Текст книги "Крест поэта"

Я вырос. А порядку на земле русской нет. Пока я рос и торопился умным сделаться, – деревня моя осиротела на Урале и канула под вихрями запустений, а возле древнего Новгорода юная невеста хотела дошагнуть, добежать до жениха Саши, потерянного в сражениях, да озеро колыхнулось, и мертвый летчик внезапно прахом ссыпался перед ее скорбными очами. Где же мы, русские, сегодня?..

Ах, как мне хотелось преобразиться и Россию нашу преобразить! Вот ехал бы я по Уралу: поскрипывают колеса автомобиля, а направо – дома, дома каменные с палисадниками, шумящею березою и кленом, черемухой и ольхою, а налево – дома, дома каменные, наличники алмазными ножами вырезанные, и палисадники – июлем веют, пчелы по цветущим купам жужжат и золотистыми мохнатинками на солнышке бронзовом вьются, медовыми колокольчиками в полях исцелованные. Но мою фантазию остепенял Акулов.

И на кладбище, где деды и прадеды мои лежат, гранит уральский незыблемо тишину бережет, а мрамор уральский лики ушедших родичей моих держит, дабы вместе с живыми, нами, образы их в необъятных дремах русской земли витали и переговаривались между собою. Память и красота, разум и труд мосты перекидывают от поколения к поколению, от действующих к мертвым, от уныния к радости, от поражения к успеху. И музыки мне хотелось, музыки над каждым русским домом – сильной и доброй, а над каждой могилой – врачующей и печальной. И красная рябина пусть горит над их незабытыми крестами.

И города наши русские какими должны быть? Вышел на центральную площадь – и весь город на ладони твоей, лишь проспекты с нее, с площади, с ладони твоей, летят и сверка-юг, прямые и гулкие, в четыре стороны России, летом зеленые, осенью золотые, а зимой – серебристым огнем заметенные, рождественские…

И вся Россия быть должна, быть должна давно и давно сверкающей, зовущей, зелено-цветущей, на четыре стороны русского мира своей, открытой и надежной.

Да как не так?.. Холупы допетровской эпохи по деревням русским ветшают, доканывают себя и нас. А города ядовитым туманом напитались и лохматую гарь разбрасывают по окоемам собственным, журавли над ними пролетать не могут, робеют: падают в клубящуюся бездну в дороге поднебесной, как в атаке таранной Саша упал.

А новые русские явились – монголы настоящие: кочевья и шатры их нагло по Родине нашей пущены, проку нам от них и от самих новых русских нет: мы, русские, в плен хапнуты ими, деньгами их, благом их и рэкетом их. Изящных невест они на Запад угоняют конкурсами и фестивалями. Табунят их и угоняют для богатых ритуалов, сцен, праздников и постелей, а женихов купленных рабынь русских – в Чечню и в Таджикистан, в Грузию и в Молдавию отправляют, формируя из парней батальоны и полки, а оттуда посылают в Россию истерзанных калек и гробы, калек и гробы.

Почему же девушки наши, невесты русские, такие обаятельные, согласны с новыми русскими, убийцами достоинства русского, почему? И почему парни русские терпят, вооруженные, новых русских, палачей молодости и счастья России, почему?

Почему Россия вечно – страна вдов? Почему Россия вечно – страна похорон сыновей наивных? И кому мешаем мы, русские? А не мешаем, значит, зачем нам они мешают, конвоиры и рас-стреливатели Родины нашей, зачем? И долге ли еще мы, древние русские, не отряхнем с себя их, новых русских?

Интересное совпадение: последний роман Ивана Акулова «Ошибись, милуя» – о террористах. Он предсказывал распад КПСС, предсказывал полный распад СССР. Предсказывал огульное облыжничество, злобу и позор, коими покрыла нас демократическая сионистская пресса, нас, людей русских, и вообще – русского человека, даже облик, привычки, вид, историю, музыку, быт наш, Господи, даже – щи, творог, шанежки, испеченные русскими женщинами, – вздор и некусь, упоенно утверждает, распространяя поганые слухи о нас в народах, соседних с нами, печать антирусская. Завербованная.

Троцкого Иван Акулов считал засланным негодяем, призванным искоренять нас. Свердлова считал кровавым казнителем русского народа. Ленина считал полурусским мерзавцем, предавшим Россию за посулы и обещания держать его у кормила в разрушенной стране, сберечь уже не трон, а трончик, дабы испепелять совесть и душу русского народа, подпавшего под ярмо Сиона и Запада.

Сталина называл издевательски – безграмотным, тупым, жестоким и коварным грузином, не знающим и не чувствующим России, но иногда ни с того ни с сего у Ивана Ивановича прорезались послабление к Сталину и почти солидарность с вождем народов СССР и всего прогрессивного человечества. Это – Иван Иванович Акулов перечислял убранных Сталиным ленинцев поименно:

«Троцкий, Якир, Уборевич, Ягода, Блюхер, Тухачевский, Бухарин, Каменев, Зиновьев, да все, все кауфманы и цедербаумы, штейкманы и засуличи, раковские и фельдманы, всех, всех. Валя, хитрый, да, да, и умный, политически развитый грузин. Валя, упразднил и на Колыму командировал гвардию Ленина, маненького хромого Ильича, всех упек, Валя, всех! И за такие благие мероприятия не уважать товарища Сталина, Валентин, грех великий!» – иронизировал грустно Акулов.

Терроризм не является чертою русского народа, и Акулов отлично доказал в романе «Ошибись, милуя», что терроризм нам «рекомендован».

Группы недовольных царским правлением и порядками когорты большевиков неустанно находились под строжайшим контролем нерусских программистов, внедрившихся в среду недовольных в ранге теоретиков и вождей, учителей пролетарских масс, а на'самом деле – еврейских националистов, пробирающихся, ползающих, бегущих, шагающих и прыгающих, если необходимость возникла, в тартарары, но во имя – отобрать власть у царя, у народа, у России, и творить на просторе гнусное иудино паскудство, кровавую месть тем, под чьей крышей они выкормились, революционные клопы.

Перед Толстым и Лесковым, Буниным и Шишковым благоговел до конца дней своих. Цитировал Пушкина наизусть – из «Бориса Годунова», Некрасова читал кусками, не опираясь на текст, читал, как собственные страницы, Клюева ценил высоко, а моей преданности Есенину завидовал и недоумевал: неужели я обожаю Есенина больше, чем он обожает Клюева?

Очень волновался, выбирая зарисовки природы, моменты страстных откровений в произведениях Бунина, Гоголя, декламируя, пытался воспроизвести их сценически. Ивана Ивановича увлекало вещественное: вдруг кепку набочок, руки в карман жилета, вторую к козырьку, ширинку навыкат и подражать фотографии, портрету знаменитому Ильича:

«Правильной дорогой идете, товарищи!»

И старался подольше, подольше задержаться по артикулу «смирно», сужая глазки и светясь революционной бдительностью к пролетарским воротам заводов… Помните?

Пародировал Хрущева: похмельно икал и не выговаривал, коверкал известные слова и фразы: «Коммунизьм и ленинизьм, сионизьм и капитализьм, Эзинхауир и каркалпаки»… Исключительно удачно пародировал Брежнева: «А мы приглашали, мы приглашали Мао Цзедуна в мавзолей к Ленину, положить их рядом собирались, Центральный Комитет КПСС приглашал, а он дискустирует, дискустирует, кто-то из врагов СССР настроил его против КПСС, и он не желает ложиться рядом с Владимиром Ильичем Лениным в Москве на Красной площади!»

Отвергал Маяковского. Мое хорошее отношение к таланту Маяковского его раздражало. Отвергал Маяковского Иван Иванович громко, как громко превозносил Бунина.

Иван Иванович Акулов не застал, к счастью, превращение Ельцина в классического демагога, а из классического демагога – в банального палача. Легко ли их застать: сегодня они – с портретом Ленина, завтра – Сталина, послезавтра – Хрущева, Брежнева, Андропова, а с Горбачевым Ельцин случайно не поладил, случайно.

Любимец и орел,

Политик, мудрый видом,

Зачем ты приобрел

Коротича со СПИДом?

Уж очень ты ретив

Сочувствовать изъяну,

Сдай в кооператив

Больную обезьяну.

Ведь этот лысый фуй

Заразою сочится,

Как счастье ни рифмуй —

Беда с тобой случится.

Станкевич – кто такой,

Явлинский – их не тронешь,

С протянутой рукой

Ты нас по миру гонишь.

Вот Адамович, глядь —

С ним Сахаров…

Контрасты?

Да, Евтушенко б…,

А эти – педерасты.

Сдается мне порой,

Тебя моча хватила:

Ты был у нас герой,

Теперь – большой мудила.

Ельцин сразу оперся на агрессивную нерусь. И в народ, в народ с нею, страдать, жаловаться, канючить и хитрить, метя на трон. Да, народ то пригребает – не этого, то отталкивает – не того, а дни, годы текут, текут и реют не только мимо нас, живых, но и мимо немых обелисков. Устелили трассу до Берлина братскими могилами, и в центре Берлина обелиск соорудили, а вчера трусливо кинули его, предали.

* * *

Пить Ивану Ивановичу нельзя было. Мальчишкой-добровольцем попав на фронт, он получал перед каждой атакой боевые сто грамм водки, а жив остался после атаки – опять боевые сто грамм водки. И организм его за годы войны, в пехоте, перестал реагировать, сопротивляться. Такие вещи, кстати, я наблюдал у многих, кто протопал в дыму и в крови до Берлина, зарывая в пути друзей по братским коллективным могилам.

Сто грамм его могли вывести на несколько дней – ужасных и опасных, если отдать Ивана Ивановича одиночеству и тоске. Но, поборов депрессивный накат, Акулов долго, месяцы и месяцы, не подносил к губам рюмки. И легко я заявляю: жизнь Ивана Ивановича Акулова – очень трезвая и прямая жизнь, размыслительная, сокровенно прикасающаяся к самым глухим закоулкам русского мира. Я даже уверен: если бы Акулов жил обыкновенной, нормальной писательской жизнью, он менее был бы остер, менее восприимчив к яви, менее беспощаден к государственным и правительственным порокам.

Приходится мне уделять внимание резкой трезвости Акулова потому, что окололитературный жлоб, графоман, долбящий неотрывно двадцать четыре часа в сутки бумагу носом, Дроздов, сожалеет в своих маниакальных «мемуарах»: мол, Ивану Акулову меньше надо было пить, тогда и с творчеством его было бы значительно авторитетнее, а то – вялость сюжетов, бледность языка… И т. д. …Вампир, сосущий чужое дарование.

Дроздов никогда никого толком не читал. Из всех моих знакомых, повторяю, из всех, Дроздов более всех, даже рядовых читателей моих, безграмотный. Озлобленный собственной литнемощью. Доведенный до бешенства неприязненными взглядами на него писателей. Отодвинутый нами и нашими приятелями не раз в сторону, а ныне отшвырнутый и заросший, как чащобный пень мхом и чертополохом, равнодушием нашим к нему.

Дроздов тренировал свою супругу жить на один рубль в день. Такое он вытворял в семидесятые годы, когда булочка сдобная стоила три копейки, а он – номенклатурный журналист… Вегетарианец. Призывал нас поститься. Церкви обходил за версту. Помню, я склонился в Лавре над саркофагом Сергия Радонежского, а Дроздов из толпы орет: «Товарищ Сорокин, вы же главный редактор, как вы отчитаетесь перед ЦК КПСС и Политбюро?»

Как-то в сентябре, ко дню рождения Ивана Ивановича Акулова Галина Григорьевна нажарила огромную деревянную чашу котлет. Дроздов с внуком восьмилетним забрел на обед. Подняли рюмки. Еще подняли. А за столом Шевцов Иван Михайлович, я, Акулов, Сергей Суша, Николай Сергованцев. Беседа – шум поэтический и новости, взбодренные серийными анекдотами.

Дроздов, плотно наевшись, встрял, прерывая нас: «Галина Григорьевна, вы такая мастерица, я штук десять, пожалуй, съел ваших редкостных котлет!…» А внук Дроздова замечает: «Дед, я считал – ты съел не десять, а шашанадцать!» Мы хохотали искренне вместе с Дроздовым и его внуком, но Дроздов хохотал, конечно, гомерически и благодарно. Раскованность архипосредственности.

Первая жена Дроздова, Надежда, видела негабаритность мозгов мужа – нервничала и жаловалась. Вскоре умерла. Вторая жена Дроздова – бывшая жена борца с алкоголизмом в России. Не имея ничего даровитого от рождения и далее, Дроздов припрягся к идее мужа второй жены и сегодня строчит «постулаты» против пьянства. А поскольку его никто, кроме нас, дачных соседей, никуда не приглашал, вот он и решил обрушить свои крупные познания «хмельной стихии» на нас, шабров, если дозволительно так мягко говорить о нем. Сексот-доброволец.

Господи, пусть вторая жена Дроздова живет и живет: ведь случись беда с ней, а Дроздов, скажем, женится на вдове ветеринара! – как сложно ему будет осваивать новую профессию и новые методы коновала? Да, не иметь ничего своего – обречь себя на попугайничание за другими: они запели – ты запел. Они залаяли – ты залаял… Мордастый вещун.

Иван Иванович Акулов грустно процеживал таких «боянов» насквозь и неподдельно огорчался: «Валя, Валя, запомни, умных людей убывает и убывает. А дроздовых прибывает и прибывает. Назначь его директором ПТУ – готов. Назначь следователем – готов. Назначь на партийную газету – готов. Назначь в члены Политбюро – давно ждет».

К летчику, упавшему в озеро под Новгородом, к старухе белой, невесте, угадавшей любимого, на миг к ним, встретившимся, Иван Иванович часто возвращался:

– Ну, саркофаг Ивана Грозного мы, хамы, разрушили? Ну саркофаг Петра I мы, хамы, тоже разрушили? Крышку подняли – как живой Император. И сразу – прах, пыль бренная. Не преступи заповедей жизни. И летчик, Саша, жених бабушки белой, чуть докоснулись – в прах. То – народ русский, измученный, народ, убитый в подвалах, тюрьмах, войнах, абортах и прочих кознях, народ, Валя, народ!

– Народ бессмертен, а беды и катастрофы преходящи!

– Русские катастрофы. Валя, непреходящи! Спланированы и осуществлены.

– Ну, Иван, ну, Иван Иванович, кто русским пьянку спланировал, кто? Сами столетиями хлещем, да нахлестаться не можем?!

– Эх, Валя, когда-то русские числились на последнем месте в графе, отмечающей количество спирта, порасходованного Европой, да. Но аресты, но расстрелы, но войны и войны, а советская власть – ни шагу без войны: «За Ленина – вперед!», «За Сталина – вперед!», «За партию – вперед!» Вранье и вранье. Подлецы. До Ленина?.. До Сталина?.. До партии?.. Кому нужны мы с ними? Гои. Рабы, сионизированные рабы!..

Акулов не сковывал себя умолчаниями и у высокого начальства. Помню, Прокушев, он и я в декабре 1985 года при содействии Геннадия Михайловича Гусева, помощника члена Политбюро ЦК КПСС и Председателя Совета Министров РСФСР Воротникова, встретились с шефом. Виталий Иванович Воротников неспешно информирует нас о трудностях минимальных и о заботах глобальных, а Иван Акулов ему:

– Хлеба в Подмосковье нет, хлеба! А привезут – кирпичный, не ужуешь. А в деревнях – старухи, вдовы нищие, и хлеба им нет, хлеба нет, а ракеты с космонавтами чуть ли не из Кремля запускаем!..

Воротников вспыхнул и прижал Акулова конкретикой обстоятельства:

– Где нет хлеба, скажи? Я лично проверяю ежедневно, с утра положение в России, на селе ее. Где же нет хлеба? Не завозят, где?..

– А поехали, покажу где, поехали! Россию проверкою и криком не окультурить, а сражениями в Афганистане и гробами с русскими ребятишками оттуда в России коммунизма не соорудить!..

Воротников побагровел и тихо, тихо нам:

– Порою и мне кажется, – вверх тормашками закувыркается государство под откос, закувыркается, мужики!..

Попрощались молча. А за Домом Советов Иван Иванович сожалеет:

– Зря напал я на него, человек русский, болеющий за Россию, да помочь народу он уже не поможет, раб, как рабы мы с вами, опоздали они и мы, опоздали!..

Иван Иванович наслаждался порядком и чистотою. Выскоблит крыльцо на морозе, веранду. В комнате вымоет. Свежая рубашка. Овчинный безрукавный кожушок – для сугрева. Причесанный и выбритый. Над белыми страницами творит. Сосредоточенный Пимен…

– Глянь, разве Галина так настроит атмосферу?

– Без Галины ты и зубным порошком разучишься пользоваться, один раз вымыл – герой, а бабе каждый день убирать?

– Молчи, адвокат!

И в солнечное зимнее утро Иван Иванович усердно отгреб деревянной лопатой снег, расчистил, обтоптал и метлою обласкал дорожку, от улицы до калитки, от калитки до крылечка. Одухотворенный. Полуоборотом ко мне расстегнулся и стройно, небольшой памятник, бронзовеет на крылечке – и поливает на пушистый снежок шипучею струею:

– Благодать, Валя!..

А жена старосты кооператива, шуршащая пегими длинными полами пальто, мосластая и очкастая, из-за угла и на крылечко:

– Ничего, Ваня, ничего, бывает, бывает, не конфузься!.. Иван Иванович сиганул от нее, а старостиха от Ивана Ивановича сиганула. Я же, продолжая стоять на дорожке, хватался за живот:

– Будешь бегать в уборную в следующий раз!..

– Не бабка, а снежный человек… Караулит, лишь приспособлюсь, она обязательно захватит в разгаре процесса, идиотка пещерная!..

Бабка забывала пикантный миг и повторяла свои ранние набеги на Ивана Ивановича, смущая его и вышибая из колеи.

По трепещущему листу осины Акулов свободно предсказывал дождь, по тревожному посверкиванию зимних облаков – буран, цветы, травы, колосящиеся хлеба Иван Иванович глубоко вдыхал, задерживал в груди и, едва не плача, клялся: «Дали бы мне, клянусь, молодому, клянусь, я вспахал, засеял и обмолотил бы один вот это огромное колхозное поле, один, Валя, один!..»

К земле он приникал иконно. Земля – его храм и молитва, земля – тоска его и песня. И вот такой мощный писатель, такой гениальный человек русский, патриот настоящий, педагог и философ, ни разу не был допущен на телеэкран мафией отечественных и зарубежных оккупантов русского народа. Ни разу. Зато академик Сахаров не сползал с экрана, елозя перед гражданами СССР до обморока у них и у него: то – Сахаров у Генсека ЦК КПСС, то – Сахаров у римского папы, то – Сахаров у микрофона в Георгиевском зале Дворца съездов, очаровывает нас, неразумных гоев и депутатов… А теперь без Сахарова и Елена Боннэр – фигура?

Предательство руководителей страны и предательство лидеров КПСС, помноженное на предательство диссидентствующих кликуш типа Коротича или на предательство разбуревестников типа Гангнуса, утомляло Ивана Акулова и раздражало его, как раздражает гвоздь в ботинке или в сапоге. Но коротичи и евтушенки – не гвозди, да и Сахаровы с ростроповичами – не гвозди, а взрывные устройства, подложенные под СССР. Чеченские боевики – несмышленыши перед ними!.. Интеллектуалы. Патриоты.

Не умиляясь властью советской, Акулов понимал: разрушители советской власти страшнее власти – дети и внуки картавых ленинцев, тыкавших стволами револьверов чуть ли не в каждую русскую грудь и русскую душу. Палачи, командированные грабить людей: пахарей и кузнецов, агрономов и конструкторов. Прорабы Дзержинского и Менжинского, Ягоды и Ежова, Берии и Кагановича, Хрущева и Брежнева, Горбачева и Яковлева, Шеварднадзе и Ельцина, Гайдара и Бурбулиса, Шумейко и Чубайса…

Акулов умел понимать дерзость поэта и правоту поэта. Умел защищать независимость писателя и не пятился от наката невзгод.

Надеялись овечки, что баран

Их проведет сквозь гибельный туман

К реке,

где по воде бьет мельничная лопасть,

Но отвильнул баран,

А овцы – в пропасть, в пропасть…

На скалах шерсть и на деревьях шерсть,

О, сколько было их – не пять, не шесть,

Колхозные и личные стада,

Да вот беда:

Дурные, потянулись за бараном

Цепочкою, гуськом и караваном,

Баран вильнул у камня – не впервой,

А те – вниз головой,

Вниз головой,

Не долетев, отбросили копыта,

И на шашлык сгодились, жертвы быта!

Итог:

Держа барана крепко за рога,

Потри мурло ему, заметишь лик врага,

Определи Идейное нутро,

Вдруг сей баран есть бывший член Политбюро?..

Ни мы, ни народ никогда не питали алмазной веры в членов Политбюро, а скорее – подталкивали их настойчивыми просьбами и предложениями совершить полезный шаг в обществе, да, подталкивали, но и подтолкни Яковлева, подтолкни Горбачева: мерзавцы!.. Усилия наши деликатны, а надежды наши беспочвенны.

* * *

«Члену Политбюро ЦК КПСС,

секретарю ЦК КПСС товарищу Лигачеву Е. К.

Уважаемый Егор Кузьмич!

Считаем партийным, гражданским долгом откровенно высказать Центральному Комитету партии, его Политбюро свою большую тревогу в связи с неблагополучным положением дел в духовной сфере советского общества. Эту тревогу разделяют многие русские писатели, о чем свидетельствуют и недавнее расширенное выездное заседание Секретариата СП РСФСР в Рязани, и прошедшее в ноябре отчетно-выборное партийное собрание Московской писательской организации, и другие писательские собрания и обсуждения.

Все мы глубоко обеспокоены тем обстоятельством, что под флагом гласности и социалистического плюрализма мнений выдвинулись люди, явно зараженные вирусом демагогии, амбициозными, а то и просто экстремистскими устремлениями. Они испытывают плохо скрываемую неприязнь к национальным традициям, особенно русской национальной культуре. Заняв руководящее положение в целом ряде редакций телевидения, радио, художественных журналов, газет, особенно комсомольских, эти люди ведут атаку на духовные и культурные ценности социализма и объективно, чем дальше, тем больше, становятся тормозом перестройки.

Демагогически прикрываясь рассуждениями о гласности и демократии, они в целом ряде случаев уже позволяют себе ставить под сомнение не только нашу историю, наши идеалы, но и важнейшие государственные союзные решения и постановления. Именно об этом наглядно свидетельствуют последние события в Эстонской ССР и некоторых других регионах страны, которые тревожат и огорчают каждого честного гражданина нашей Родины, воспитанного в духе интернационального братства и непоколебимого единства нашего многонационального государства.

Вместо показа животворной, созидательной роли в перестройке рабочего класса, его авангарда – КПСС ныне деятели средств массовой информации демагогически пустозвонят вокруг отдельных имен и событий, выдвигают своих «героев» и своих «гениев», прямо-таки провоцируют в массах, особенно среди молодежи, недоверие и неприязнь к честным партийным и государственным кадрам. Особо изощренным нападкам, «обличениям», травле подвергаются народные писатели Юрий Бондарев, Валентин Распутин, Василий Белов, Анатолий Иванов, Петр Про-скурин, Егор Исаев и многие другие. Их всячески пытаются скомпрометировать в глазах общественного мнения. Цель этой кампании ясна – «выбить» преданных делу партии людей с общественных литературных постов, упразднить тем самым авторитет личности и таланта в руководстве СП СССР и РСФСР.

В литературный процесс нагнетаются сумятица и раскол. Сугубо тенденциозно внимание читателей, зрителей, слушателей почти целиком сосредотачивается лишь на отдельных именах честных (а теперь уже и не только честных, но и открыто антисоветских) писателей-эмигрантов, жертв репрессий, а то и просто – банальных, бездарных диссидентов. Все более открыто, нагло пропагандируется «массовая культура». Юные дарования, юные души растлеваются заразой безнадежности. Одновременно удушьем замалчивания заволакивается творчество авторов-патриотов.

Больно и страшно видеть, как шельмуется национальное достоинство, наша общая интернациональная ответственность за судьбы страны, как осмеиваются солдат и офицер, оскорбляются верность и подвиг. Люди, для которых нет ничего святого, договариваются до того, что называют народом-сталинистом – русский народ…

В свою очередь книги, утверждающие социалистические идеалы, либо «не замечаются», либо разносятся в пух и прах, причем безапелляционно, бездоказательно. Зато «зеленая улица» широко открыта теперь таким произведениям, где вся наша жизнь, вся наша история – и героическая, и трагическая, и радостная, и печальная – одна сплошная черная дыра.

Некоторые из таких экстремистов-«перестроечников» пытаются публично развенчивать наших классиков – Горького, Маяковского, Шолохова, Есенина, Леонова. Достается и К. Симонову, и А. Фадееву, и Н. Тихонову, и даже И. Эренбургу. А недавно «Юность» (№11) объявила всю советскую культуру, за вычетом лишь Б. Пастернака, М. Булгакова, О. Мандельштама и некоторых других, не более чем «врио-культурой», «врио-искусством», временно выполняющим функции духовного творчества в стране…

Полагаем, что пришло время решительно пресечь вулканическое словоблудие, за которым нередко явно ощущается очевидная групповщина и просионистские устремления. В ряде случаев все это обретает форму своеобразной доносной эпидемии, невольно заставляющей вспоминать печальной памяти тридцать седьмой год. Мы имеем в виду прежде всего такие массовые издания, как «Огонек», «Московские новости», «Книжное обозрение», «Советская культура» и некоторые другие. Об этом неоднократно говорилось на многих писательских собраниях различных уровней, как в центре, так и на местах.

Мы убеждены: социалистический плюрализм мнений вовсе не означает отделение тех или иных печатных органов от партии и государства, не означает свободы охаивания социализма самозваными «знаменосцами» перестройки.

Необходимо более решительно потребовать от руководителей, как выше упомянутых, так и любых других средств массовой информации, подлинной гражданской и партийной ответственности за порученное им дело, соблюдение элементарных демократических норм, в том числе и такой, когда человек, подвергшийся критике, мог бы ответить на нее печатно, как это определено в решениях XX партийной конференции. Пора отказать любому печатному органу в праве вести «игру в одни ворота».

На последних писательских пленумах, других литературных форумах и собраниях не однажды справедливо ставились вопросы о создании новых органов печати, в том числе в РСФСР – массового еженедельного журнала, ежемесячного художественного журнала для писателей Нечерноземья, журнала для писателей российских автономных республик, а также теле– и радиоканала «Говорит и показывает «Советская Россия». Не терпит дальнейшего отлагательства создание издательства «Московский писатель».

Вопрос этот обсуждается в различных инстанциях по меньшей мере лет пятнадцать. Надо его решать. Такое издательство, нацеленное на выпуск книг-новинок, позволит значительно полнее, целенаправленнее использовать творческий, идеологический потенциал двухтысячного отряда московских писателей. Это ведь одна пятая всего писательского Союза. Необходим московским писателям и столичный художественный журнал, а писателям российских областей – свои альманахи и издательства.

И еще об одном. Представляется, что, помимо встреч с руководителями средств массовой информации, было бы желательно проводить в ЦК партии беседы и встречи с группами известных советских писателей, в том числе не занимающих официальных литературных и иных постов. Полагаем, что в этом случае Центральный Комитет имел бы еще один дополнительный и, думается, весьма объективный и содержательный источник информации. Многие «нешумные», «нетрибунные», но болеющие всей душой за перестройку писатели ждут, надеются в будущем на такие встречи. Хорошо, например, если бы в ближайшее время состоялась подобная встреча с группой писателей России (* Лигачев не встретился с нами.).

Беспокоит и то обстоятельство, что зачастую трибунные бездельники и демагоги ныне ходят в героях дня, в подборе руководящих творческих кадров в ряде случаев повторяется известная в свое время «дерзость» атакующей групповщины, семейственной клановости и высокомерной кривобокости.

В заключение отметим, что многие из затронутых выше проблем и вопросов ставились ранее нами и другими писателями в общественных и государственных организациях, включая ЦК партии. Отношение к ним всегда было сочувственное. Отдельные вопросы разрешались. Вместе с тем ряд других, как нам представляется, сугубо принципиальных вопросов, касающихся не только жизни писательских организаций, а имеющих более широкий идеологический аспект, требуют сегодня конкретного партийного решения.

Нам представляется, что недооценка ситуации может привести к нежелательным, более того – непредсказуемым последствиям. Именно чувством тревоги и партийной озабоченности продиктовано это наше обращение в ЦК партии. Продиктовано оно и верой в то, что, вопреки всем силам торможения, победит великое дело перестройки и обновления нашей могучей социалистической Родины.

С глубоким уважением

члены КПСС, лауреаты Государственной премии РСФСР имени А. М. Горького, писатели:

Иван Акулов

Юрий Прокушев

Валентин Сорокин

5 декабря 1988 г».

Акулов, Прокушев, я – разные, но Ивану Ивановичу казалось, нельзя не обратить серьезного внимания на нашу государственную тревогу. А кто обратит – завербованные ЦРУ?.. Ненавистники России – управители России.

Помоги мне, Господи, силою и духом о России поговорить, плача, о Палестине сказать, рыдая!.. Даже школьники с гранатою, даже подростки с автоматом шли, наступая на смерть, отважно презирая смерть, шли защищать землю отчую, древние священные камни могил и храмов.

Много палестинцев – православных. И храмы их, православные, испакощены, как наши, русские храмы, надписями погаными: «Фуй!..», «Кизда!..», «Евёна мать!..», «В рот!..», «В нос!..».

Почерк знакомый – революционный: это – предатели, это сиониствующие негодяи, кинув Россию, оккупируют душу Палестины, они, они. Интересуется Иван Иванович Акулов:

– Чего в Палестине нашел?..

– Россию!.. Россию!..

Там, где иуды прошли, – свинец.

Там, где иуды прошли, – конец.

Где отпечатался их каблук—

Щупальцы вскинул стальной паук:

Голод несет он и холод несет,

Песню сосет и улыбку сосет,

Ест серебро он и золото ест,

Жемчуг ссыпать ему не надоест

И бриллианты в карманы ссыпать:

Некогда мямлить нам, некогда спать,

Некогда тешить посулом народ, —

Вполз в наше сердце кровавый урод!..

– Странный ты, Валя, – нервничал Акулов.

– В чем же странность моя?

– Неужели масонско-сионистская зараза неодолима?

– Одолима, если мы организуемся.

– А вот мы, Валя, организуемся, как? Мы с тобой в Москве, а у нас на Урале сидит в будке собачьей жид и в носу ковыряет: будильник ремонтирует, время чинит, как мы образуемся?..

* * *

Закрепляя солидарность с Прокушевым и со мною в тревоге о государстве, Иван Иванович, исследователь, зачитывал скрытно диковинный документ:

«1. За весь 1918 год только в 20 губерниях Центральной России вспыхнуло 245 крупных антисоветских мятежей.

2. В 1919 году в Поволжье разгорелась крестьянская война, отхватившая 180 тысяч тружеников.

3. В апреле – июле 1919 года в Орловской, Курской, Воронежской губерниях крестьяне восставали 328 раз. В Тверской, Ярославской, Костромской губерниях против большевиков поднялись 35 тысяч крестьян.

4. А кронштадтский мятеж?.. Не мятеж, а восстание!.. И давили, бомбили, взрывали, травили, расстреливали, вешали отчаявшихся русских людей, кто? Ленин приказал Тухачевскому газами уничтожать хлеборобов. Ленин приказал бросить против моряков Кронштадта 45 тысяч солдат, 159 тяжелых орудий, 443 пулемета.

5. Ленин, Троцкий, Свердлов, Дзержинский, Зиновьев, Каменев, Красин, Адамович, Уборевич, Пугна, Примаков, Сольц, Раковский, Ольский, Бубнов, Крыленко, Антонов-Овсеенко, Ворошилов, Дыбенко, Тухачевский являются палачами, садистами, убийцами русского народа. Грабители, они опустошили банки России, музеи России, храмы России, они – евреи и русские гои Молотов, Калинин, Рыков, Бухарин, готовы были по шевелению пальца Ильича погубить всю Россию: погубили же в Крыму евреи, выполняя приказ Ленина и Троцкого, 300 тысяч русских. Митрополитов живьем в землю закапывали, мощи Сергия Радонежского изглумили бешеные иудей, наглотавшись теплой православной крови!»