Читать книгу "Крест поэта"

ВЕЧНЫЕ МИРАЖИ

Пухленький, кудрявенький, в перехваченной пояском рубашке, он казался мне доброй, мягкой куклой, созданной специально для улыбки людям, особенно детям: дети удивляются ему, тянутся к нему и любят его, сдобного пончика. И Слава Богданов, друг мой, в детстве так же воспринимал Ильича-ребенка. Я – уралец. А Слава – тамбовчанин. Я – с Ивашлы. А Слава – с Васильевки.

Помню, в голодной и холодной школе, послевоенного образца, моя учительница, Софья Александровна, кивала в сторону стены, на которой пестрели наклеенные фотографии и рисунки: «Владимир Ильич Ленин!»

Вот он – еще безгрешный, амурчик, такой румяный. Вот он – уже с юной дерзкой мыслью. Вот он – собранный и гневный. А вот он – трибунный, с раскрытым ртом, парящей пятернею: «Великая Октябрьская социалистическая революция свершилась!»

Темное пальто. Полы реют. Шарф реет. Галстук реет. Кепка смята в пальцах. Толпа ревет, плачет, стонет, качается на фоне Спасской башни. Солдаты – со штыками. Матросы – в лентах пулеметных. И – соратники, соратники, соратники. Сталин, Калинин, Молотов, Ворошилов, Дзержинский, да кого только, каких только соратников и последователей нам не внедряли? Мне – в Ивашле. Славе – в Васильевке. И учительница у Славы Богданова другая: Дарья Ивановна.

Троцкого, Бухарина, Каменева, Зиновьева, Раковского, Томского, Рыкова, Луначарского я не застал – пали в оппозициях, но Якова Михайловича Свердлова пробовал уважать, слушая байки о нем, а подрос, глянул на музейную биографию – разочаровался: заслуг перед государством и перед партией у него много, а правды в его судьбе нет. То, четырнадцатилетним, демонстрацию организовывает, то, пятнадцатилетним, подпольную большевистскую ячейку создает у нас, на Урале. Странно. А на Тамбовщине – Тухачевский озоровал.

Явись к нам в цех, в институт, на поле, четырнадцатилетний малый, и пригласи нас бунтовать – смех. Неужели тогда рабочие и крестьяне романтичнее ребятишек были: позови играть в мяч – пожалуйста, позови баррикады взгромоздить – пожалуйста, позови гранаты в царя бросить – пожалуйста. Не верю. Никогда не соглашусь с этими выводами. И Лент – не Ленин, а что-то иное, тайное, грозное, яцерно пылающее пнутри человека и над ним… А соратники – ну, соратники, ну, а кому они интересны?

Софья Александровна указкой и легонько даже не поведет, а чуть, кивком, на Ильича. А Ильич, карандашный, красковый, точенолобый, лысый, мраморный, секретный, озабоченный не своею Грецией, маненькой державкой, а планетой:

 
Еще
         по миру
                        пройдут мятежи —
Сквозь все межи
                              Коммуне
                                                путь проложить.
Ленин —
                жил.
                          Ленин —
                                          жив.
                                                  Ленин —
                                                                   будет жить.
 

Можно ли усомниться? Маяковский жрец: Ленин жил и будет жить. Софья Александровна нервно тыкала в стол кончиком указки. Худая – нет в деревне ни хлеба, ни картошки. Желудей осенью насобираем под дубами – и лепешки едим. А лепешки – чугунные. Грудь после саднит. Но в школе, на уроке, Ленин – жив…

Дома похуже: отец, израненный, на кровати мучается, на костыли подняться не в состоянии, мать опухла – щавеля не найти вблизи околицы, все повырвали, корней репейных пожарить не отыскать. А Ленин – жив.

Война в 1945-м окончилась, инвалиды сунулись в избы, а избы – ни хозяина, ни парня зрелого: полегли – от деревни и до Берлина, жуть зыркает по чуланам, сеням и поветям. Поздороваться не с кем, крестов на кладбище больше, чем живых людей в деревне. А Ленин – жив. Ленин – будет жить.

Я нежно думал: возмужаю и – к Ленину, как ходоки, так, мол, и так – деревня разрушена, мужики побиты, а налоги дерут с осиротелых дворов, как самураи или фрицы: «Яйко – дай, млеко – дай, шнапс – дай!» Но останавливался; Ленин – в Мавзолее. Спит. Надорвался от забот о крестьянах и рабочих, спит. Вождь отдыхает. Спасская башня Кремля гремит воротами. Куранты бьют. Гимн звучит. Страна трудится.

Страна трудится, и Сталин бодрствует. Усы. Трубка. Зеленый китель. На кителе некоторые ордена и медали. Строго зачесанный. Не лысый. Индивидуальный, значит, характер имеет, но, как Сократ, как Ленин, философствует. Пятилетний план бесплатно подарил Отчизне. По праздникам на Мавзолее стоит, а народ, благодарный и счастливый, мимо движется – с лозунгами, транспарантами и портретами: дескать, ты, товарищ Сталин, соратник Ильича, стой, а мы, пролетарии, пройдемся!.. Здорово.

И худая, бедно одетая Софья Александровна кивала, очень тоже осторожно кивала:

– Сталин наш вождь. Сталин верный соратник Владимира Ильича Ленина. Сталин гениальный полководец, корифей всех наук, отец всех племен и народов! – А Сталин сидел в рамке. Молчаливый. Сосредоточенный генералиссимус Джугашвили. Он молчал – и мы молчали. А учительница читала из Твардовского:

В поле вьюга-завируха,

В трех верстах гудит война,

На печи сидит старуха,

Дед-хозяин у окна.

Рвутся мины. Звук знакомый

Отзывается в спине.

Это значит – Теркин дома,

Теркин снова на войне.

А старик как будто ухом

По привычке не ведет.

– Перелет! Лежи, старуха. —

Или скажет:

– Недолет…

Слезами, горем, эхом войны отзывался каждый уголок, каждый край, и на Урале война шелестела в жестких угрюмых метелях, ухала в летних стальных громах, рыдая, вздыхала в осенних зябких ливнях.

Лишь дедов у нас в деревне не видать. Тех, дореволюционных, дедов перестреляли в окопах, порубили в полях, прикончили в казнительных подвалах, заморили и уничтожили на Колыме и на волжско-донских каналах. А этих, советских дедов, не дав им стать дедами, убрали, как подчистили, на фронт, под Москву, под Киев, под Прагу, Бухарест, Варшаву, Берлин и т. д…

Избы за пять военных лет сгорбатились, надломились, по хребту, и перековеркали порядок, из строя как бы вывалились, ослепшие от недокормия и беззащитности. Первая – с немцами война. Вторая – гражданская война. Третья – с Японией война. Четвертая – с Финляндией война. Пятая – опять с Германией война. А Прибалтика? А Польша? А Китай?

И все – за пролетарское дело, за советскую власть, за марксизм-ленинизм. За ленинизм-сталинизм. И хотя Сталин свежее, подтянутее, не лысый, но и он патриарх-Сократ: думает, решает за нас, за маму мою, обмороженную в колхозных коровниках, за солдат, бросающихся на вражеские танки, за мир, уважающий Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина, крестьян и рабочий класс.

Пошатываясь, кушать нечего, Софья Александровна утверждает:

Сталин наша слава боевая,

Сталин наша юность и полет.

С песнями, борясь и побеждая,

Наш народ за Сталиным идет.

Интересно жить. Петьку, пятиклассника, председатель колхоза поймал за воровство: Петька вытаскивал яичко из гнезда. Кур в колхозе много, ну и взял Петька одно яичко, ведь совсем не ел, а семья у Петьки – десять человек, и отец погиб под Будапештом, Венгрию освобождал…

Так вот, кур много, а председатель один. Поймал он Петьку за вихор и давай ботинками пинать, коваными^ американскими, утюгами-ботинками. Испинал – ботинкам хоть бы что, а Петька сплевывал кровь и кашлял в крапиве. Кашлял, кашлял, заболел – скончался. Приду я на могилку, погрущу и уйду. А председатель на меня косится. А ботинки, американские – живые. И Ленин – жив. И Сталин хорошо себя чувствует – погоны императорские сверкают.

Грузин приехал в деревню. На Сталина похожий, но гораздо моложе. Галифе синие. Китель зеленый, как у Иосифа Виссарионовича. Кобура на ремне. А в кобуре пистолет. Пощелкал, пощелкал на счетах, накинул на нашу буренку, на рога ей, бечевку и повел ее в районный центр – за налог. Денег нет. Мяса нет. Шерсти нет. Масла нет. Картошки нет. Семечек нет. Желудей нет. Черемухи нет. Конопли нет. А все – сдавай. Да без опозданий сдавай.

Буренка сердито идет, но не упирается. А грузин, похожий на молодого Иосифа Виссарионовича, – впереди. Трусцой и шагом, трусцой и шагом. Грузин оглядывается на буренку. Буренка на мать. Мать – на нас. А нас – восемь, да отец, на костылях, да дед с бабкой, и все – за буренкой, все – за грузином. Улица – длинная, соседи выбегают, машут буренке и нам:

– Корову арестовали!

– Корову арестовали!

А грузин, нормальный, без упреков и гадостей, как бабахнет из пистолета над буренкой, как бабахнет! Буренка замотала рогами, застучала копытами и на грузина. Грузин – на забор. И мы с ним – на забор. Он стреляет вверх, а мы вниз валимся.

К вечеру у сарая грузин пригрозил буренке конституцией, попил у нас парного молочка и отбыл, похлопав отца по плечу, держащегося у калитки на костылях: – Карашё воиваль! Карашё воиваль!

А на занятиях Софья Александровна не смогла мне в глаза посмотреть, отводила и отводила. А когда я сам пытался заглянуть ей в глаза, она, как буренка, медленно прикрывала веки и медленно отворачивалась. Но по-прежнему заставляла нас зубрить:

Два сокола ясных

Вели разговоры.

Первый сокол Ленин,

Второй сокол Сталин.

А кругом летали

Соколята стаей.

Засыпал я среди теплых братьев и сестер. Постель на полу – дерюга, кошма, тулуп. Замечательно. Притих – задышал, ровно и крепко. И во сне начиналось настоящее кино: дуб, огромный, могучий, ветвистый, а на дубу – Ленин и Сталин. Ленин – без пальто и кепки. Без шарфа, галстука и трибуны. Красный – и крылья по бокам красные. А Сталин – бех кителя, без медалей и орденов. Красный – и крылья по бокам красные. И желуди, желуди под дубом!.. Горстями греби.

Дуб шумит и качается на октябрьском ветру, шумит и плещет листьями, а Ленин и Сталин, два сокола багряных, взлетают в грозу и кричат, взлетают в кромешное пламя и ультимативно кричат:

– Революция свершилась!

– Революция свершилась!

А соколята, оранжевые, белые, желтые, розовые, голубые, черные, серые, сизые, рассыпаясь, поднимаются за ними и клюются между землею и небом, между собою клюются и повторяют: «Революция свершилась!»

Как мы на уроке, зубрят!..

* * *

В мартен я попал без Сталина. А Слава Богданов – на коксохим без Сталина. Я – с Ивашлы. А Слава – с Васильевки. Сталин к тому времени в мавзолее лежал. Рядом с Лениным. Вдвоем лежали. И над дверьми Мавзолея объявлялось: «Ленин – Сталин». Решение правительства напечатали – соорудить пантеон, куда класть отменно выдающихся деятелей КПСС и государства, значит – народа.

Народ поддержал решение соратников Сталина – соорудить пантеон, собрался сооружать, но решение кто-то притормозил. Жаль. И Сталина вынесли. Зачем? Лежали бы сейчас – Ленин, Сталин, Хрущев, Брежнев, Андропов, Черненко, а там – другие отменно выдающиеся: захотел – вытер обувь и в пантеон, ликуй…

В мартен я попал без Иосифа Виссарионовича. Ставили нас, сбежавших из растерзанных деревень юнцов, на весы, медсестры ставили:

– Пятьдесят три!

– Шестьдесят семь!

– Шестьдесят восемь!

Это – килограммов, уточняли… Вес подходящий – в мартен. Щуплый – в сантехники. И шустрил возле весов бойкий администратор. Лысый, в жилете – ладошки в карманы. Галстук – в крапинку. Плотный. Курить не разрешает. Торопит. Ленин и Ленин. Даже картавит. Р-р-р-р! И – точка.

– Шестьдесят девять! – восклицала медсестра… А в жилете и с галстуком в крапинку, Абрам Ильич Боричко, директор ремесленного, как подхватит:

– Шестьдесят девять! В мартен его! – И по спине меня, по спине! А Славу за ухо: – В ремонтники!

Боричко – Боричко и есть. Добрый, с юмором, Абрам Ильич. Владимир Ильич, Иосиф Виссарионович, Абрам Ильич. Ленин, Сталин, Боричко – наши кумиры, наши воспитатели.

Софьи Александровны нет, Дарьи Ивановны нет, зато Рахиль Моисеевна у нас во Дворце культуры в литкружке преподает. Она еще лучше Софьи Александровны – не запинаясь шпарит:

Столетие страницы шевелит —

Сто долгих лет борьбы, труда и славы!

Не призрак бродит, а солдат стоит

У стен коммунистической державы.

Рассветный сумрак начал розоветь,

И часовой в упор глядит на Запад,

Где лев британский, как простой медведь,

Сосет – голодный – собственную лапу.

Столетия терзая материк,

Несутся атлантические воды

И бьются в берег, где Нью-Йорк воздвиг

Большую статую для маленькой свободы.

И часовому видно, как вдали

Просторами сменяются просторы, —

Не призрак бродит: плоть и кровь земли

Бушует, разворачивая горы.

Ветра истории страницы шевелят,

И нет правдивей, нет вернее этой,

Написанной сто лет тому назад,

Грядущей биографии планеты!

Рахиль Моисеевна хвалила автора, Михаила Светлова, хвалила Французскую революцию, Парижскую Коммуну и заключала:

– Революция, вы же будущие поэты, революция обновит и узаконит справедливость на земле! Земля – свобода! Свобода – человек! Человек – братство! А братство – труд! А труд – равенство наций. А нации – КПСС! КПСС – единая любовь, единая воля миллионов, КПСС – Ленин! КПСС – разгромила культ личности Сталина, осудила репрессии, ликвидировала тюрьмы и насилие!..

Рахиль Моисеевна доставала из потертой сумочки, довольно вместительной, сухарик и конфетку, хрустела вкусно, неторопливо, запасалась вдохновением. Иногда груди ее выползали из-под темной недостиранной кофты и, пошевеливаясь, как живые близкие существа, отдельно от нее, но вместе с нами – внимательно слушали Рахиль Моисеевну, жующую и советующую:

– О партии писать, о Ленине писать, о Никите Сергеевиче надо писать! Кого стесняться? Советской власти – матери нашей?

Из литературного кружка мы с другом, слесарем, Вячеславом Богдановым, возвращались отмеченные. В общежитии у нас – по койке. Возле коек – по тумбочке. А в тумбочке – сухари и конфеты, того же сорта и цены той же, что и у Рахиль Моисеевны. Она – поэтесса, и мы – поэты… Сталина ругаем. Ленина любим.

Возвращаясь, мы начинали считать, прямо от Дворца культуры металлургов, памятники Владимиру Ильичу Ленину. На площади Дворца культуры – раз. У стадиона – два. У входа в парк – три. У клуба рыбаков – четыре. У клуба актеров – пять. У райкома – шесть. У райисполкома – семь. У профкома – восемь. У треста монтажников – девять. У загса – десять. У пединститута – одиннадцать. У военкомата – двенадцать. У КГБ – тринадцать. У МВД – четырнадцать. У прокуратуры – пятнадцать. У адвокатуры – шестнадцать. У тюрьмы – семнадцать. У базара – восемнадцать. У детсадика – девятнадцать. У аптеки – двадцать. И т.д., и т. д.

На сто тысяч, проживающих в соцгородке, приходится более шестисот памятников, бронзовых, в рост, полурост, бюст, голова, профиль, оборот и прочее, не беря мелкие изделия – бюстики, головки, профилики, полуоборотики – в красных уголках, конторах, гаражах, кабинетах, конференц-залах, лабораториях, аудиториях, словом, по шесть, по семь штук на тысячу граждан соцгородка. На многих – Сталин отколот от Ильича. А сидели на постаменте – вместе…

Действительно, Ленин – жив! Ленин – будет жить! Слава Богданов готовится к выступлению, первому, в заводской библиотеке имени Ленина: сочиняет стихи о Ленине. И я—о Ленине.

Слава Богданов мне посвящает ленинские стихи. Я ленинские стихи посвящаю Славе:

Я помню, как ставни скрипели,

Гудела метель за окном.

В распахнутой серой шинели

Склонился отец над столом.

Согретый дыханием печи,

По-детски тоску затая,

У бабушки в этот же вечер

Угрюмо выспрашивал я:

– Чего он такой невеселый?

– Тебе эту скорбь не постичь.

Пришла телеграмма в поселок,

Что в Горках скончался Ильич.

Стихотворение навеяно прочитанным о революции, о Ленине, о той атмосфере, какую принесла нам литература, лепящая образ вождя… Да и позднее я обращался к Ленину:

Где-то там впереди

Окровавленный падает Ленин!..

Но цензура поправила:

Поднимается раненый Ленин!

Обращался я к Ленину и – через Мавзолей:

Я не измучен

Долгою дорогою,

Движение —

Что может быть милее!

И вот стою,

Руками робко трогая

Нахолоделый

Мрамор Мавзолея.

Ленин и беднота, крестьяне, рабочие, с ними Крупская, чай пьют… Ленин – и скромность. Ленин – и независимость, точность. Ленин – и Революция. Ленин – и чувство бунта, чувство достоинства, волжской удали:

В центре города – Ильич,

С Волгой говорящий.

Никогда он не был смирным,

В ссылках сокол не зачах,

Столько ненависти к жирным

В озорных его очах.

И как абсолютная непримиримость к тем, богатеющим и ныне на наших пролетарских нуждах, как раскаленная стрела – в их лживый брежневский притон, в икряные пайки, в закрытые поликлиники, в мордастые лаковые «Чайки», в пышные утробные дачи, в сально-сусальный генсековский лик, в лидерское мурло, пахнущее лестью, взятками, хамством, властью и тупостью, упершееся задницей в гранитную безнаказанность:

Стенька Разин,

Ты по городу идешь,

Ты по городу идешь,

Землякам поклон кладешь…

В красных бакенах ярка, Атаманская река.

Вашей славы гул согласный

У эпох ломал хребты.

Емельян в кафтане красном,

И в рубахе красной ты!

Мы клянемся поименно,

За спиной холопьев нет, —

Наши красные знамена

Переняли этот цвет!

Ленин – бунтарь. Стенька – бунтарь. Емельян – бунтарь. Да и любой крестьянин, любой рабочий – бунтарь. Не смириться же нам с нуждою, бесправием, с обманом чинуш, с кукурузным насилием Хрущева, с его нетрезвой болтовней, с его кастрированно-сусловским окружением? Не смириться. Крестьяне, рабочие ценят определенность, твердость. Но Сталин – перехватил: наказали… Единственный путь у страны – к Ленину. Ильич – не подведет.

Слава Богданов, лирик:

Тяжелый год.

Нетопленная печь.

Глухая ночь,

А в доме – ни полена.

Друг мой верный не выдюживает – запивает. Хмельной, жалуется:

– Валь, куда все девается, лес, пшеница, железо, серебро, золото, меха, ситец? Чернозем и тот продаем японцам и немцам!

Слава Богданов рос без отца – погиб отец на фронте. Ждал Слава поприличнее зарплату, попросторнее комнату, но не дождался. А Хрущев – гоняет по миру. Стучит сапогом в ООН, несет чушь, и никаких ему порицаний – незыблемей Сталина, бритый балабон!

Хрущев к Ленину рвется, к Ленину. Тома бездарных сочинений оккупируют киоски, прилавки, лотки, политшкафы, тома – сытые, как поросята. И сам Никита – сытый, гладкий, аж свист по роже! И – его соратники, соратники, соратники. А потом – драка с ними, соратниками, шумная, грязная, затяжная, на трассе настигания Америки!..

Я учусь на Высших литературных курсах в Москве, Слава Богданов – на коксохиме слесарит. Хрущев печатает сытые свиные тома, и мы – рахитичные сборнички поэзии. У Хрущева – Эренбург, Полевой, Серебрякова, Шолохов, Тычина, Шагинян, Сурков, Турсун-заде, Кожевников, Танк, Инбер, Симонов, Кассиль, Сосюра, они же, многие из них, и у Сталина путались под штиблетами, а мы, я и Слава, сироты: Рахиль Моисеевна повезла делегацию в Италию и осталась там. Перебралась в Израиль, а нас бросила, полуграмотных…

Болит душа. Мучается душа. А к семидесятилетию Никиты – гвалт, треск, гомон челяди невероятный. И я взвинчен, и я приветствую:

Вам семьдесят, но столько благородства

И столько вам усердия дано,

Что вся страна, под вашим руководством,

Пустив пузырь, нащупывает дно.

* * *

Мы, русские, устали от сионистской прессы, от сионистской узды и сионистского давления: как будто Россия не нам принадлежит, а тем, кто уезжает и приезжает то из Германии, то из Америки, то из Гаити или Израиля, и все – на русскую долю, на русскую душу. Кто летает в Тель-Авив, в Лондон? Диссиденты – нынешние хозяева России и наши, действующие на «верхах» выскочки-христопродавцы. А диссиденты – отпрыски «исторических» диссидентов.

Идет русско-германская война, а они купе занимают, да как? В запломбированных вагонах. Принадлежа к различным партиям, движутся в одном направлении. Интернационалисты. Революционеры. Дрессировщики кровавого геноцида. В 1917-м из Швейцарии через Германию проследовали в первом потоке не лебеди, не журавли, а неутолимые грызуны:

Абрамович Майя Зеликовна, Айзенбаунд Меер Кивович, Арманд Инесса Федоровна, Гоберман Михаил Вульфович, Гребельская Фаня, Кон Елена Феликсовна, Константинович Анна Евгеньевна, Крупская Надежда Константиновна, Ленин (Ульянов-Бланк) Владимир Ильич, Линде Иоган-Арнольд Иоганович, Мирингоф Илья Давидович, Морточкина Валентина Сергеевна, Пейнесон Семен Гиршевич, Погонская Буня Хемовна (с сыном Рувимом), Равич Сарра Нахумовна (будущая вторая жена Зиновьева), Радомысльская Злата Эвновна, Радомысльский-Зиновьев (Алфельбаум) Евсей-Гершен Аронович, Радомыльский Стефан Евсеевич, Ривкин Залман-Берк Осерович, Розенблюм Давид Мордухович, Сафаров (Вольдин) Георгий Иванович, Сковно Абрам Анчилович, Слюсарева Надежда Михайловна, Сокольников (Бриллиант) Гирш Янкелевич, Сулашвили Давид Сократович, Усиевич Григорий Александрович, Харитонов Моисей Мотькович, Цхакая Михаил Григорьевич.

Малость повременив, кайзеровское правительство перебросило к нам новый эшелон неутолимых грызунов, оплачивая их… Выгодно Кайзеру сгодились предатели. Взрывники сгодились. Меч народа уронят в народ. Революцию утопят в Революции. И – уронили. И – утопили.

РСДРП

Авдеев Иван Ананьевич (с женой и сыном), Аксельрод Тозия Лейзерович (с женой), Аптекман Иосиф Васильевич, Асиариани Сисипатр Самсонович, Астров (Повес) Исаак Сергеевич, Баугидзе Самуил Григорьевич, Беленький Захарий Давидович (с женой и ребенком), Богрова Валентина Леонидовна, Бронштейн Роза Абрамовна, Ванадзе Александр Семенович, Войков (Вайнер) Пинхус Лазаревич, Геронимус Иосиф Борисович, Герштен, Гившвалинер Петр Иосифович, Гогиашвили Поликарп Давидович (с женой и ребенком), Гохблит, Гудович, Добровицкий Захарий Лейбович, Доидзе Соломон Ясеевич, Жвиф (Макар) Семен Моисеевич, Иоффе Давид Нахумович (с женой), Коган Владимир Абрамович, Коган Израиль Иремиевич (с женой и ребенком), Копельман, Кристи Михаил Петрович, Лебедев (Полянский) Павел Иванович (с женой и ребенком), Левина, Левин Иохим Давидович, Левитман Либа Берковна, Луначарский (Байлих) Анатолий Васильевич, Люднинская, Маневич Абрам-Эвель Израилевич (с женой), Мануильский Дмитрий Захарович, Мартов (Цедербаум) Юлий Осипович, Мартынов (Пикер) Семен Юльевич (с женой и ребенком), Мгеладзе Власа Джарисманович, Мовшович Моисей Соломонович (с женой и ребенком)…

Как не вспомнить шутку Славы Богданова:

И жить хорошо, и жизнь хороша,

И мы потому бодрее,

Что проще поймать и сесть на ежа,

Чем охмурить еврея.

Мунтян Сергей Федорович (с женой), Назарьев Михаил Федорович, Оржеровский Марк (с женой и ребенком), Орлов (Мендер) Федор Иванович, Осташинская Роза Гирш-Арановна, Певзая Виктор Васильевич, Пишборовский Стефан Владиславович, Пластинин Никанор Федорович (с женой и ребенком), Позин Владимир Иванович, Рабинович (Скенрер) Пиля Иосифовна, Райтман (с женой и ребенком), Розенблюм Герман Хаскеливич, Рохлин Мордха Вульфович, Рузер Леонид Исаакович (с женой), Сагредо Николай Петрович (с женой), Садокая Иосиф Баженович, Семковский (Бронштейн) Семен Юльевич (с женой), Сокольникова (с ребенком), Строева, Туркин Михаил Павлович, Финкель Моисей Адольфович, Хаперия Константин Алексеевич, Шейкман Аарон Лейбович, Шифрин Натан Калманович, Эренбург Илья Лазаревич.

Щедрые германцы. Перебрасывают и перебрасывают. А грызуны теснятся. В тамбурах – запах зверья. Грызуны возятся, ярятся, чумеют.

БУНД

Абрамович (Рейн) Рафаил Абрамович (с женой и двумя детьми), Альтер Эстера Израилевна (с ребенком). Барак, Болтин Лейзер Хаимович, Вайнберг Маркус Ааронович, Гальперин, Димент Лейзер Нахумович, Дранкин Вульф Меерович (с женой и ребенком), Дрейзеншток Анна Мееровна, Зайнин Майром Монашеевич, Идельсон Марк Лимпанович, Иоффе Пинкус Иоселевич, Клавир Лев Соломонович, Конторский Самуиль-Сруль Давидович, Левит (Геллерт-Левит) Эйдель Мееровна (с ребенком), Лернер Давид, Липнин Иуда Лейбович, Любинский Мечислав-Абрам Осипович (с женой и ребенком), Люксембург Моисей Соломонович, Махлин Тайва-Зейлик Зельманович, Меерович Мойша Гилелевич, Нахимзон Меер Ицкович, Пин-лис Меер Бенцианович, Раков Моисей Ильич, Розен Хаим Иудович (с женой), Свети гский А. А., Скептор Яков Лейбинович, Слободский Валентин Осипович, Тусенев Исаак Маркович, Хефель Абрам Яковлевич, Цукерштейн Соломон Срулевич (с двумя детьми), Шейнберг, Шейнис Исер Хаимович.

Немцы надеялись: даром не пропадут затраты. Загрохают револьверы. Зашуршат ночные крысы в подвальных расстрельных трибуналах… Умоют они кровью русский народ.

СОЦИАЛИСТЫ-РЕВОЛЮЦИОНЕРЫ (ЭСЕРЫ)

Безземельный (Устинов) Алексей Михайлович, Беляева (Урес) Мария Александровна (с ребенком), Бобров (Натансон) Марк Андреевич (с женой И. Александровой), Веспштейн Израиль Аронович, Виноградова Елизавета Иевровна, Гавронский Дмитрий Осипович, Дахлин Давид Григорьевич (с женой и ребенком), Кальян Евгения Николаевна, Клюшин Борис Израилевич (с женой), Левинзон Меер Абрамович (с женой и ребенком), Лункевич Зоя Павловна, Перель Ревекка, Прошьян Трон Першович, Розенберг Лев Иосифович (с женой и двумя детьми), Ульянов Григорий Карлович, Тенделевич Леонид Абрамович (с женой и двумя детьми), Фрейфельд Лев Владимирович (с женой и ребенком).

К кому ехали? К теще на блины. К пролетариату. Марксисты же, страдающие за рабочий класс… В Европе не поживились, запломбировались – и в Россию. Тоскуют по смертям, по золоту и алмазам, ювелирники! Тоскуют по храмам, громилы!

Казнить спешат, как на рынок – табором, кагалом, перемазанные, переплетенные, перевитые родственными талмудными генами, перекореженные, сгорбаченные, скривленные грифы двадцатого века, грифы, питающиеся русской благородной кровью, русской святой совестью!

И все – в оппозиции, все – со своими уставами и программами, организациями: балаган, стая хищников, и у каждой вожак. Из Европы турнули, а Россия – большая, доверчивая, добрая. И сегодняшние «демократы и прорабы» перестройки залили мозги сионистской прессой людям и вертят ими, как хотят, измученными, забитыми, управляемыми. Отшибли волю к сопротивлению «путешественники», высыпавшие густыми тифозными вшами из тех секретных вагонов?..

АНАРХО-КОММУНИСТЫ

Буцелевич Александр Станиславович, Вьюгин Яков (с женой и двумя детьми), Гитерман Абрам Моисеевич (с женой и ребенком), Гольдштейн Абрам Борисович, Липдиц Ольга (с ребенком), Максимов (Ястржембский) Тимофей Федорович, Миллер Абрам Липович (с женой и двумя детьми), Ривкин Абрам Яковлевич, Рубинчик Эфраим-Абрам Аронович, Сегалов Абрам Вульфович (с женой), Скутельский Иосиф Исаакович, Тойбисман Ветя Изаилевна, Шмулевич Эстер Исааковна, Юстин Давид.

Ехали – не в шахту. Ехали – в секретари. Ехали – в комиссары. Ехали – в судьи. Ехали – в следователи. Ехали – в палачи. Там, где они прошли, там – убитые церкви, с ободранными куполами-черепами. Там, где они прошли, там – запрещенные лагерные холмики, жестяные номера растоптанных узников.

Вспомним Михаила Светлова, крохотного еврейского Гейне в СССР:

Пей, товарищ Орлов,

Председатель Чека.

Пусть нахмурилось небо,

Тревогу тая, —

Эти звезды разлиты

Ударом штыка,

Эта ночь беспощадна,

Как подпись твоя.

Орлов – не Мендер ли?.. Как и Светлев – не Светлев… Чудеса. Но, однако, «коммунары» едут и едут через территорию Германии.

СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИЯ КОРОЛЕВСТВА ПОЛЬСКОГО

И ЛИТВЫ

Гольденблюм Роза Маврикиевна, Урбан Эрнст Иванович (с женой и ребенком), Шустер Иван Германович.

ПОЛЬСКАЯ СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ ПАРТИЯ

Кон Феликс Яковлевич (с дочерью и зятем), Ляпинский (Левинзон) Меер Абрамович, Шпаковский Ян-Игнатий Александрович.

ПОЛЕЙ-ЦИОН (РАБОТНИКИ СИОНА)

ВоловнинАласса Овсеевна, Кара.

СИОНИСТЫ-СОЦИАЛИСТЫ

Динес Ривка Хаимовна, Розенберг Лев Иосифович.

Вдвоем – и партия. Не скучно.

СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ ПАРТИЯ ЛИТВЫ

Мартна Михаил Юрьевич.

ПРОЧИЕ

Авербух Шмуль-Лейба Иосифович, Балабанова Анжелика Иссаковна, Брагинский Монус Осипович, Гониодский Иосиф Абрамович, Зифельд Атур Рудольфович, Караджай Георгий Артемьевич (с женой), Киммель Иоган Вольдемарович, Макарова Ольга Михайловна, Марарам Эля Эвиличевна, Мейснер Иван (с женой и двумя детьми), Одоевский (Северов) Афанасий Семенович, Окуджава Владимир Степанович, Рашковский Хаим Пинкусович, Слободский Соломон Мордкович, Соколов Павел Яковлевич, Стучевский Павел Владимирович, Трояновский Константин Михайлович, Шапиро Марк Леопольдович.

Среди «путешественников» – «расказачиватель» Сокольников. Изуверы и цареубийцы – Сафаров и Войков. Садист – Зиновьев. И петух-лапник – Луначарский, громко прокукарекавший марксизм «пятой великой религией, формулированной иудейством»… Списки «запломбированных» опубликовал Сергей Наумов 20 февраля с. г. в газете «Вечерний Магадан».

И не надо удивляться тому, как уважаемый вождь мирового пролетариата, Владимир Ильич Ленин, ловко сделал петлю и ловко заарканил ею памятник Великому князю Сергею Александровичу в Кремле, а дебильные Свердлов, Аванесов, Смидович и «прочие» потянули – обрушили, «завербовав» на подмогу русских христопродавцев, русских грызунов…

Не надо удивляться, как, по глубоко распространившейся молве, голову царя «опричники» преподнесли Ленину и Свердлову. Троцкий ускользает от «этого» в своих «воспоминаниях», но в российских народах молва засела неприятней занозы. Монахов – к стенке. Дворян – к стенке. Престолонаследников – к стенке.

У Ленина дед – еврей. У Гитлера дед – еврей. Неужели их ненависть к родовитости подожжена их «бензинной примесью», их «обидой» на «чистую» кровь? Так ведь – фашизм и обретается. Так ведь – и войны заузливались. Так ведь – и грызуны-карлики вызревали.

А КПСС – забор: кто вскарабкался – жив. Кто не вскарабкался – пали вверх, как на Ивашле грузин. КПСС – кулисы, откуда кровавые карлики берут разбег… КПСС как народ, нет у нее инструмента пресечь негодяев. Хитро ее изобрели: КПСС – падчерица Мафии, жертва Сиона.

* * *

Заметишь, а езжу я часто, на холме разоренный собор – защемит сердце: кому он мешал? Сколько свадеб обвенчано в нем, сколько окупелено – защитников, утрамбованных в братских могилах по Европе и Азии? И вот сам – разорен, разграблен, на дождях и буранах, обугленный, и крест на куполе покосился.

Россия покосилась. Мы покосились – народ. А Ленин: «Религия – опиум!» А опиума – вовек не вырвать и не выгрести у торговцев: мак, анаша, морфий, марихуана, яд: закукожились люди. Рожать перестали. Обманывает брат брата. Сестра сестру обманывает. А Хрущев жаждет к Ленину лечь, но в мавзолей не спешит – в Кремле уютно…

Сталин возле Ильича понежился. Выкинули. Я успел, посмотрел. Оба интеллигентные. Вытянулись, сазаны экие. Но Сталин – командир. И – румянее, вынесли. И – Хрущева вскоре сняли: не гоноши, не занимайся перетаскиванием покойников. На Руси бередить мертвых – грех великий. Хрущева упаковали на Новодевичьем – и примолк. А он ли не обожал массы?

Ленинец. Борец. Марксист. Поворотливый, но толстый. И Брежнев, еще Ильич, поворотливый: маршалом оформился, теоретиком, архитектором мира, и, совершенно надравшись, мусолит авторитет вождя: «Меня к Ленину тянет, к Ленину тянет!» – «Ну тянет, ну, прильни, да не слишком забывайся. Владимир Ильич, Абрам Ильич Боричко, Леонид Ильич – перепутаешь, а жить от этого не легче: кругом свары и шулерство».