Читать книгу "Крест поэта"

К сожалению, даже у самых, казалось бы, клятвенно гражданских поэтов часто появляются стихи, организованные из слов-космополитов, если так можно выразиться… Из слов, которым не дано чувства света, чувства родословной, чувства человеческого осязания, ощущения неба, равнины, деревни, города, могилы, креста, – словом, того, чем искренность-отличается от лжи, непосредственность отличается от подделки, человек от робота…

Иной пишет искренне, старается любить природу, изучать, соблюдать традиции, обычаи, а все как белая ворона: ни летать по-настоящему, ни каркать…

Ошеломляющая раздельностью и пространством, движением и яростью строфа поэта Александра Прокофьева летит и аукает, поет и грохочет, и все ее жесты, все поступки – соответствуют месту, времени, характеру той страны, какой они беззаветно отданы…

* * *

Во время работы съезда писателей России в марте 1970 года мы с Вячеславом Богдановым завернули к Прокофьеву. Александр Андреевич расположился в гостинице «Москва». Постучали. —Вошли. Лежит. Читает газеты. Начали говорить. Начали рассказывать ему о Борисе Ручьеве смешные истории. А Вячеслав Богданов был не только редким мастером шуток, но и прекрасно пародировал голоса, мимику. В «раскачку» он произнес:

Когда бы мы, старея год от году,

Всю жизнь бок о бок прожили вдвоем,

Я мог бы, верно, лгать тебе в угоду

О женском обаянии твоем.

Богданов так ставил ударения на паузах, так изменял строй голоса, что получалась полнейшая правда, шуточная иллюзия ручьевского чтения. Вячеслав свое чтение еще и сопровождал многими наивными и уморительными «подвигами» из обычного быта поэта…

Прокофьев так радовался и хохотал, что, одеваясь, потерял равновесие и чуть не свалился на коврик… Глаза его били в нас пламенной синевой. Хитрые. Озорные. Умные. Зоркие и резкие. Они – все видели и понимали.

– Б-о-о-ри-с-с! – свистя, выдыхал он. – Ах, этот Бо-о-ри-с-с! – И опять заливался каким-то бесконечным юным смехом. Нежно, трогательно он говорил нам о Борисе Ручьеве и об Андрее Малышко, называя их любовно «Борька» и «Андрюшка», подчеркивая тем самым некую родственную их дружбу и верность, их единство взглядов, позиций, забот. Попрощался он с нами, когда мы уходили, очень дружелюбно и, нам показалось, с большим сожалением…

По дороге ко мне я рассказал Вячеславу, что Александр Андреевич – сейчас, в сущности, старый, больной и одинокий человек. Схоронил сына. Чуть отдышался от горя, схоронил жену: свою Настю, Настеньку, Анастасию!..

Сколько слов, сверкающих и горячих, посвящено любви, порыву, клятве. Сколько гимнов пропето верности, молодости:

Не в моей веселой власти

Замолчать твои дела.

Я тебя достану, Настя,

Где б ты, Настя, ни была!

Где б ни шла и где б ни встала,

Где бы цветом ни цвела,

Где бы в пляске ни летала,

Где б ты, Настя, ни была!

Удалая, кипучая стихия. Сильная, крутая натура. Долг и подвиг. Цельность и цель. Призвание и человек. Гражданин и время. Родина и поэт, – все это волновало огненного сказителя, двигало, жгло его душу.

Судьба поэта Александра Прокофьева – судьба гордая и боевая. Он вынес железный ветер Октября, выстоял, не мельча себя и не мечась по разным дорогам. Ветер красной революции вошел в его слово, в каждую его строку. Александр Прокофьев воспел романтику, воспел правду, которую берут только с боями!.. Он пережил, выдюжил Вторую мировую!.. Дал нам поэму «Россия», где искренне и широко развернулся его талант:

Да широкая русская песня,

Вдруг с каких-то дорожек и троп

Сразу брызнувшая в поднебесье

По-родному, по-русски – взахлеб!

Да какой-нибудь старый шалашик,

Да задумчивой ивы печаль,

Да родимые матери наши,

С-под ладони глядевшие вдаль;

Да простор вековечный, огромный,

Да гармоник размах шире плеч;

Да вагранка, да краны, да домны,

Да певучая русская речь!

Каждый день был по-своему громок,

Нам войти в эти дни довелось.

Сколько ливенок, дудочек, хромок

Над твоими лугами лилось!

Отметил Александр Прокофьев своими стихами и наш славный день, день космической магистрали…

Три дороги, как в сказке, три перелома судьбы, три восхождения судьбы, три возмужания судьбы, и собственной, и общей: я имею в виду судьбу родной земли, родного народа, родного нашего государства!

Соотечественникам Александр Прокофьев оставил вдохновенное чудо-слово, слово-колдунью, слово-чародейку, слово, помогающее жить и работать. Поэтам Александр Прокофьев оставил пример исполинской страсти в борьбе за собственное признание, за собственное право быть певцом и гражданином… Этим правом он помог многим поэтам, идущим за ним. Вспомним поэму Бориса Ручьева «Любава»…

До чего ж это здорово было!

Той же самой осенней порой

как пошла вдруг да как повалила

вся Россия на Магнитострой.

Обыо, Вологдой, Волгою полой,

по-юнацки баской – без усов,

бородатою, да длиннополой,

да с гармонями в сто голосов.

Ритмическая, художественная и просто – удалая, размашистая натура стиха Ручьева, безусловно, имела тут счастливую возможность прочно опереться на опыт работы Александра Прокофьева, в частности – на опыт его поэмы «Россия».

* * *

Удивительно «прокофьевское» время, удивительно «прокофьевское» поколение поэтов. Старший из них – Николай Тихонов, за ним – Владимир Луговской, Виссарион Саянов, Борис Корнилов, Павел Васильев. Разные словом и характером, они все – представители могучей поэтической державы – от Пушкина до Блока, Маяковского и Есенина.

Восторженное, серьезное, соколиное племя! И судьбы их необыкновенны, и труд их велик, и талант их неповторим!.. Лиричен, проницателен, насквозь пропахший мечтательной реальностью Виссарион Саянов. Лукавый и резковатый в действиях Борис Корнилов. Буен, разухабист, статен Павел Васильев:

Пылью крашенный, хмуролицый,

Он вошел к Евстигнею в дом.

И прогнулися половицы

Под подкованным каблуком.

Когда-то я торжественно и ответственно входил в Мавзолей, разглядывая придирчиво себя самого около планетарных мощей. Теперь я стыжусь ободранных и обтрепанных памятников Ильичу, зияющих пустотою пьедесталов, откуда с грохотом низвергают зовущего к борьбе бронзового красного волгаря…

А на станции Внуково, например, памятник революционному Прометею обколот, плитки мраморные шероховато вспороты: мокрый, взъерошенный воробей. Провинциальный позор. Прекратятся ли в России марксистские спирали круговоротного почитания лидеров и круговоротного их деструктивного охаивания: сионистская схема околпачивания гоев на марше к процветанию…

Я, допустим, рабски обожая Владимира Ильича, являл собою «нечеготеряющего» пролетария, послушного гражданина величайшей державы мира – СССР, теперь я, издерганный демократами, раб грабителей-буржуев, отобравших у нас нищий уют и пролетарский дух, теперь я – цивилизованный гражданин изуродованной и обрубленной России. Есть разница?..

Ленина славил Прокофьев – депутат. Ленина славил Ручьев – зэк, колымский каторжанин. Ленина славил я – юный мартеновец. Но за нами – величайшая держава мира… И я оплакивал угнетенную долю матери-колхозницы, ища защиты у Ленина, у державы космической:

ИЗ ОКНА ВАГОНА

Устав от ходьбы с непривычки,

Я сяду в вагон, и потом

Дробящийся гул электрички

Взбурлит, как вода за бортом.

Наклонится ива скорбяще,

Костер забежит на бугор.

И чем-то, родным и щемящим,

Мне душу наполнит простор.

Подумаешь – радости нету,

Мужайся и веруй, поэт,

У власти от мелочи этой

Издревле утерян секрет.

В тебе ли искать ей утехи,

Врагов зарубежных дразня?

Ее обуяли успехи

И счастье грядущего дня.

Недаром, проклятьем отпеты,

За стол и за кресло дрожа,

В дубовых больших кабинетах

Дежурят ее сторожа.

Они тебя встретят по чину,

Столкнись только с ними в упор,

Мужчины, такие мужчины,

Все гладкие, как на подбор.

Лоснятся нейлоном и шелком,

Кулак у любого с бадью,

А в поле – старуха с кошелкой,

Похожа на маму мою.

Да в зыбкой осиновой мели

Увяапо по фары авто…

О, здорово мы поумнели —

Работать не хочет никто!

И я, представитель крестьянства,

Разбуженных строек солдат,

Гляжу на партийное барство,

Мечтающий взять автомат.

Мне стыдно, противно и больно

Хапугам себя отдавать,

Едва не кричу я: «Довольно

Развратничать и предавать!»

В нас дедов и прадедов раны,

Не лживый кремлевский елей, —

Летят обелиски с кургана,

Печальней святых журавлей.

А поезд скользит по обрыву,

Эгей, машинист, укроти,

И шпалы, готовые к взрыву,

Как бомбы, гудят впереди!..

Это – 1967 год… Почему спился сын Александра Прокофьева? Почему Борис Ручьев каторжанин? Почему Борис Примеров незадолго до своей смерти в метро внушал мне: «Пойми, правда или богатство для всех не нужны, а некоторым, некоторым нужны. Нужно, как при Сталине, могучее государство, империя, как при Иосифе Виссарионовиче она и была… Ты – бедный человек, но под щитом империи. Ты миллионер, и ты под щитом империи. Сталин – ого-го!.. А эти – лавочники!..»

И я про себя подумал: «Боря какой-то надтреснутый»… А Боря говорил, говорил, говорил, взмахивая ладонями, как стихи читал – в последний раз читал: больше мы не увиделись… Я приехал к нему, хоронить приехал.

Кто же лучше? Ленин со Сталиным или Горбачев с Ельциным? Задыхающаяся Россия, прости нас, не сумевших оттеснить бандитов от горла соловьиного твоего!

Соловьиное горло, Россия,

Белоногие пущи берез!..

Борис Примеров любил и знал наизусть отдельные стихи Прокофьева и Павла Васильева считал гением…

Не строкой, а клекотом входит в мое сердце поэзия Владимира Луговского. Размах крыл его достигает державной шири, а высота его полета соперничает с кругами орла. Пронзительный, нарастающий ветер века идет по его стихам и поэмам. Мелькают села, города, страны.

Время любви. Время подвига. Время горя и мужества запечатлел поэт.

Идет патруль по городу.

Шаги.

Шаги. Шаги.

На все четыре стороны

Враги. Враги. Враги!

Или щемящая, взявшая тебя за самое сердце просьба, крик. Крик этот никогда не затихнет за грядой давности, не остынет за холодной чертой времени. Зовущее, все живое и неутоленное слышу я в этом крике…

 
Пощади мое сердце
                                    и волю мою укрепи,
Потому что мне снятся
                                              костры в Запорожской степи.
 

Как пульс молодого воина наполнен жизнелюбием и стойкостью, так слово поэтическое «прокофьевского» поколения наполнено энергией и ритмом тех громких прекрасных лет.

Александр Прокофьев – рядовой своего поколения, солдат, рыцарь своего времени. Время повернуло его поэтическое перо на свет, на пространство, на вечность…

Через бури шли, через бои

Верные товарищи мои.

В краснозвездных шлемах иль пилотках,

В гимнастерках латаных,

В обмотках,

В сапогах разбитых третьей носки,

Шли, как вал, качаясь по-матросски!

Сразу – эпоха!.. Революция!.. Война!..

* * *

Как-то глубокой осенью я уловил кукование в лесу: удивился, притих, да, кукование. Сосны. Березы. Трава. Земля – густо засыпанная листьями. И – кукование. «Ку-ку! Ку-ку!» – доносилось из-за ветвей. А ветер торопил звуки, гнал их по скошенным просторам. «Ку-ку!» Прислушался. «Ку-ку?..» Нет. «Фу-гу! Фу-гу!..»

Подкрался к птице. Боже ты мой милостивый! На сучке восседал обычный банальный голубь и надувал зоб: «Фу-гу!», «Фугу!» Голубь хоть и банальный, но выглядел он справно и респектабельно: перья с жирной просизью, шея опрятная и холеная, хвост упругий и шикарный. «Фу-гу!» – сделал я. Голубь повернулся кругом, наклонил голову вниз, нашел меня и успокоился. Через несколько минут опять раздалось: «Фу-гу! Фу-гу!» Обнаглел – подумал я. Закормили, видать, парня на ближних фермах, стайах и прочих вкусных местах. «Фу-гу! Фу-гу!» И ворковать не хочет, словно тот самый кот, который и мышей ловить разучился. Сидит. Балуется. Или жалеет, глупый, что он голубь, а не кукушка?..

О если бы сейчас в этой дреме осенней, на этих пожелтелых полях заплакала кукушка! Звонкой, горючей слезой упало бы ее кукование. А может – наоборот: растревожило бы, а потом и развеселило? Ведь когда звенит кукушка – звенит все: ручей, трава, небо, даже сердце звенит!..

А тут– как сальная оскомина: «Фу-гу! Фу-гу!» Но никогда не быть голубю кукушкой! Не звенеть голубиному горлу родниковым звоном!.. Не голубю, а дармоеду, не голубиному горлу, а лжи.

Вот и поэт иной, как этот голубь, – сколько ни тренирует себя на «искренний звон», а ничего у него не выходит, окромя хриплого «фу-гу!». Пусть он старается, хлопочет, обижается на собственный голос, но «фу-гу!», это предательское «фу-гу!» все равно его выдает!..

Этот дутый голубь не голубь, а голубиное отродье, настырное и жестокое. Какая-то помесь попугая и чего-то еще такого, что готово всем подражать, все повторять и все заучивать…

Ему и сон не в сон и бодрствие не в бодрствие: «Фу-гу! Фугу!» А кому это надо, кому это дорого и необходимо, дело не его!.. Самоупоен. Обманут собою.

Коренное, кровное, свое – вот главная капля огня, из которого творится поэтический пламень. И у Александра Прокофьева это «свое» – чистый, серебряный, родниковый звон, то грустный, то радостный, но всегда свой, достоверный, незаемный.

Как за речкою за Метой

На семи цветах настой.

На семи цветах багровых

Для девчушек чернобровых.

Язык не заучивает поэт, а родится вместе с ним, вырастает в атмосфере музыки этого языка. К нашему общему горю – многое мы утратили из тех бесценных богатств, тех золотых запасов слова, оставленных нам дедами и отцами. Отношение к родной речи – есть отношение к родной земле. Ныне наша речь и наша природа, наш труд, наша философия – кричат о единстве действий и устремлений в этом священном направлении!..

Когда недоброжелательный «критик» в каждой самобытной фразе «находит» то русопятство, то русофильство, а в каждой заботе о земле и хлебе «отыскивает» пресловутое «противопоставление» города деревне или деревни городу, – хочется сказать такому «деятелю» от литературы: «Как тебе не. стыдно? Сукин сын!.. Неужели писатель, патриот, пахавший эту отеческую землю плутом, защитивший ее своей кровью, вырастивший на ней детей и отдавший их Родине, – хуже тебя знает то, что этой земле, этой стране нужно?!»

Противопоставление поэтов сельских поэтам городским – троцкистское иезуитство, скрытая мысль поссорить братьев-литераторов, разорвать, развести их по разным рубежам… Умелое навешивание ярлыков «почвенник», «производственник», «интеллектуал» – изощренный антисоветизм, сионизм в литературе!.. Да здравствуют «почвенники» и «производственники», идущие за плугом, стоящие у мартеновской печи во имя и во славу прекрасной нашей и светлой Родины!..

Александр Прокофьев отлично понимал все узлы змеиной «семьи» злобных теоретиков, пытавшихся вбить клин между писателями, между народом и писателями, между отечеством и писателями.

* * *

Тот безобидный голубь, что иногда тренируется куковать, не всегда безобидный. Бывает, его «фу-гу» перерождается в хищный зык ворона. Клюв становится острым и длинным, перья – черными, зоб – стальным. Этот «голубь» много поубивал певчих: кукушек, перепелок, соловьев, жаворонков!.. Этот голубь никогда не поймет, о чем звенит кукушка в мае, почему в июне перепелки плачут. Взъерошенный и сердитый, этот дармоед забывает свое призвание ворковать, таскаясь по планете обитания. Он требует действий и пространств!..

Хохолок на его безвинной голове не раз менялся прямо на глазах: вместо него появлялась шляпа, да, да – «ученая шляпа», из-под которой негодующе посверкивали очки. Сам я дивился тому, с какой мимолетностью и рвением голубь превращался в «литератора», в «художника», в «режиссера», в «публициста», в «философа»… Наглые стеклышки его очков начинали назойливо блестеть с общественных трибун, с экранов телевизоров, со страниц газет. Они сверлили мою душу из Аргентины, Италии, Америки…

Меня в трепет и страх приводит способность голубя-дармоеда укрощать и усмирять тех, кто с ним не согласен: статьей, фельетоном. Застенчивая физиономия этого голубя мелькает на международных симпозиумах и форумах. Коль понадобится, этот «голубь» способен дерзнуть отлучить тебя от земли, в которой лежат твои деды и прадеды, объявить твои лучшие патриотические порывы и желания кустарщиной, тормозом, изменой…

Но фразы его всюду витиеваты, лозунги опрометчивы и ультрареволюционны. Он, как сказал один философ, любит шум и смятение… Он там, где пахнет жареным, он там, где пахнет живностью, он там, где можно надуть, украсть, вытулить…

Но не бывать голубю орлом! Не пить ему орлиной синевы, не свистеть его крыльям с орлиной высоты. Ворону – оставаться вороном! И все, что я говорю сейчас, – шутка, сказка, выдумка, фантазия муки воображения… Боль моя.

Мир света и мир темноты – вечные враги, смертельные. И во имя света горят обелиски на победных трассах нашей державы, во имя света идут по рельсам составы, по морям – пароходы, по голубым воздушным путям – авиалайнеры. И поэту дано ощутить все это, понять и воспеть.

И Александр Прокофьев с блеском утвердился в этом праве, с блеском понял мир земли, работу Отчизны, думы современника. Да, ему дано было право сказать нам о себе и своем времени.

Ты не звени, моя яблоня, не звени и, белый выдох, не окутывай меня с головою. Ведь еще неизвестно тебе, яблоня, кто белее – оторопный туман лепестков твоих, купа твоя белопен-ная или голова моя седая!..

Ты цветешь, яблоня? Есенин тебя ласкал, рязанскую невесту. А суровый Прокофьев, уже старый и беспомощный, у корней твоих в осенний костер упал, споткнувшись… Муки такие Бог начертал ему. А ты цвела и цвела. Разве юность догадается о трагедии увядающих!

Цвети, яблоня, цвети! В молодости казалось мне: лишь прикоснусь к тебе – вздрогнешь ты нежно и позовешь меня за собою, тонкая, русская и лебединая…

Реки затормозят бег свой перед нами, юными и счастливыми. Леса вековые перед нами умолкнут, а березы, легкие и поющие сестренки, за нами, за нами устремятся, любопытные.

И горы угрюмые, мои уральские, самые древние в России, на голоса радостные наши выдохом белым ответят, лунным ночным хором: «Мы с вами! Мы с вами!»

Но где юность? Где яблоня моя белая? Где павловасильевский чуб мой? Скажи мне, куда ты пропала, тонкая? И юность ли кончается? И красота ли растворяется в синем тумане? Если бы я до рождения своего знал муки предстоящие, я попросил бы Господа Бога – не родиться: больно мне белую яблоню терять, больно с юностью ее и молодостью моею прощаться…

Вина – не вина, а я, я виноват перед Есениным и Маяковским, Прокофьевым и Луговским, Васильевым и Корниловым, Рубцовым и Примеровым: их нет, а я живу и живу, но ведь они талантливее меня, а мне же не отогнать от них ветер дурного быта, ветер клевет и распрей русских, белым выдохом яблонь не опахнуть их. Кровь русская, безвинная, клокочет меж поколениями, и Россия, любимая, Россия наша, в когтях у черного ворона.

И напрасно ли в августе 1970 года я, поборов допросную обиду и опровергнув подтасованные обвинения, предъявленные мне бдительностью величайшей державы мира, отозвался грустными, грустными стихами:

ПОСЛЕДНИЙ ПОЭТ

Кого о счастье ни спроси я,

Судьбой заласканного нет,

Порой мне кажется, Россия,

Что я последний твой поэт.

Какое зло тебя сгубило

В бреду нечаянного дня,

Коль даже волосы любимой,

Как вспышки красного огня.

Дорог отточенные стрелы

Летят сквозь наши времена,

Пойду налево, там расстрелы,

Пойду направо, там война.

А прямо – конница Батыя

Дымами даль заволокла.

И день и ночь ревут седые,

Ослепшие колокола.

Рыдальным плачем журавлиным

С необозримой высоты

От Колымы и до Берлина

Во мне кричат твои кресты.

Кого о счастье ни спроси я,

Судьбой заласканного нет,

Зачем мне кажется, Россия,

Что я последний твой поэт?

Давно мы теряем – русские русских: Александра Грибоедова на знойных камнях Персии кровью умыли. Знаменитого. Генералом Ермоловым примеченного.

А незнаменитого поэта василькового, из Саратова, куда Чацкий уехал, поэта Василия Шабанова, не успевшего удивиться белому выдоху яблонь русских, в песках Туркменистана пули прорикошетили…

Яблоня моя белая, не вернутся ведь на русскую землю твою поэты твои русские, друзья мои вчерашние: Вячеслав Богданов и Николай Рубцов, Василий Шабанов и Борис Примеров!.. Здесь они встречались. И там они – вместе… А меня Бог задерживает здесь: не все еще, не все муки преодолел я?.. И братьев Сафоновых уже нет…

ИЗ БОРИСА КОРНИЛОВА:

И поднялся хозяин и сказал Богу:

– Отче!

Отче, праведный Боже,

поучи, посоветуй,

как прожить в жизни этой,

не вылазя из кожи?

На земле с нами пробыв,

укажи беспорядок…

Жиды в продотрядах

извели хлеборобов.

Жиды ходят с наганом,

дышат духом поганым,

Ищут чистые зерна!

Ой, прижали как туго!

Про Исуса позорно

Говорят без испуга.

Продразверстки и недоимки, налоги и штрафы, суды и репрессии.

* * *

Александра Прокофьева как человека и поэта родила, воспитала, сделала сильным гражданином страны, звонким и знаменитым поэтом нашей России, всего нашего трудового государства – только Великая Октябрьская социалистическая революция, только она. Прокофьев – революционный матрос, революционный поэт. Революция дала Александру Прокофьеву тему: петь пробуждение народных масс, народной воли и ярости. Петь пробуждение народной силы, сметки, радости. И он не успел раскаяться. Революция дала Александру Прокофьеву взор, летящий, широкий взор певца, счастливого избранника самой краснознаменной поры Отчизны, первых праздников, первых субботников, первых ветровых лозунгов пролетарского мира. Он встречал их.

Революция раздвинула границы души поэта до таких больших пределов, когда его голос стал слышен на Украине, на Кавказе, в Литве, в Белоруссии. Революция заботливо и сурово провела поэта по всем нелегким путям эпохи борьбы и строительств. Революция нигде «не подвела» поэта, и он, яростный и честный, до конца дней своих служил ей с матросской верностью:

Я хожу не по графику,

По тропинкам и мхам.

Вся моя биография

Разошлась по стихам.

Вся – от красного флага

До ломтя на столе.

Вся – от первого шага

По родимой земле.

Таков поэт в слове! Таков он был в деле, в жизни!..

А жизнь Александра Прокофьева – долгая, высокая и красивая, как далекая вершина, которая манит к себе и притягивает каждое русское сердце…

Прокофьева ненавидела космополитическая просионистская орава стихотворцев. Отпрыски революционеров, разменявших идеал революционный на княжеские особняки, на дворянскую утварь и мебель, цинично презирали Александра Прокофьева за его стремление к равенству, братству, ненавидели его за очищение лозунгов мятежных от икряного и золотого обжорства…

Александр Прокофьев – в могиле. Отпрыски революционеров – на виллах в США, Израиле, Канаде, Франции… Под Москвою – в коттеджах и дворцах, новые русские, проникающие всюду, как ядерная зараза, в охраняемые кабинеты Кремля и в святые родники Радонежья, всюду, всюду. Новые русские – охвостья интернациональных стукачей.

Прокофьев подписал бухаринскую кляузу на Бориса Корнилова, вскоре уничтоженного на Колыме. Прокофьев «сквозь пальцы» пропустил казнь Павла Васильева кровавыми оккупантами России. Чем русский певец руководствовался и утешался? Страхом, наивностью, оторванностью от действительности? Революция ослепила очи Икару?

Сергей Есенин – постепенное трагическое разочарование революционными переворотами и бурями, Прокофьев – сокол, парящий над красным штормом гремящего океана…

Кто прав: Сергей Есенин или Александр Прокофьев? Не нам судить. Не нам решать. Прав их младший сын, со взором Иисуса Христа, недавно покончивший с собою, Борис Примеров, великолепный поэт русский.

Кровь лозунгов, кровь трибуналов, кровь коллективизаций и войн, кровь разрушенного СССР, кровь России, израненной алмазнозобыми голубями-стервятниками, завыла в младшем сыне Сергея Есенина и Александра Прокофьева, и поэт Борис Примеров выбрал смерть…

«Три дороги на Руси: я выбираю смерть. Меня позвала Юлия Владимировна Друнина и сказала: «Возьми стихи друзей и напечатай под своим светлым именем, чтобы мир ахнул. И я тебя поцелую». Неохота жить с подонками: Лужковым и Ельциным. Опомнись, народ, и свергни клику… …Такого не было и не будет на свете.

Борис Примеров».

Но еще острее, еще больнее завещательного письма пронзили меня строки расставания поэта с Родиной:

Прощай, простор неповторимый!

По прихоти слепой совы

Остался ты теперь без Крыма,

Без Украины и Литвы.

Или:

И слышится колокол,

И слышится колокол

Из водных аркад.

Под сводом расколотым,

Под сводом расколотым

Не Китеж ли град?!

Борис Примеров вошел в русскую поэзию с прокофьевской мажорностью и с есенинской скорьбью, но не смог два этих скифских зова соединить в своем сердце и выбрал смерть…

Русские поредели. От января к декабрю – более миллиона русских уносится к звездам… Выродимся мы, русские, на радость врагам нашим. А друзья наши разделят вместе с нами, русскими, участь гробовую. Кто хозяин вселенского ада?

Синий океан заворочался – и на Сахалине бездна разверзлась: не кровь ли русская гневно заволновалась? Куда нам от беды скрыться? Как Россию нам уберечь?

Низкий домик над Окою ресницами окон вздрагивает. Ветер звенит и солнце звенит, а золотокрылые березы летят и пропадают за рекою. И вновь я слышу голос глуховатый, голос Александра Прокофьева, просекающий насквозь людские движения и шорохи, мужество и отвага сопряжены в голосе и смыслом повенчаны вещим:

Поднимем заздравные чаши,

Как водится, выше голов,

За вечную Родину нашу,

За теплый отеческий кров;

За отсветы радуг красивых,

За теплые травы долин,

Черемухи душную силу

И красные гроздья рябин;

За то, чтоб весной голосили

На всех лозняках соловьи…

Поднимем, друзья, за Россию

Мы первые чаши свои!

1970—1995