обманутой русской доле, русской обильной крови! Нас превращают в нацию-инвалида, в народ-калеку! Тайное удушение России продолжают планетарные негодяи! Они уничтожают наши деревни, на их месте оставляют братские могилы и обелиски! Мы уже – безземельные палестинцы!

Требуйте немедленного безвозмездного расселения беженцев-россиян на землях матери-России, в пустых домах, этих ослепших памятниках кровавой сионистской вакханалии: памятниках террору над русскими, памятниках геноциду! Дома развеянных россиян прибирают к рукам торгаши-бандюги! Россияне, возвращайтесь на землю, рожайте детей! Создадим фонд помощи беженцам-россиянам!

Коммунисты-россияне, поднимайтесь за спасение России! Воины-россияне, поднимайтесь за спасение России! Чекисты-россияне, поднимайтесь за спасение России! Рабочие, крестьяне, интеллигенты, поднимайтесь за спасение России!

Россию спешат расчленить! Россию грабят! Из юношей-россиян делают безденежных пьяниц, из девушек-россиянок делают интерпроституток! Не верьте политиканам-болтунам! Не верьте политиканам-космополитам! Не верьте политиканам-сионистам! Не верьте политиканам-христопродавцам! Русские предатели опаснее сионистов, называйте их громко!

Труд наш – Россия! Воля наша – Россия! Боль наша – Россия! Жизнь наша – Россия! Высшая награда наша – принять смерть за Россию! Россия – россиянам! Свет и доброта России – всем! Победим или умрем за Россию! Ура!

На Руси родиться – распроститься

С радостью и с дедовским крестом.

На Руси родиться, как явиться

Атаманом или же Христом.

Если снова ангелы и черти

Нагло оседлали бунтаря,

На Руси недалеко до смерти,

До расстрелов, проще говоря.

На Руси мятеж не больше лета,

Он к зиме кончается тоской.

На Руси благодарят поэта

Гробовою черною доской.

На Руси никто не отвечает

За себя и целые века.

На Руси нерусских привечает

Русская державная рука.

Ну зачем ты смотришь волооко,

Почему ты грустная, луна,

Неужель от Пушкина до Блока

Речка жизни кровью не полна?!

Сколько сгасло по тропинам узким,

Сколько слез умыкала верста,

Потому и быть на свете русским —

Доля атамана и Христа!»

Нерусскому, загранторгашу, верим, а русскому поэту нет? Я для «голосов из-за бугра» – «фашист». Куняев – «фашист». Глушкова – «фашистка». А Евтушенко, разъезжавший в форме израильского военного по казармам армии Израиля, – безгрешный лирик?.. Когда средства массовой информации перестанут «благоприятствовать» Сиону? Ларчик открывается просто. Сегодня русский народ – «фашист», а завтра настоящий фашист – не фашист. Завтра тот, кто жег, стрелял, вешал, – коллега, святой соучастник по бизнесу, по энергичному соторгашеству. Доллар – выше солдатского холмика, выше братской могилы. Доллар – выше кричащих в русское пространство обелисков.

За доллар Абрам Терц – Андрей Синявский плюнул в Пушкина, в Россию. За доллар дельцы планеты, предатели ее и наши предатели, нахамили у памятника воину-освободителю в Треп-тов-парке, за доллар не раз попытались они набросить тень на бессмертного маршала – Георгия Константиновича Жукова. Эта национальная русская душа, этот неодолимый русский характер, этот полководец века томит и злобит ненавистников нашей родной истории, нашей ратной славы. Великий полководец вместе со своими воинами отстоял Россию, а они, торгаши, готовы разделить ее на «независимые регионы», готовы рвать ее, унижать ее, лишь бы насытить собственное чрево, тоскующее по звону долларов.

Неужели они забыли свою кровь? Неужели они забыли нашу кровь? Забыли кровь дедов, отцов, своих и наших. Жуткую войну забыли. Черный расистский ураган забыли.

Истинное поэтическое слово обязано защищать справедливость, обязано восстанавливать утраченное чувство достоинства:

Когда такая тишина витает,

такая птица горькая кружит,

как будто дух неслышно воспаряет,

а тело – где-то мертвое лежит,

я так скажу: для этих расстояний

на сорок бед – единственный ответ:

страданье не зовет себя страданьем,

разлука знает, что разлуки нет.

Стихи Татьяны Глушковой не только ничем не напоминают длинные «рифмованные бельевые веревки» Беллы Ахмадулиной, но, наоборот, – отсекают ахмадулинскую химизированную туманность первородными чувствами, ясностью, искренностью и росностью слога.

Поэтесса Татьяна Глушкова, идущая от материнской земли, от материнской речи, очень плохая поэтесса, а критик Татьяна Глушкова, болеющая за совесть литературы, за национальное сострадание к России, и того хуже!.. Недаром так ярок погромный список за 1988 год ниспровергателей Татьяны Глушковой:

1. «Знамя», №1, статья С. Рассадина (о стихах).

2. «Книжное обозрение», 27 января, статья А. Щуплова.

3. «Литературная Россия», 29 января, статья В. Сухнева.

4. «Огонек», №13, статья С. Рассадина.

5. «Огонек», №14, редакционная статья.

6. «Огонек», №19, статья Б. Сарнова.

7. «Огонек», №20, статья С. Рассадина.

8. «Литературное обозрение», №4, статья Ю. Богомолова.

9. «Вопросы литературы», №5,» статья Б. Сарнова.

10. «Юность», №5, статья Б. Сарнова.

11. «Юность», №7, статья Н. Ивановой.

12. «Новый мир», №8, статья Аллы Латыниной.

13. «Искусство кино», №8, статья И. Соловьевой.

14. «Библиотека «Огонька», №36, статья С. Рассадина.

15. И мн., мн., мн. др.

* * *

Есть такое старинное слово, ныне редко употребляемое в том первозначном смысле, который оно несло, – «спелись», слились в порыве чистосердечия и признательности мигу счастья, откровения и высоты, но тут «спелись» не ради чистосердечия, не ради откровения и высоты, а спелись – возможность-то какая дана им в нашей прессе! – для уличения, издевательства, «сметения с лица земли», всего того, что обрекла дарованием и опытом, отстояла сердцем Татьяна Глушкова.

А почему так? Откуда берет начало эта непримиримость критиков? Что их тревожит, пугает, или – развенчивает или разоблачает?..

Татьяна Глушкова защищает ценности, отобранные из веков и охраняемые веками, ценности, дразнящие чужое хищное око, и, казалось бы, ее надо приободрить! Ведь, скажем, сколько сейчас оборотней расплодилось, готовых все родное осмеять, унизить, продать, развеять? Но не замечают. Не гневаются. Почитайте Владимира Войновича в «Вечерней Москве» (1989, апрель, с. 3):

«У меня сейчас пятнадцатилетняя дочь. В Германии она росла, общалась с подругами, они вместе смотрели кино, читали книги. Она прекрасно знает немецкий, лучше русского. Вправе ли я решать за нее? Она даже Чонкина все норовит прочитать не на русском, а на немецком – а печатался он на двадцати пяти языках». Вот так нужно «русскому» человеку детей своих воспитывать! Чтобы и они, следуя отцу, заявляли: «Мне Галич нравится больше всего как сатирик, его песни о Климе Петровиче, репортаж с футбольного матча… А вообще из бардов больше всего люблю Окуджаву».

И, разумеется, Войнович любит своего Чонкина, ведь это же – Василий Теркин, Ходжа Насреддин. А сам Войнович? Гений. В 1974 году его исключили за Чонкина, героя его романа, из Союза писателей СССР, а сейчас в Шереметьево, в аэропорту, в спину Войновичу благоговеют, восклицая и тыкая пальцами: «Это же Чонкин! Давай снимать фильм! Давай ставить пьесу! Еще пиши!» Догоняют. Лебезят перед «гостем», метут пыль хвостами.

И Эльдар Рязанов снимает Войновича во дворе СП СССР, как дом с памятником Льву Толстому… Во дворе, где «сейчас, как на одном из оживленных европейских перекрестков, мы встречаем Наума Коржавина и Андрея Синявского, сына Переса Маркиша – Давида. Парадокс ли?». Нет. Не парадокс. Торжество! Безоглядное. Парадокс – если бы о творчестве Татьяны Глушковой, русской поэтессе, заговорили, кагально и «спевшись», те, кто ее громит за чистоту и верность, громит за русское призвание и совесть.

Не раз мне приходилось задумываться о том, что многие наши газеты и журналы, радио и телевидение рабски встречают псев-догениев, любителей иноплеменных «спецголосов и спецэкранов». Доморощенное лакейство, космополитическое блудоюдство, гвалт тех, кто «по службе обязан» создавать вернувшимся «из-за морей и океанов» победный шум, ореол мученика вокруг диссидентствующей головы, создавать «статус» неприкосновенности у нас и в мире, – противны.

Зачем Татьяне Глушковой боль родной земли? Зачем ей ссоры с нашими критиками? Пусть поучится у Войновича, как работать, как обделывать дело! Ненависть к русскому человеку, к русской земле, к русской песне, даже к русской женщине Войнович не скрывает, а нахально хвастает ею, демонстрирует ее грубо и неприкрыто, уличая в «связи» чонкинскую знакомую с Борькой-кабаном. Есть же предел маразму, предел подлости или же их нет? Судя по Войновичу – нет.

Но не виноват Войнович в запредельной ненависти к нам, не виноват. Его патологическая ненависть – «священна»! Виновата в любви к русскому человеку, к русской земле, ко всему родному, русскому Татьяна Глушкова. Да, виновата! Зачем она видит красоту в древнем холме Подмосковья? Зачем она слушает нежную украинскую мову? Зачем она плачет над вековым горем славянской колыбели – Чернобылем?..

Лирический герой книг Татьяны Глушковой желает наладить спокойную трудовую жизнь на отчей меже, на отчем поле, а лирический герой Войновича собирается покинуть Россию и поселиться на Западе, приобрести там какую-нибудь фирму, ну, допустим, как поэт Наум Коржавин, – парикмахерскую. Это – по Москве до сих пор гуляют «сплетни» о поэте-бессребренике Науме Коржавине, будто он владеет небольшой уютной парикмахерской в Израиле, а тоскует по пролетарской Москве, но чего-то трусит вернуться и обрадовать столицу СССР…

Гуляют слухи, но знаменитые московские критики-боссы молчат. А Наум Коржавин сообщает им:

Страх – не взлет для стихов.

Не источник высокой печали.

Я мешок потрохов! —

так себя я теперь ощущаю.

В царстве лжи и греха

я б восстал, я сказал бы: «Поспорим!»

Но мои потроха

протестуют… А я им– покорен.

Тяжко день ото дня

я влачусь. Задыхаясь. Тоскуя.

Вдруг пропорют меня —

ведь собрать потрохов не смогу я.

Поэт брал «черную ноту», а получилась пародия. Незнание национальных глубин и оттенков языка подвело автора. И социальная тоска поэта превратилась в дурную «похлебку», обернулась бытовщиной, потрошением физиологии, «клоунским разматыванием кишок на сцене…”! Хоть опровергли бы! Неужели им некогда? Заняты борьбою с Татьяной Глушковой?

Еще 18 марта 1909 года А. И. Куприн писал Ф. Д. Батюшкову: «Все мы, лучшие люди России (себя к ним причисляю в самом-самом хвосте), давно уже бежим под хлыстом еврейского галдежа, еврейской истеричности, еврейской повышенной чувствительности, еврейской страсти господствовать, еврейской многовековой спайки, которая делает этот „избранный“ народ столь же страшным и сильным, как стая оводов, способных убить в болоте лошадь. Ужасно то, что все мы сознаем это, но в сто раз ужаснее то, что мы об этом только шепчемся в самой интимной компании на ушко, а вслух сказать никогда не решимся. Можно печатно иносказательно обругать царя, и даже Бога, но попробуй-ка еврея – ого-го! – какой вопль и визг поднимется среди этих фармацевтов, зубных врачей, адвокатов, докторов и особенно громко среди русских писателей, ибо, как сказал один очень недурной беллетрист – Куприн, – каждый еврей родится на свет Божий с предначертанной миссией быть русским писателем». Не о еврейском народе сказал Куприн, а о выродках, о литературных лихоимцах…

Недоброжелательство к Татьяне Глушковой сообщает читателям в основном одну мысль: «Глушкова – человек малоодаренный и злой, человек неинтересный!» Но если так, то зачем же ор? Зачем же хоровое проклятье над именем Глушковой? Зачем же «прописывать» ее творчество под «осиянное» крыло Ахмадулиной или Мориц? Известно – ученик непременно унесет в себе какие-то черточки учителя, если не главные опорные черты. Где же логика у «объективных и непредвзятых» критиков Глушковой? Логики нет. Стая мух!..

Что вот в этих строках, протяжных и грустных, как знакомый вздох усталой крестьянки, что, повторяю, в них от манеры Евтушенко, что?

…А на Пскове всё женщины стирают.

В косынках белых женщины стирают

мужчинам всей земли.

Плывут рубахи,

усталые холщовые рубахи,

и дышат полной грудью…

Чтобы понять язык другого народа, мало, вероятно, среди этого народа появиться на свет и вырасти, если ты не проник, не вошел духом и плотью в быт и нрав этого народа, мало. Говорить на языке этого народа, еще не значит – понимать звуки и шорохи этого языка…

Газета «Вечерняя Москва» почти половину полосы восторженно отдала под «саркастические» остроты Войновича, прилетевшего к нам получить гонорар в журнале «Юность» за свой роман, если можно назвать это усердное зубоскальство романом, это хроническое «блудоюдство горбуна», и вновь отбыл на Запад, где его дочь теперь милее произносит немецкое слово, чем русское. Хотя гарантий нет, что его, Войновича, внучка не станет милее произносить, к примеру, «гаитянское» слово, чем немецкое, – ведь Войнович склонен к путешествиям, но без ностальгий по временным родинам, надеюсь, он передаст «генетическое уважение» к путешествиям и своим отпрыскам, продолжателям его неукротимой и вездесущей крови!..

«…Каков он путь, путь „независимого“ писателя? Сколько литераторов, оторванных от своих корней, своей Родины, были вынуждены писать за рубежом. Но где бы они ни писали, всегда оставались русскими. Русский писатель Владимир Набоков, классик русской литературы Иван Бунин. А Федор Шаляпин, Сергей Рахманинов?..»

Ишь, куда метит Войнович? Поближе к русским классикам! Губа, как говорят, не дура. От Борьки-кабана – и сразу в русские классики? От ненависти к русскому – в русские Шаляпины? И – все у таких просто, как переехать, с базарными чемоданами, перелететь из СССР в ФРГ, из ФРГ на Гаити.

Но Войнович удивляется, нервничает: «…на Запад приехал главный редактор „Нового мира“. Говорил, что теперь его журнал будет печатать все острое, интересное, теперь все можно. Послушав его, я решил послать в „Новый мир“ свою повесть „путем взаимной переписки“. (Она была, кстати, набрана в 1968-м, но потом запрещена.) Он мне ответил, что будет печатать только талантливое. Ну, я ему тоже что-то довольно жестко ответил. Он мне еще, столь же резко. На этом я прекратил нашу переписку».

Вдумайтесь, какая оголтелая самоуверенность! Ни слова, ни мига сомнения: а вдруг вещь не состоялась, вдруг в ней изъяны найдены – нет, идет нахрапом, напролом вторгается в другую эстетику, в другого человека, в другой опыт художника, и «Ну, я ему…”. А ведь С. П. Залыгин, главный редактор «Нового мира», – самый старый писатель у нас на таком литературном посту, пощадить не грех…

А почему бы «Вечерней Москве» не дать интервью с Татьяной Глушковой, ведь интервью с Войновичем напечатано? Почему бы «Огоньку» не опубликовать «взгляд» на текущий литературный процесс Татьяны Глушковой? Получается: если ты согласен с Войновичем и войновичами, пожалуйста, тебе – интервью, но если ты не согласен с Войновичем и войновичами, тебе – от ворот поворот. Сейчас вообще так: если ты, как Татьяна Глушкова, не намерен уехать в Израиль или на Гаити, если ты считаешь, что и дома наладить жизнь можно и нужно, ты – отсталый, «неперестроечный» человек. Перестроечный – митингующий, ниспровергающий, трибунный, а не тот – упрямо думающий, конструирующий, пашущий, сеющий!..

Есть у нас даже, как объявил «Огонек», и центр «Мозг» перестройки, в «Мозг» перестройки входят вчерашние «прорабы перестройки», но пополневшие ныне, повысившиеся в должностях, уже оглаженные «новыми веяниями», зачесами, галстуками, дачами, обласканные массовой любовью «пр01рессивных» граждан СССР и «прогрессивными» народами Европы, Азии, Африки… Называть их, членов «Мозга» перестройки, как вчера называли «прорабами», нехороши, малограмотно, почти оскорбительно, потому они – «Мозг» перестройки.

А такие, как Татьяна Глушкова, тоскуют по огородным лопухам, по унавоженным почвам – «сталинисты», опасные внезапной жестокостью, чуть ли не склонностью, отмечают, «спевшись», критики, к «шовинизму», а там – и терпением к «Памяти», а там – «русский фашизм», там – почему власть бездействует? – «арестовать» надо. Во, демократы, прорабы гласности, начинавшие «мостить» планету при Сталине, пустившие «под кукурузу» Россию при Хрущеве, и – по-стариковски брюзжат возле депутатских вакансий ныне. Не «прорабы», а ловцы карьер, «горбуны-неудачники».

* * *

Нельзя не удивляться: не всякие цари древних и новых земель разрешали вельможам скопом наваливаться на писателей и поносить их, как это в последние времена укоренилось у нас, у отдельных наших «ответственных» работников, призванных помогать печати, а не организовывать из нее «гражданскую войну» в литературной среде. Да и только ли в литературной?

Сталинский Жданов раз выступил против Ахматовой и Зощенко, а целый ряд наших газет и журналов, теперешних, с помощью члена ЦК КПСС тов. Яковлева А. Н., не представляют себе номера без нападок на русских деятелей культуры. Есть «Огоньки», где по три, по четыре материала на странице дано против Юрия Васильевича Бондарева. Впечатление такое, что это не «Огонек», а камера, где совершается избиение невиновного при открытых дверях и незашторенных окнах. Свобода! Первую «взбучку» русским писателям Яковлев учинил в семидесятых годах, за что был отправлен послом в Канаду с поста и. о. заведующего отделом агитации и пропаганды ЦК КПСС. Теперь он – член Политбюро ЦК КПСС, послом в Канаду не отправят, хотя молимся…

Татьяна Глушкова, как вы поняли по списку фамилий критиков, атакующих ее, – жертва необузданной «гласности и демократии» зарвавшихся «прорабов» перестройки. Я сам слышал и видел, как топала ногами, хрипела, пыталась оторваться от кресла и куда-то улететь «прорабица», всклокоченная и рассерженная критикесса, Наталья Иванова, топала и хрипела, когда вышла к микрофону опрятная большеглазая женщина и начала горько рассказывать о травле, которой ее несправедливо подвергли за честные книги, – Татьяна Глушкова.

А критикесса хрипела, топала и «выкаркивала» через каждые две, три минуты: «Слава Коротичу! Слава Коротичу!..»

При чем туг Коротич, думал я. У Коротича свой «собственный» журнал в руках, «Огонек», но ведь ни журнал, ни сам Коротич не принадлежат лично этой всклокоченной и рассерженной «прорабице», критикессе, тяжело топающей ногами, но пытающейся оторваться от земного шара и куда-то улететь…

Но кого же видят в Татьяне Глушковой, в поэтических и очерковых ее книгах С. Чупрынин, Ю. Богомолов, Б. Сарнов, С. Рассадин, А Латынина, И. Соловьева, Н. Иванова и другие, и прежде всего – Н. Иванова, твердящая: «Мы еще только начали, мол, подождите, будет вам впереди?!»

А видят они в Татьяне Глушковой – «трудно вообразимое», «застойный стиль», «аналог эпигонства», «вторичность», «эклектику», «подражание подражанию», «безвременье», «врага интеллигенции», «врага перестройки» и т. д.

Каждый из них – вносит «неповторимое», «индивидуальное», как «вносили» когда-то их ярые предшественники, в историю литературы, формулировки, ярлыки: «враг революции», «враг коллективизации», «классовый враг», «антисоветчик», «русофил», «деревенщик», и – успевали, отпихивали, отлучали, ликвидировали!

Не вспомнить ли Куприна?..

Меры нет, удержу нету, элементарная микрочастица воспитанности отсутствует в «рядовых и в прорабах», когда они получают аудиторию. Вот как, опять в пресс-бюллетене «Дома кино» (1989, апрель, с. 5), пишет о Соломоне Михоэлсе некий А. Мин-кин: «В годы войны, – сказала она, – бойцы нередко шли в бой с именем Михоэлса на устах!» И я представил себе поднимающийся в атаку взвод: «За Соломона! Ура-а!» Бред о вожде?.. Хохма?