Текст книги "Крест поэта"

И видел я незримое доселе,

Над головой моей издалека

Похожие на древних птиц, летели

Напуганные чем-то облака.

Рюрик Александрович – старый бобер, не проведешь на эффекте:

– А нельзя на него взглянуть?

– На кого?

– На твоего Федорова…

– Зачем?

– Очень крупно пишет, очень по-русски, что-то в нем от Павла Васильева, от Сергея Есенина, сразу!..

– Поехали?

– Едем.

Я позвонил. Лариса Федоровна ответила: – Он в ЦДЛ! – Мы погрузились в «рюриковскую» раздрызганную, как перестроечный вагон, обещающую взорваться, «Волгу», тронулись.

В дубовом зале, впереди, справа – Федоров. Замерли на минуту.

– Хватит. Едем обратно, – шепнул Рюрик Александрович, – достаточно!.. Гробообразная агрессивная «Волга» заскрежетала обратно.

– Ну, Рюрик Александрович!..

– А что «ну», что? У него лицо Бога! Такие лица, хоть я и долго живу, встречал мало. Вот Сережа, вот Паша!.. – жалостно заключил он.

Еще из мартена я посетовал Василию Дмитриевичу на трудную судьбу, на огонь, изматывающий меня, отправив ему, с его разрешения, целую «посылочку» со стихами. И уведомил: «Коли слабые – не отвечайте!»

Месяц, второй, третий, – четвертый жду – значит?.. И я приготовился: «Куда мне, стихи сочинять? Стихи сочиняют иные люди, иная у них кость и порода!».. И 7 ноября 1961 года я собрался в мартен, смена 16 часов, наихудшая: все – праздновать, а я – в пекло.

Мать моя перекрестила меня: «Ты уйдешь, а я гляжу и гляжу в окно на пламя и дым, на клубы черных выбросов и красных туч – пропадешь ты, сынок, сгоришь там, остался бы в деревне!».. Я захлопнул дверь, а на двери, в ящике, – телеграмма… Читаю: «Поздравляю праздником и прекрасной книгой, подробности письмом». И подпись: Василий Федоров…

Я – в дверь. Отец, инвалид, подскочил на табурете и, солдат, как бы экспромтом ругнулся, угадавший победу… Я прочитал, мать быстро, быстро начала креститься. А в мартене, повторяя текст телеграммы в бригаде по требованию друзей, я был тут же заменен другим специалистом и отпущен начальником смены, Василием Репленцевым, домой: премия за высокую оценку моих стихов…

Василий Васильевич Репленцев был вообще странным. Он в обеденный перерыв за цехом читал мне Есенина, Ручьева, Корнилова, Павла Васильева и свои, неуклюжие и безнадежно искренние, строфы. Летом мартеновский цех буйно окружала конопля, и нас не видело более серьезное начальственное око, чем око самого Репленцева.

В суровом мартене человеческая нежность не диво: около железа и огня люди лишь внешне скупы и мрачны, а задень – свет вспыхнет и заискрится в них, как горная вода на камне. В мартене идешь – по железу, встал – на железо, упал – под тобою железо. Земли и ласки хочется.

В письме Василий Дмитриевич сообщил: сборник моих стихов запланирован в «Советском писателе», а если челябинская вёрстка книжки готова, то он поможет принять меня по ней в Союз писателей, не ждя «сигнального» экземпляра. И добавил: девять лет мартена – слишком. Время сменить профессию или учиться уехать. Довольно настойчиво порекомендовал «потолкаться» в Москве и зайти к нему.

Пока выпестовалось дело, в сосновом бору на Урале земляника поспела, и мама начала собирать ее и провеивать на балконе, рассыпав по бумажным листкам, вялить… Слеповатая и наивная, она, по-старушечьи экономно, рассыпала на трех страничках фёдоровского письма челябинскую тугощекую землянику, перепутав письмо с моими рукописями…

Спохватились – мама смутилась и затужила. А на чистых оборотных страничках федоровского письма красные пятна присохли: мать виновата… При встрече в Москве я рассказал Василию Дмитриевичу эту историю.

– А не подарите мне то мое письмо?..

– Нет, оно у меня должно остаться…

На страничках письма присохли еще и робкие «отпечатки» маминых пальцев: пыталась, видно, снять пятна, на русскую кровь похожие…

Василий Дмитриевич в разговорах со мною нередко возвращался к своей юности, к своей матери, пересказывал мне «видение». Мать его причудилась ему и вздохнула: поэт, дескать, ты поэт, пожала плечами и, горюючи, простила…

Федоров – горький поэт. И – сопротивляющийся поэт. Мужество – признак пережитого горя. Человек, выдюживший перед горем – мужественный и грустный внутри себя человек. Федоров – мужественный и грустный. Потому – цельный и нежный в угрюмости и бескорыстье.

Я боюсь неколеблющихся философов, ученых, врачей, командиров производства и государства. Ведь истинная неколебимость – от десятков и сотен сомнений и колебаний, заставивших тебя взвесить и взвесить, решить и решить, дабы встать за правду выстраданно, и по-хозяйски… Горькие люди – стойкие и мудрые люди, и они же к сестре, брату, к отцу, матери и к другу ближе неколеблющихся, несомневающихся… Василий Дмитриевич, помню, читал в Лужниках:

А ведь сердце веселое

Миру я нёс,

И душой не кривил,

И ходил только прямо.

Ну, а если я мир

Не избавил от слез,

Не избавил родных,

Так зачем же я,

Мама?

А перед ним, через Евгения Евтушенко, пела Русланова: зал плакал, скандировал, подпевал. А за Евгением Евтушенко, зал вскидывал кулаки, топал, бросался вперед – за Ленина и свободу… Федоров же нервно пощипывал галстук, внимая могучему оратору и трибуну.

Но Ярослав Смеляков объявляет Федорова. И чуть недовольный благородный голос горем и откровением опрокидывает волны аплодисментов на себя, заставляет покориться ему тот же ошеломленный зал, только что приветствующий не его. Эх, телевизоры-ихтиозавры и дикторы-ваучеры!..

Недаром в письме есть фраза: «Москва слезам не верит!».. Не хнычь – и ты не спасуешь. Утром следующего дня мы с Вячеславом Богдановым, уральским поэтом, набрали номер телефона.

«Да, Федоров. Оба? Приезжайте!.. В халате, широко меряет комнату, рассерженный: – Ха, они приехали! И что? Думаете, вчерашние аплодисменты – всё? Если бы вы знали, какие споры и ссоры – терпеть невыносимо. Сколько же их, циников и роботов? Впереди у нас – катастрофа!»…

* * *

Но забежим вперед – в грядущий суд КПК надо мною: вот я – уже главный редактор «Современника», издательства, и вот я – уже в опале у ЦК КПСС.

«Кремль, ЦК КПСС, члену Политбюро

товарищу Кириленко А. П.

Дорогой Андрей Павлович!

Я никогда бы не решился тревожить Вас, если бы душа моя не кричала от боли, позора и травли, что ежедневно вышибает меня из колеи. А направляют эту травлю ответственный работник ЦК КПСС Севрук В. Н. и ответственный работник КПК при ЦК КПСС Соколов А. В.

Севрук долгие годы следит за каждой моей напечатанной строкой, толкует ее на свой лад, звонит главным редакторам «Огонька», «Смены», «Комсомольской правды», «Советской России», звонит в ЦК ВЛКСМ, в Союзы писателей, шумит. Севрук оболгал мою поэму «Бессмертный маршал» – о Жукове, не прочитав даже, а увидев в газете «Советская Россия» отрывок из огромной поэмы главному редактору газеты М. Ненашеву и заведующему отделом А. Ларионову аварийно организовал встречу. Поэму срочно вернули мне из «Нашего современника». О ней срочно «забеспокоились» в СП СССР, СП РСФСР, в Московской писательской организации, ее срочно раскритиковали на общем партийном собрании литераторов столицы, а поэму никто не читал. Севрук занимает большой пост в ЦК КПСС, легко представить силу его ударов. Разве сложно понять по названиям моих поэм «Обелиски», «Евпатий Коловрат», «Орбита», «Пролетарий», «Красный волгарь», «Дмитрий Донской», «Плывущий Марс», «Дорога», лживость обвинений меня в идейной и философской шаткости…

В нашей печати неоднократно подчеркивалась рабочая суть моих поэм. Об этом говорил первый секретарь СП СССР Г. М. Марков в «Правде», секретарь СП СССР О. Н. Шестинский в «Правде», секретарь СП РСФСР В. Д. Федоров в «Правде». Об этом говорил секретарь СП РСФСР, ныне покойный С. С. Орлов – на последнем съезде писателей РСФСР, первый секретарь Правления Московской писательской организации Ф. Ф. Кузнецов – на недавнем совещании.

Севрук жестоко, через КГБ, преследует меня. Тринадцать лет, повторяю, тринадцать лет он не выпускал меня за границу. Только вмешательство КГБ же положило предел его упражнениям. Но после пяти моих выездов Севрук снова наложил «вето». Осенью 1978 года он запретил мне поездку на Кубу. Почему? Да только потому, что я поэт-коммунист, что я нигде за рубежом не предал и не предам интересы и честь Родины.

Севрук стремится «наклеить» на меня ярлык русофила-шовиниста, преднамеренно искажая смысл моих интернациональных стихотворных циклов о братстве советской России и республик советской Азии, о дружбе с народами Кавказа, о братстве трех славянских народов – русского, украинского, белорусского. Севрук подверг осмеянию мои стихи, посвященные дружественной нам Индии. Все, что я ни делаю – все, судя по нездоровой реакции Севрука, – «не то»… А «то» для Севрука – «произведения» Л. Халифа, сбежавшего в США, «то» для Севрука – «произведения» А. Гладилина, сбежавшего за рубеж. Не раз Севрук звонил мне, главному редактору «Современника», требовал немедленно издать их. Нажим со стороны Севрука «кого печатать, кого не печатать» в «Современнике» – отдельная тема, и я к ней еще вернусь.

Используя мою горячность, мою искренность в работе, Севрук довел дело до КПК. Но перед КПК надо мной и над моей семьей было совершено такое надругательство, какое совершают теперь только израильтяне над палестинцами. Замки моей квартиры, данной мне Правлением Московской писательской организации, решением жилищной комиссии Моссовета, гарантийным письмом секретаря Правления Московской писательской организации, в дни августа, когда я, затравленный Севруком и Соколовым, тяжело заболел, – разбили. Соколов нервно пытал мою жену, есть ли у меня «больничный», звонил на работу. А в это время из моей квартиры летели детские игрушки, книги, койки, столы, шкафы чуть ли не на голову кричащей толпе, скопившейся возле дома, возле дверей моей квартиры, куда ввозили мультимиллиардершу мадам Онассис. Поняв, что я поставлен в критическое положение, что это дело может иметь по разным «голосам» разные толкования, я скрылся в деревне под Москвой, чтобы никто не мог меня найти до тех пор, пока севруки и соколовы не угомонятся издеваться над моей семьей, до тех пор, пока мультимиллиардерша Онассис не закончит переселение.

Иронично теперь звучат строки В. В. Маяковского!

 
У советских
                      собственная гордость —
На буржуев смотрим
                                       свысока!
 

Когда я рассказал об этом Соколову, у Соколова, мне показалось, блеснула на ресницах слеза, но в день работы коллегии КПК Соколов обвинил меня в стяжательстве, наглости, хамстве. Дескать, въехал без ордера. Весь дом въехал без ордера. Многие получили ордер – Соколов знает, – после соколовского суда надо мной. Соколов не знает, кто навел мадам Онассис на мою семью, почему навел… Соколов не знает, что я долгие годы жил с семьей в бараке Челябинского металлургического эавода, Соколов не знает, что я семь лет ездил на работу в Москву, теряя шесть часов в сутки на дорогу. Соколов не знает, что за семь лет жизни в гнилой квартире Подмосковья мой старший сын заболел нефритом. Соколов не знает, что младшего моего сына от такого же заболевания спас КГБ, когда я, не имея московской прописки, пытался полумертвого положить его в московскую больницу. Восемь часов мы с женой возили его на такси по городу, но ни одна больница не приняла, пока не позвонил я в КГБ. Соколов не знает, что я несколько раз получал отказ на московскую прописку. Последний отказ – в день отъезда из Москвы в Израиль еврействующего Наума Коржавина, стихи которого о Ленине в тот же день напечатала городская газета…

Меня укоряют в том, что я нарушил подписку-обещание не въезжать в Москву, не просить жилья. И все это – Соколов. Мою жену в Моссовете оскорбили, унизили, довели и ее до болезни. Я, видимо, для Севрука и Соколова – представитель неполноценного народа, чем же иначе можно объяснить их ненависть ко мне и терпимость к тем, кто продает нашу Родину? Широкая литературная общественность не успокоится до тех пор, пока сеятели зла и безобразия не будут наказаны, пока не будет мне и моей семье принесено публичное извинение. Такие деятели, как Севрук и Соколов, компрометируют жизнь, воспитывают «героев» шумно перекочевавших от нас в журналы «Континент», «Посев», «Метрополь» и другие гундосые издания…

Севрук и Соколов громко подсчитали мои заработки. Почему же они не подсчитали заработки Чаковского, Липкина, Полевого, Катаева, Симонова, Евтушенко, Рождественского, Вознесенского? Севрук и Соколов подсчитали мизерные тиражи моих книг. Почему же они не подсчитали многомиллионные тиражи других?..

Шестидесятые годы – для примера.

В Сорокин «Я не знаю покоя», 3 п.л., 7 тыс. экз.

Е. Евтушенко «Взмах руки», 9 п.л., 100 тыс. экз.

Эти годы – для примера:

В. Сорокин «Озерная сторона», 8 п.л., 20 тыс. экз.

Е. Евтушенко «Поэмы», 10 п.л., 100 тыс. экз.

В. Сорокин «Плывущий Марс», 8 п.л., 66 тыс. экз.

А. Вознесенский «Соблазн», 8 п.л., 200 тыс. экз.

Если буду сравнивать дальше, Севруку и Соколову будет очень неудобно. Я уже не говорю о том, кто и как печатается в периодике, выступает по радио и телевидению, переводится у нас, издается за рубежами…

Почему Соколов не поинтересовался моей тяжелой судьбой? Ко всему, что я сейчас представляю собой, я шел через голод, холод, шел из дикости, нужды, безграмотности. А ведь я автор 30 поэм. Чтобы написать эти поэмы и сотни стихов, я проделал гигантскую работу. Работа поэта – каторжная работа.

Книгу поэм «Огонь» я писал 15 лет. За поэмы мне присуждена в 1974 году премия им. Ленинского комсомола. За поэмы. Разве Это пустяк? Книгу «Озерная сторона» я собирал с 1954 по 1964 годы. Десять лет. Книгу «Багряные соловьи» – с 1964 по 1973 годы. Девять лет. Книгу «Плывущий Марс» – с 1973 по 1977 годы. Четыре года. Ни одна стихотворная строка в этих книгах не повторяется. Почему Соколов умолчал об этом?..

Удивляюсь, как могли Севрук и Соколов судить меня за тысячи моих бессонных ночей и обвинять еще тех благородных людей, которые мне помогли. Я считаю А. В. Софронова выдающимся публицистом и мудрым человеком, а они его осудили. Помогали мне и помогают Н. Воронов, В. Белов, М. А. Алексеев, С. Поделков, Б. Можаев. В. Федоров, В. Астафьев, Ю. Бондарев, С, Наровчатов, С. Викулов, А. Иванов, З. Прокопьева, М. Львов, Л. Татьяничева, М. Карим, О. Шестинский, Ф. Абрамов, В Пикуль, Е. Исаев, Ф. Кузнецов и десятки других. Без них меня и мою семью растоптали бы севруки и соколовы. Я осужден еще за то, что более 20 лет назад подделал, якобы, аттестат зрелости, за то, что окончил Высшие литературные курсы, а не институт. Надо бы Севруку и Соколову сначала посмертно осудить и опозорить классиков! Державина, Кольцова, Некрасова, Никитина, Лескова, Бунина, Горького, Маяковского, Есенина, осудить и опозорить Шолохова, Леонова и. т. д., и.т.п., а потом уж и до меня, грешного, добраться. Или надо бы Севруку и Соколову девять дет пропотеть в мартене и пройти путь от литконсульта до главного редактора, поумнели бы…

Севрук и Соколов ввели в заблуждение Шолохова. Они не разъяснили ему, что его дочь, работавшая в ««Современнике», паразитировала, и кроме позора ничего не принесла отцу. Обиду Шолохова, хотя и понятную, Севрук и Соколов использовали против моей судьбы. Письмо Шолохова и телеграммы в ЦК КПСС одно время разносил по пьяным компаниям древний, но все еще начинающий, критик В. Дробышев, распечатанные на ксероксе. Кто дал ему право? Как документ, посланный в ЦК КПСС, попал в руки к Дробышеву, ранее судимому за убийство человека? Шолохов устал. А вдруг за Шолохова и «бомбит» ЦК КПСС богемный аферист? Соцреализм…

Мои просчеты в жизни или в работе не дают право Севруку и Соколову ежедневно травить и мучить меня. Соколов так односторонне, так злобно «прорабатывал» во «всех инстанциях», меня, что многие мои товарищи ожидали от него хунвейбинских выкриков – «Размозжим собачью голову!..» Севрук и Соколов оскорбили своей жестокостью и необъективностью целую группу русских писателей: меня, Владимира Львовского, Юрия Прокушева, единственного в стране достойного специалиста по творчеству Есенина. Кстати, коллегия КПК разбирала наше «дело» 3 и 4 октября, в день рождения великого русского поэта, Сергея Александровича Есенина…

Севрук мерзко «прошелся» по биографиям и делам русских современных писателей Э. Софонова. В. Петелина, С. Семанова, В. Тендрякова, А. Ларионова, О. Михайлова, В. Чалмаева, В. Машковцева, С. Высоцкого, И. Акулова, Н. Сергованцева, Ю. Прокушева, В. Львовского, Н. Воронова, Ю. Медведева и др. Чем мы ему не угодили? Тем, что не торгуем патриотическими заветами.

Были у меня минуты, когда не хотелось жить. Я часто думаю: если бы встали сейчас Маяковский и Есенин, то травля, которая их погребла, показалась бы им праздником перед травлей, которая кипит вокруг меня, руководимая Севруком и Соколовым.

Соколов не унимается. Он требует, чтобы я немедленно сдал партбилет. Из Министерства просвещения РСФСР требуют, по велению Соколова, сдать аттестат зрелости, грозят судом. Моссовет, после смотрового ордера, отобрал у меня 16 февраля еще одну квартиру. Травля распространилась на мою мать, жену, детей. У моего старшего сына аттестат зрелости Соколов объявил тоже поддельным.

Пройдут годы, и те, кто будет интересоваться моим творчеством, будут потрясены жестокостью этих людей, этих ответственных работников, этих ликующе прожорливых чудовищ.

Никакого служебного положения я не использовал. Я работал, как пел. Написал сотни стихов и десятки поэм и напечатал большинство из них до того, как стал главным редактором. Могу доказать это по книгам.

Считаю грубой фальсификацией и вопрос о квартире. Не меня надо было наказать за это, а Соколова, скрывшего от меня все обвинительные документы.

Севрук и Соколов выбросили меня из списков кандидатов на соискание Государственной премии РСФСР им. А. М. Горького.

Словом, я виноват в том, в чем виноваты все русские поэты, особенно те, которые расстреляны в 1937 году такими вот севруками и соколовыми. А ведь Ленин учил беречь таланты. Или нет?.. Следуя извращенной, животной их логике, надо тогда судить М. Алексеева, А. Чаковского, С. Михалкова, В. Кожевникова, Ю. Бондарева, А. Иванова, Л. Леонова, А. Твардовского, М. Шолохова, К. Федина, Л. Соболева за их «собрания сочинений», за их звания и должности, за то, что, как сказал графоман И. Дроздов, у которого украл эту фразу Соколов, «печатаются методом перекрестного опыления…» Значит – все они бесчестны?..

А. Твардовский, печатавший свои стихи и поэмы в «своем» журнале «Новый мир» – преступник?.. Он же, поступивший без среднего образования в ВУЗ, с помощью друзей, – негодяй?.. Какие же чистюли – Севрук и Соколов!.. Целомудреннее кастратов.

Соколов объявил недействительным мой диплом об окончании университета марксизма-ленинизма только потону, что не нашел какие-то контрольные работы. А я тут причем?

Чего добивается Соколов? Моего выпада? Как ему не стыдно! Нашел врага!.. Звонит в журналы «Огонек», «Наш современник», «Новый мир», звонит в ЖЭКи и ведомства, звонит в Челябинск, Свердловск, Уфу, Курган, Казань, Саранск, Ташкент, Баку, Ереван, Улан-Удэ, Абакан, вынюхивая компроматы, засылает в мой родной сельский район сыщиков и стукачей, юродствуюший иезуит. Травля Севруком и Соколовым меня – черная, ныне уже политическая и национальная травля. Отнимание квартир, угрозы, шантаж – их дело. Их руки – в моей крови!..

Севрук негодует, что издательство «Современник» не прячется от острых произведений В. Тендрякова, И. Акулова, В. Шошина, Т. Глушковой, В. Лихоносова, С. Куняева, В. Кожинова, Ф. Абрамова, Н. Воронова, М. Карима, Б. Можаева, И. Шевцова, В. Белова, Ю. Шесталова, В. Астафьева, Р. Бикбаева, В. Распутина, А. Ларионова, О. Михайлова, В. Чалмаева, Г. Коновалова, В. Цховребова, что издательство не плодит зло, не ссорит русских писателей с правительством, а стремится самостоятельно, как и положено издательству, выводить острые рукописи на уровень наших нравственных и гражданских норм, наших, интернациональных обязанностей. Севрук спит и видит «Метрополи»… Диссидент.

Работа главного редактора непростая, конечно, будут ошибки, будут обиженные. Севрук и Соколов умело использовали жалобы сотрудников издательства Панкратова Ю. И., Целищева А. А. в своих далеко идущих целях. А цели их, как я убедился на горьком опыте, смыкаются с антирусскими целями сионистов: трави сильного гоя, а слабый сам замолчит…

Ю. Панкратов начал свой литературный путь с оголтелой антирусскости, А. Целищев – автор 15—20 тощих стихотворений, что отлично знают Севрук и Соколов. Я начал свой литературный путь с многолетнего труда в 1-ом мартеновском цехе ЧМЗ.

Все ошибки признаю. Всю свою жизнь и судьбу признаю, потому что работаю на родную землю с 14 лет. Но никогда не признаю подлого метода травли, запугивания, унижения, никогда, если даже будет стоить мне это головы.

Я хочу, чтобы знали об этом Вы, знали моя семья, мои друзья!..

С глубоким уважением

Валентин Сорокин

25 июля 1979 г».

Вечер в Лужниках прошумел в июле 1966 года. Я приехал тогда уже из Саратова, где вел отдел поэзии в журнале «Волга», окончив Высшие литературные курсы в 1965 году. А впервые я встретился с Василием Дмитриевичем в июне 1962 года, запоздало явившись по его письму, на котором землянику мама рассыпала, и получил членский билет Союза писателей СССР.

* * *

Василий Дмитриевич, спортивный, высокий и седой, в сером костюме, хохотал над моим волнением: – Лара, предложи ему не вина, а построже чего-нибудь, на нем лица нет! – И Лариса Федоровна помогла мне выбраться из непривычной ситуации. Со мной – Ирина и верный друг мой, Вячеслав Богданов, из Челябинска, однокашник по ФЗО №5 и по заводу…

На беседу Федоровы Семена Шуртакова, соседа, пригласили, И зазвучали стихи. И – вечен этот день, вечна эта ночь, вечен рассвет, объединивший нас. Теперь Семен Щуртаков «изрезан» морщинами, и нас не минуло дыхание лет, а Слава Богданов погиб.

«Лара, – погромыхивал Василий Дмитриевич, – Семен, ты представь, в „Украине“ расположились, коньяк у них, этот – из мартена, а этот – из коксохима! Не бородатые, семей не побросали, жен не поменяли и стихи у них замечательные, Семен. А молодые и красивые, глянь. И за границу не спешат. Кроме как в Москву, поди, никуда их не пристроили, и всё еще скромные!..» Семён поддерживал его и нас.

В молодости я видел перед собою некое не заполненное синевою и солнцем, «беспейзажное» расстояние. И мне казалось: у Бориса Ручьева, у Людмилы Константиновны Татьяничевой, у Михаила Львова, у Ивана Акулова, а тем более у Василия Федорова, любимого моего поэта, впереди – каждый шаг ликованием осветлен. Молодость, молодость…

Потеряв их, дорогих и огненнокрылых, я сегодня встал на их место и вижу: расстояние, ими одоленное, моего не легче. Не поэтому ли я о них часто думаю? Даже, когда один, в затерянной деревушке, в занесенной до крыши избе холодным и жестоким бураном, я словно разговариваю с ними. Живых я их стеснялся, а мертвых я их ни капли не робею: я ведь так и не осознал, что они – мертвые. Они со мною, как в моей молодости, деспотически добрые и честные, опора и гордость моя.

«Ну, Рюрик Александрович!»..

«А что „ну“, что? У него лицо Бога!»..

И появилась мысль тревожная,

Что очень многие из нас

На прошлом,

Позабыв то прошлое,

Еще оступятся не раз.

Конечно, не все забывают прошлое, хотя их, забывших свое прошлое, много, но не больше, не больше нас!..

Однажды мы засиделись у Анатолия Владимировича Софронова: был у него день рождения, так ли собрались к нему русские люди – сейчас я не могу сказать точно, да имеет ли моя точность значение? Тогда русские люди собирались, жаловались, – осуждали, решали, радовались, веря, что данная встреча поможет им в борьбе и в обиде, сплотит их и уравновесит в пути праведном…

Собрались. Шумим. Тосты произносим. Хозяина хвалим. А Василий Дмитриевич Фёдоров нас, молодых поэтов, как бы выпускает, мол, давай, давай, покажи себя и удиви соседа… Помню, Фирсов читал стихи, патриотические, очень поддерживающие равнение на братство, справедливость и полное торжество Революции.

Стихи рокотали, свистели, щебетали, гневались, а речь в них шла – Ленина мы врагам не отдадим, вождя не позволим у нас отнять сплетнями о нём, хулениями и даже – восхвалениями, пусть и достойными, но со стороны наших отказников, противников, значит, подозрительными, а подозрение, не родится на песке: под ним, подобным подозрением, как правило, ковырни – обнаружишь заковыку. Вокруг Ленина тогда возились диссиденты. Многих из нас это тревожило и удивляло. Ленин же святой?..

Володе Фирсову аплодировали и охотно соглашались: хватит, дескать, трудно сразу переварить весьма талантливую порцию гражданского мужества, отпущенного поэту Богом на знаменитой ратной Смоленщине. Володя из деревни, чуть ли не из-под Вязьмы, в округе которой лежат золотистоволосые ребята, солдаты с Волги и Урала, Сибири и Дона, Рязани и Курска лежат, а мы, выросшие без них, не забываем их, не прерываем родословную духа русского.

Ждал и я слова… С детства невероятно застенчивый за чужими столами и стряпнёю, щедро хвативший лиха в молодости, рано вкусивший подлейшую ложь соцстратегов, кремлёвских обжор и предателей, бросающих нас, людей трудовых, из крайности в крайность: из кровавых военных атак в кровавую баталию сражений за мир и покой, бросающих нас из налоговой обдираловки и реальной нищеты в обилие посулов и различных съездовских фантазий я прекрасно, на опыте собственном в мартене испытал жестокость демагогии соратников Ильича… И ждал слова.

И Василий Дмитриевич Фёдоров поднимается: «Сейчас попросим неизвестного поэта, уральца, Валентина Сорокина. Пусть никто не ревнует, не терзается завистью. Вы скоро убедитесь: Валентин Сорокин не тот, кого можно приручить, обмануть, не тот, а тот, я не сомневаюсь, тот, кто завтра заставит себя уважать!»…

В юности, ешё раз подчеркну, я не мог спокойно сопротивляться застенчивости – волновался. Фирсов – деревня и Сорокин – деревня. Куда нас деть? И начал:

 
Я славянин, и стать моя крепка,
И вижу мир я добрыми очами,
За мной летят сказанья сквозь века
И затихают рядом, за плечами.
 
 
Меня крылом пожары били в грудь,
Я приседал под свистом ятагана.
Мой путь прямой, и я не мог свернуть
Перед ордой лавинной Чингисхана.
 
 
На их стрелу мечом я отвечал,
И, воскресая средь родимых улиц,
Я над могилой ворогов качал,
Чтоб никогда они не встрепенулись.
 
 
Голодный, непричёсанный, босой,
Лицом закаменев над Русью жалкой…
 

Аппетитно евшие, рот любопытно разинули – жевать притормозились, а весело пьюшие, чарки подзадержали возле губ – интересные строфы. А я продолжал:

 
Я их сшибал оглоблей, стриг косой,
Я их лупил простой дубовой палкой.
 
 
…Молился я и кланялся богам,
Я яд испил из горькой, лживой чаши,
Когда по тюрьмам и по кабакам
Меня швыряли самодержцы наши.
 
 
От крови распалясь и от огня,
Расисты шли в мои святые дали:
Они судили ни за что меня
И, как в мишень, стреляли и стреляли.
 
 
Вся эта нечисть у меня в долгу,
И гнев
            гудит в груди
                                     страшней, чем улей,
И до сих пор я вынуть не могу
Из сердца нержавеющие пули…
 
 
Но, обретая силу и красу,
Я говорю через смешки и ропот:
– Да, я не раз ещё тебя спасу
От недруга внезапного, Европа!
 

Анатолий Владимирович Софронов чуть приозаботился над скатертью. Его молодая жена, Эвелина Сергеевна, откинувшись за богатырскими плечами супруга, сочувственно улыбалась. А Володя Фирсов, мой собрат, лирик русский, толкал Сашу Говорова в бок: «Слушай, слушай, эх ты, бодяга московская!»… Захохотали гости, обоюдно неукорчивые и нежные. Чего не хохотать-то? Жизнь наша определена партией и заветами Владимира Ильича Ленина.

Василий Дмириевич Фёдоров насторожился, а я уже прорывался к финалу, к заключительным строкам другого стихотворения, сочиненного мною в 1964 году и оглашаемому в почётной компании сейчас, в 1969 году: через пять лет – разница?

 
Я весь, от шляпы и до башмака,
В руках у них, я ими аттестован
Бездарность Самуила Маршака
Превозносить над гением Толстого.
 
 
Бессонница горячая и ночь
Сложна, судьба поэта и капризна…
И я не знаю,
                      чем тебе помочь
И как тебя спасти, моя отчизна?!
 

Фёдоров сильнее насторожился. Знак мне подал – уходим. А гости, натыкаясь туманными очами на мои туманные очи, хором взяли: «Едут новосёлы по земле целинной!»…

Я пожал властную ладонь Анатолию Владимировичу и вслед за Фёдоровым распахнул дверь из квартиры хлебосольных Софроновых. Надо отметить: Анатолия Владимировича оппозиционными стихами не прошибить, а презрением к оккупантам, возмущением русским, не запугать – он, мудрый и могучий, молниеносным умом доброго медведя, шуткой, анекдотом, частушкой старинной и благими новостями политическими завораживал внезапные художественные недомогания малоопытных звёзд, появляющихся в столице…

На улице – начало мая. День редкий для Москвы. Солнечный и сверкающий, как серебристый ручей, у нас на Урале, среди белых гранитных скал: звенит, клокочет, извивается и летит – не ухватить за крыло, ясный и ослепительный день майский,

– Куда идём? – сурово осведомился Федоров.

– К метро, к Белорусской…

* * *

Василий Дмитриевич – интеллигентный мужчина, а в сером, почти светлом, посверкивающем сталью, костюме, да с шевелюрой серосверкающей, высокий и строгий, цены не имеет. Идём. А он, едва-едва покачиваясь, предупреждает:

– У памятника. Алексею Максимовичу Горькому, не иначе!.. – Заворачиваем к Алексею Максимовичу. Фёдоров взбадривается:

– Становитесь на колени, я вас благословлю!..

– То есть?..

– Ну, вроде бы назначу преемником, ясно?..

– Конечно!.. А далее?..

– Далее?.. Если благословлю нормально, поедем в ЦДЛ, обмоем, как положено, прикинем грядущие мероприятия…

Василий Дмитриевич глянул пристально на Горького, а, тот – ничего: только палка, нам показалось, слишком здоровенная, зажата в правой руке. Василий Дмитриевич принялся быстро, быстро крестить меня, шепча какие-то странные фразы, обрывками их «ограждая» площадку сквера: «… ла-ляю… же-лаю… в-верю… ввместо Василия Федо..до-ро-ва» и т. д.

Но пережал… Лишне принагнулся, подёрнулся, вперед, и неуклюже ткнулся, а не упал – на меня, внимающего ему, опёрся. Раздался милицейский свисток. Постукивая каблуками, лейтенант козыряет:

– Чем занимаемся, граждане?..

Василий Дмитриевич ответно откозырял.

– Благословляю молодого поэта!..

– А?..

– Молодого поэта благословляю, текст обдумываю!..

– А падать не торопитесь, падать без вас есть кому. Документы?..

Фёдоров протянул удостоверение. Милиционер внимательно прочитал и засиял, засиял, цитируя наизусть: