Текст книги "Крест поэта"

Несчастный. Так и увезла его бронированная «Чайка»: ничего не сказал, не сделал, не обнародовал. Родной и маленький, а «Чайка» широкая, длинная, грузная – кремлевский ихтиозавр, пожравший членов Политбюро и членов ЦК КПСС, проглотивший самую революционную в мире партию…

Доброта хуже воровства, особенно – когда твоя доброта опекает недобрых: семь раз пособил, а на восьмом не сумел – враг. Не простят. Начнут мстить и закончат свирепое мщение в суде. Отредактировал я у серого журналиста Акима Дроздова серый роман, а тираж в двести тысяч не разрешил – началась битва со мною.

Поспособствовал, как главный редактор, книге академика НИИ, медика Федора Гавриловича Крыльцова, «О борьбе с пьянством», а тираж в триста тысяч не разрешил – старик ринулся атаковать меня: позорил везде, где есть смысл позорить и где нет…

Полубурят, а по некоторым сведениям полукараим, он к месту и не к месту восхвалял русских, поворачивая перед нами длинную костистую русскую жену: «Милка, груди, груди подними! Милка, живот, живот подтяни! Милка, улыбнись, сделай вдох и выдох!»

Нарядная Милка изгибалась и поскрипывала позвоночником, а семидесятипятилетний паук шевелил вокруг нее щупальцами: «На сорок шесть лет меня моложе, а сына от меня, от меня родила!..»

А сын почему-то сильно пошибал на мордастого Акима Дроздова и в четырнадцатилетнем возрасте уже строчил статьи против дачных соседей. Пионер. Но папой звал не Акима Дроздова, а Федора Гавриловича Крыльцова. Видимо, из уважения к ученому старику, смакующему собственные афоризмы: «Не курить – легким не вредить!», «Не пей вина – не изменит молодая жена!», «Коли богат – не горбат!», «Заработок велик – не старик!..» И тянул с кого рубли, с кого сотни, с кого тысячи, расширял дачу и молодился, наняв литсекретарем Акима Дроздова.

Брежнев не сам же пишет гениальные философские произведения, и академик сам не обязательно должен уметь сочинять книги. Возле Дроздова и Крыльцова, как мухи возле испорченной пищи, вились остервенелые: у которых со словом – нелады, а с совестью – утечки.

Терлись возле них и обиженные долей: плохо видящие, деформированные, глухие и вообще – тронутые, ища врачебной защиты, но академик без надобной пользы для себя не лечил, потому – предварительно и процеживал через житейскую выгоду нахальную публику, не столько больную, сколько озлобленную из-за врожденной бесталанности. Честнобольные – почти всегда талантливы, а эти – шакалы, проносящиеся следом за жертвой по русским просторам.

Встрепанные склокой и мстительной солидарностью, они, стая, загоняли в угол красавца оленя, урча и пофыркивая пожирали его на партийных собраниях, профсоюзных конференциях, на разборках жалоб и доносов «наверху», по цековским гробоподобным коридорам. А на цековских высотах – псковская склока, державная и даже планетарная.

Брежнев, опрокинув Хрущева, с Мао Цзедуном не управится, а председатель КГБ Андропов проворовавшемуся министру МВД Щелокову мешает бриллианты упаковывать в чужой квартире и заказывать их в свою – чудно. Михалков наносит удары по Солженицыну, а Евгений Гангнус-Евтушенко изгаляется над нами, русскими поэтами.

А наивный «Современник» ведет серию книг из русской критики, ведет серию книг из русской поэзии, ведет серию книг из русской прозы: ну кто вытерпит, на каком этаже ЦК КПСС обрадуются национальному смыслу русских? Десятки тысяч русских девушек завербовали на армянский ламповый завод – молчи. Десятки тысяч русских парней и девушек завербовали на целинный Казахстан из обнищалой и засутуленной Центральной России – молчи. Винят тебя, русского, в грехах не твоих, обзывают шовинистом и оккупантом – помалкивай. Ты – старший брат…

Съезд за съездом, пленум за пленумом, а русскому человеку унылее и унылее, тошнее и тошнее: износился он, исстрадался душою, плечи заузились и поникла отвага – хватит! И – вылез из перестроечной пыли и крови лысый ленинец – Горбачев, а за ним и следующий ленинец, не менее лысый – Яковлев, затеяли травлю и предательство русских в республиках и в России. Целомудренные коммунисты, мыслители, интеллектуальные столпы СССР, взорвали великую державу, словно по надутому бычьему пузырю ударили…

Как не процитировать Сергея Есенина?

Только для живых ведь благословенны

Рощи, потоки, степи и зеленя.

Слушай, плевать мне на всю вселенную,

Если завтра здесь не будет меня!

Я хочу жить, жить, жить,

Жить до страха и боли!

Но русских, живых, теснят, а русских, мертвых, не вспоминают. Да и русские – не одинаковые: Сергей Смирнов, например, считал меня и Василия Федорова опасными антисоветчиками. Кляузничал на меня в райкомы и Шолохову.

* * *

У настоящего поэта, если ты не сноб, всегда найдешь такие строчки, которые всю жизнь будут с тобой: родными для тебя станут. Лет двадцать пять назад сидел я, помню, в кабинете секретаря СП РСФСР Людмилы Константиновны Татьяничевой, а она взволнованно читала мне стихи молодого волгаря – Юрия Адрианова:

За Нерлью коростели плачут

И дышит горечью тальник.

Удачу нам иль неудачу

Сулит далекий птичий крик?

Меня околдовали эти строки: столько в них вечернего грустного раздумья, тоски и непокоя! Вечного непокоя: он томит и мучит человека… А Людмила Константиновна продолжала:

«Грозен царь Иван Васильевич!» —

Дед поет на все село…

Уже – другое, мир другой: поэт другим встает перед нами!

Юрий Адрианов изучал фольклор, народную речь и сказку, но поэт он – с блоковской синевою, с есенинской нежностью.

Сегодняшнему правительству поэзия не нужна. И, может быть, оно и читает лишь «мертвых поэтов», поскольку живым поэтам ныне труднее собаки, забытой и покинутой хозяином.

Правительство, цинично обходящееся с поэтами, наверно, не надеется нормально просуществовать: торопится поблудить, поиграть я жуликовато кануть в океане истории? Или нагло считает: поэты – собаки?.. Мы свидетели преступления. Теперь новая книга поэта – зависть и удивление. Юрий Адрианов – редкий поэт. С природой он общается естественной соучастно. Он вырос из нее, как мудрый осенний рыжик: в траве, в хвое, в листьях, и все – она, сторонка отчая, где нет лишних, из тех, кто однажды появился тут. Мотив ощущения прошлых поколений, мотив ощущения прогремевших бурь, от покосившегося креста до братского обелиска, оклеветанного перестройкой, – в душе поэта, в очах его…

О, такую книгу создать сейчас – подвиг! Приготовленные на европейской гуманитарной фабрике для русского нищего рта «плюрализм» и «альтернатива», «адекватно» и «прерогатива» – гвозди, зажаренные советскими прорабами, убившими поэзию конца текущего века. Сами прорабы перестройки – в болоте свар.

И еще: пишет не менее прекрасные стихи, чем Юрий Адрианов, – Геннадий Суздалев, уралец. К нему тоже не раз обращалась с крылатых высот Людмила Константиновна Татьяниче-ва. В те времена маститые поэты не упускали нас, приучали нас к государству, к подвижничеству:

Звени, моя дорога…

Хватило б только жил.

Врагов я нажил много,

А денег не нажил.

У Геннадия Суздалева – социальнее, острее, с натиском и обидой, но и в нем – достоинство слова, сдержанное, властное умение стоять посередине дня: и с правой, и с левой стороны – люди, их заботы, их судьбы, и ты—не сам по себе, а со всеми и во всех, как дождевая капля в горизонте, горький он, горизонт, веселый, —но ты в горизонте!

Какие я нашел бы эпитеты и похвалы Геннадию Суздалеву, но до того ли? Россия отравлена, сожжена и разграблена паранойными храбрецами кровавых перестроечных баталий, а пахарь и сеятель, писатель, как тот, всамделишный пахарь и сеятель – осмеян, унижен и отодвинут хамами, кочующими торгашами. Россия без поэзии – не Россия:

Не всегда натура – дура,

Не всегда туман – обман.

Самодельную культуру

Не заменит графоман.

Геннадий Суздалев в «самодельной» культуре видит не ту «самодеятельность» – псевдокультуру, а народную подлинность, распахнутую, заповеданную нам от колыбели… Роковая, магнитофонно-жующая, как ни верти, не заменит нам истинного образца одаренности, интеллигентности и обаяния.

Выше я сказал о забытой, брошенной хозяином собаке – не осуждайте меня! Собака нравственней человека: вернее и беззащитнее его, потому человек виноват перед ней. Вице-чиновнику, безнаказанно жиреющему в министерском кресле, «не помнящему» о сотнях, сотнях и сотнях обездоленных, оставленных прорабами перестройки без куска хлеба, обязательно испортит карьеру собака: преданная когда-то им его собственная совесть…

Мать чиновника разве чиновника ожидала в ребенке? Надеялась, поди, на сыновнюю порядочность, а он – «прораб». Стихи Геннадия Суздалева родилась в Челябинске, а стихи Юрия Ддрианова родились в Нижнем Новгороде. Противоположные страсти, противоположные манеры и школы мастерства, но одна у них «подстреленная правда», как раненая иволга: лежит на ладони твоей и улететь не может, гляди на нее и казнись, американский робот – перестроечлый баламутолидер! Поэты – не собаки. Гляди…

Русский народ не умрет. И поэзию он свою сохранит. Только уж очень дорого ему все обходится, от борозды до карандаша: ни жить, ни трудиться, ни радоваться не дают ему бесы, ослепшие от звона доллара и внутривенной порошковой марихуаны – зависти.

Но за что злобствовать на поэтов? Поэты доступны и доверчивы, как их народ. Да и гибнут поэты всегда чуть впереди экспертов-реформаторов, рептилий-ваучеров, утробно пожирающих последние бутерброды с астраханской икрою.

Когда наши писательские издательства свирепо разгромлены и бессонно контролируются «рыцарями свободы», а Союз писателей подвергается спланированному унижению и давлению «инстанций», давлению голода и холода, найдется ли миг у завтрашней новой Людмилы Константиновны Татьяничевой повосторгаться завтрашними новыми поэтами, Юрием Адриановым и Геннадием Суздалевым?..

У Бурбулиса на державном столе томик стихов Мандельштама. Чиновник ценит талант? Чепуха. Томик – афиша. Поток схоластики из уст чиновника – признак не начитанности, а перхотного марксистского ветхозаветья… Каганович – палач, а наряжался в вышитую рязанскую рубашку. Мозговое табло прораба способно зафиксировать цифру и букву, но не божественный вздох свечи. Прорабу и томик Есенина не впрок.

Отобрать святое вдохновение у художника, как отобрать молоко или картошку у семьи, и предлагать «сии вещи» с базарно-вымогательских лотков – не политика. Правительство, не ведающее куда какую фразу положить, а где какую машину смонтировать, – несерьезно: оно падет, а терпеливые лирики и эпики дорисуют банальных временщиков. Позорный иудоскорбный образ Горбачева, лепимый нами, не иллюстрация ли к моим предреканиям? Вылепим и остальных.

Библия предупреждает: «Смотрите, братия, чтобы не было в ком из вас сердца лукавого и неверного, дабы вам не отступить от Бога живого». Смотрите, поэты, на них, чужих, самонадеянных и безответственно упоенных. Смотрите, запоминайте и рассказывайте, рассказывайте!..

Вышвырнутый вместе с детьми и женою, решением ЦК КПСС и КПК, из квартиры, очищенной Гришиным, Промысловым и Зимяниным для мультимиллиардерши Кристины Онассис, в 1978 году, я не сомневался: суд над бандитами неизбежен? Где Гришин? Где Промыслов? Где Зимянин? Где Кристина Онассис? А ЦК КПСС и КПК где? Бог есть: не балуйся с правдой, не угнетай и не лакействуй… И врага милуй.

Юрий Адрианов познакомил меня с матерью Бориса Корнилова в Семенове, а Геннадий Суздалев могилу моего отца обустроил в Челябинске. Живем и «открываем»: кто Клюева, Васильева, Корнилова, Ручьева на Колыму загнал? Мы – открыватели национальной могилы… Россия, родная Россия, даже Сергею Есенину, русской молитве среди парадов и тюрем, не нашлось надолго-надолго места: сжили с бела света.

Генсеки, Политбюро, ЦК КПСС, КПК – главные преступники перед русским народом, перед народами СССР, главные ироды: от них, от их указаний и постановлений веером расходились по великой державе печаль, беззаконие и кровь. Все у них: тюрьмы, войны, золото, вода и воздух, все у них!.. Спроста ли русский народ рожать перестал?

Бесцеремонные и уверовавшие в свою непогрешимость, в свою госнеприкасаемость, селились в чужих особняках, в чужих дворцах, в чужих имениях, ложась в чужие кровати, укрываясь чужими одеялами, кладя марксистские облезлые бошки на чужую подушку… Что с них спросить? Преступники.

Не будет человек русский нормально трудиться, нормально служить в армии, нормально относиться к ним и к себе, пока он – «красно-коричневый», пока он – «русский фашист», пока он – «ура-патриот», пока он – гой… ^Ныне Сион своей рекламой изобретает так называемые «идеи времени», «теории науки», дает или не дает ход людям, их произведениям, ибо биржа, и торговля, и дипломатия – все в его руках», – заключают философы. Русских отлучили от русских. Заменили.

Возле моего дома – водочный магазин. Около магазина – стальная ограда: в киоске пивом торгуют. Алкашй, небритые, замурзанные, нищие граждане, с утра толпятся, звенят монетами, глотают мутную пену. А над ними кто-то бренчит и хрипит:

Хочу в Америку,

Хочу в Америку!

Да, Америка обрадуется, встретясь с ее ценителями, небритыми и пропитыми. Так ей, Америке, и надо. Не станет же нормальный орать:

Хочу в Америку,

Хочу в Америку!

Есенин бежал из Америки, спасая душу, а мы, небритые, – в Америку?

Русский народ – ребенок. Помани его очередной сказкой – улыбается. Публично не клянет Революцию. Публично не клянет гражданскую войну и красный террор. Не мстит детям и внукам палачей за коллективизацию и голод. Но понимает: опять – перетряс, опять клонят изменники и предатели России к расправе и голоду, к новому вымиранию русских на родной земле. Понимает – настораживается.

А насторожился – у демофашистов поджилки дрожат. Вини, вини Политбюро и ЦК, но ведь среди когорты подлецов и узники Матросской Тишины, а в чем их вина? Только – в медлительности и нерешительности. В чем вина Шенина? В чем вина Стародубцева? В чем вина Варенникова? В чем вина Янаева, Язова, Бакланова, Крючкова, в трусости?..

Народ – ребенок. Почему бы ему не потребовать от Ельцина и Буша вернуть нам, России вернуть Сережу Хрущева, Евтушенко, Бурлацкого, Коротича, Тарасова, Силаева, жениха Сагдеева, космического зятя достопочтенного Эйзенхауэра, всех «спецпрорабов» вернуть и спросить с них – за разор, нищету, хаос. Каркали, трубили, позорили, улюлюкали? Славян и тюрков стравливают…

Шеварднадзе несколько миллионов грузинам подарил. Где он их взял, член Политбюро? Горбачев квартал на Ленинградском проспекте приватизировал. Кто разрешил? На Канарских островах замок приобрел. За какие суммы? Вчерашний генсек КПСС. Яковлев звание академика заграбастал. За что? В чем его учение видим? В подрыве страны? Проворная бездарь.

Мгла опустилась на нашу Родину. А они – черти. Тени их – дым Приднестровья: над каждой свежей могилой, над каждой разбитой крышей. Тени их – над Осетией, Абхазией, Таджикистаном, Арменией, Чечней, Азербайджаном, Прибалтикой. Трех братьев на глазах у матери растащили, рассорили: русских, украинцев, белорусов. Они балканцев предали. Потренировались на Ираке – Балканы передали. Россию ждет участь Ирака и Югославии. А где русский народ? Тени околдовали?

Говорят, американские астронавты на Луне черные тени видели, а мы черные тени видим у себя, в России: тень Горбачева, тень Яковлева, тень Шеварднадзе, тень Ельцина. Черные тени. Встанет ли русский народ с колен»? Какие муки ему еще придумают эти мерзкие тени через правящего бунтаря?.. Но Бог – следит. Тени – чуют возмездие: пауки насосались русской крови, а выбраться из кровавой сети Бог им не позволяет. Ложью захлебываются.

* * *

Тайная сволочь листовки распространяла: «Сорокин украл 500 тысяч в „Современнике“, имел тридцать штук наложниц, купил в Одессе красные корочки об образовании, еврей, сын шляпника, собирающийся в Израиль!..»

Мать проверили – колхозница, значит, русская. В Челябинске, по приказу Соколова, начали вскрывать могилу моего отца. Отец – лесник, но помер, а лесником вдруг и еврей устроился, согласился, в старину, поработать?

Я дал в обком Соннову Николаю Ивановичу, секретарю, телеграмму – беспощадную. Решил перехоронить отца на башкирском кладбище. Отец, русский, как галопный гик, знаменитый гармонист в Башкирии. Башкирские мелодии знал как свои, русские. Башкиры очень любили отца, величая его Васуркой, Васюркой, Васей, за доброту и лихую выправку…

Сорокины – пчеловоды и лесоводы на Урале, потомственные. Соколов заслал в мой район двух дебилов, катающих на «Современник» дневные и ночные «тарантасы». Едут по Башкирии – расспрашивают обо мне, крупном шпионе, а за баранкой мой двоюродный брат. Лишь догадался – о чем речь, вышвырнул их из автобуса. В Москве я с ними вижусь. Дебилы. И Соколов – марксистский дебил.

Три братика у меня погабли. Два – рано в детстве. А третий – не успел я добежать, с метр, до карьера: обрушились глыбы. Я, девятилетний, и он, шестнадцатилетний. Золотоволосый, голубоглазый. Есенинского типа.

Отец – инвалид: в затылке и шее одиннадцать осколков микроскопических – приехал на костылях с Волховского фронта. Прихватил Васю Елисеева, с Орловщины, инвалида, поселили еще беженцев-евреев, муж и жена с двумя ребятишками, у нас. Семья насчитывала десять ртов, да Вася-инвалид, да четверо беженцев.

И кормились. Никого не предали, не обманули, не обобрали, а расставались – утирались… Ивашла еврея прозвала «Узе». Узе ремонтировал одежду с убитых. Мне отремонтировал шапку вернувшегося отца: в корковой вате запеклось много крови…

Нередко иной зашоренный демонацист меня оярлычивает в антисемиты, а я не испытываю суеты: Господи, помоги мне за Россию, за мой русский, истерзанный и осмеянный народ постоять, а с подлецами разберется время.

Натолкнувшись на мой русский род, и Соколов «приварил» мне антисемитизм, но позже – отказался. Беляев над «Живым» не разрешил гульнуть пожару… Добрые.

Денис Буляков, Юрий Пшонкин и Александр Филиппов двое суток кочевали по родственникам Сорокиных, гостили, но и процента родственников, Сорокиных, мы не объехали: древний, коренной уральский род – соперничает с Ивановыми, Петровыми, Сидоровыми на Руси.

Пусть еврейские «шпажисты» и русские христопродавцы зарубят: русские и евреи – нормальные народы, сиониствующие ублюдки и сюсюкающие шабес-гои им не нужны.

Сионизм – фашизм, в том виде, в каком демонстрирует нам его телебашня в Останкино и демопечать. Сионизм – каскоголовые кровавцы и каскоголовые генсеки и президенты, распявшие мою Россию и затравившие мой русскией народ. Народ, спасший евреев от газовых камер.

Зачем тосковал и терзался Есенин?

Край ты мой заброшенный,

Край ты мой, пустырь.

Поэзия – не подачка. Творчество – не взаимные хвалебные афоризмы. Павел Васильев за двадцать шесть лет прожил столетнюю жизнь. Волхв. Есенина удавила оккупационная стая хищников. Блока оккупационная стая уморила голодом. Гумилева казнила. Маяковского застрелила. Наивный, чуть прозревший Тальков убран негодяем, нырнувшим в Израиль, в милую сторонку Михаила Горбачева, почетного «доктора» обетованного края. Заслужил усердием: лета и лета на Сион положил!..

Вот беседую – вижу уровень пережитого в друге. Практика? Практика, но навязанная мне клубящимся русским горем. Все мы – в нем. Большие таланты – большие, даже в обидах: не мелочатся. А небольшие – заносчивы и дерзки, до зловония.

Жестко посоветовал я в «Современнике» «мыслителю» М. П. убрать раздел, позорящий имена действующих русских писателей, он до сих пор со мной здоровается, снисходя. Медленно и принудительно тянет гениальную ладонь, а я свою, как хунвейбин, не мою, храню: М. П. ее коснулся!.. Проклятия у меня ни на кого нет. Нет и на тех, с кем «боксирую» в статьях. Размежевали нас, разбомбили, окровавили сионо-масонские лидеры, русско-еврейские предатели СССР и России, подчиненные межконтинентальному клану, хапнувшему русскую долю и песню.

«Современник» громили не за мой аттестат и взносы, а за русскую боль, внедренную в меня русским отцом и русской матерью. В «Современнике» я уже понимал кое-что… Да и современниковцы понимали: с Брежневым дрались, как с очумевшим от дряхлости мутантом.

В Главлите, цензуре, Владимир Алексеевич Сододин восклицал: «Бандиты! И ты бандит, два отдела ЦК КПСС снять тебя не могут, а мы циркуляра им не даем и не дадим!..» Я, бандит, благодарен Солодину за прикрытие. Если бы не Главлит, измесили бы меня раньше подошвами русских закормленных комхолуев. Но об этом – потом, потом…

Мать моя – нежная и жалостливая. А поэзию мне все-таки преподавал отец. Вороны, коршуны нападали в горах на слабых овечек, порою на коров. Сижу за спиною отца на коне. Покачиваемся. А птицы кружат и пикируют. Отец вскидывает ружье – бах! Черная птица, распластавшись, грохнулась на траву, аж конь отпрянул.

В декабре 1941-го, в тулупе, попрощавшись, отец двинулся к саням: на фронт папу торопили. Дедушка, бабушка, мать, четыре сестры и мы с братом вцепились в тулуп. Не оторвать. Кричим, прижимаемся к отцу. Дедушка, бабушка и мать – крестятся. Шум. Смятение. Бледный и возбужденный, отец стряхнул нас, на мгновение вернулся и разбил кулаком икону в углу. Все оцепенели, но погибельный рев не прекратился.

Мать заставляла нас молиться за него. Просила Бога простить. Ведь отец, конечно, из-за нас «обиделся» на Бога: куда, на какой фронт ехать, куча детей, старики, бедность? Отец не мешал верующим в семье, а Бог «не учел» порядочности отца… Отмолили. Вернувшись калекой, отец никогда не вспоминал разбитую икону и религиозность матери уважал еще значительнее, чуть довоспитывая ее: «Бог-то Бог, да сам не будь плох!..»

А мы в декаданс норовим, в сопливый «сюрреализм», Кафке и Рыбакову подражаем, вон сколько русской веселой эстрады: девять ртов на снегу ревут, а кормильца ленинцы на фронт гонят. Когда уже не отцову, а мою семью выкинули из квартиры, а мультимиллиардершу Онассис вселили на Безбожном переулке Москвы, я понял: битва с гитлеровцами не закончилась и ленинцы у руля…

Вспомнилось довоенное… Лежу я на деревянной кровати. Зима за окнами. Первый снег выпал, морозец. У меня – корь. Зябну. Распахивается дверь: «Не трусь!» И отец швыряет под кровать связанного кушаком и ремнем волка. Я вскакиваю. Отец на коне по легкому «насту» догнал волка, прыгнул с седла и скрутил. Волк на сырту атаковал горную козу, но неудачно, не повезло. А скольким волкам везет?

* * *

Я много читаю и много пишу о действующих поэтах: я вроде бы виноват перед ними, наивными и бессмертными, мудрыми, как холмы.

Следователь КПК Соколов, шурша носом по моему аттестату, интуитивно усек: у старшего сына моего в институте – аттестат тоже поддельный, а у младшего —справка для детсадика поддельная, и ордер на квартиру у меня поддельный.

Не поддельный – Соколов. В пылу власти он назвал госпожу Онассис гражданской Онассис и раз – товарищем по партии Кристиной Онассис. Его отчистил Зимянин: «Госпожой называть можно, а товарищем – нельзя!..» Мой старший сын, окончив институт, ушел в прокуратуру. Младший, со второго курса, ушел служить на озеро Ханка, на границу. Не дети, а оболтусы.

Такие бродяжные дети и такая преступная моя жизнь не способствует интеллектуальной поэзии, элитной поэзии. Хотя элита-улита, раскроет уста —раковина пуста… Один прозаик, «спекулирующий» на рвениях КПК и нанятый КПК, настрочил роман об издателях. Баланда.

Говорю ему:

– Микола, несешь ты, дорогой мой, ерунду!..

«Н-нет, в с-советской к-конституции не раз-з-зрешается т-тридцать ш-штук ж-жен, м-не с-скоро п-пиисят, а я-я т-толком н-не умею… Ж-жена з-загуляля!..

– Запрети ей гулять… Не со мной же…

– Н-нет, в с-советской к-конституции с-статьи, к-карающей за п-п-о-доззрение, н-не з-з-зарегистрировано!.. А с кем – изучаю… С-свидетелей в-вербую.

Изуродованный, как наказанный Богом, он походил на толстую жабу, наглотавшуюся синтетических поддельных мальков: вытаращенный, мигал бессмысленно и тупо. Я помог ему вступить в Союз писателей.

Шолохов, по ошибке и нажиму окололитературной дочери, спас от кары убийцу ходатайством. Я в «Современнике» брать убийцу «на поруки» отказался, не обращая внимания на «подсказы» инструкторов… Убийца однажды сшиб меня, выпившего, с ног, мстя, поломал мне, распростертому, на руках пальцы каблуками. Иван Фотич Стаднюк посоветовал: «Пока терпи, „правда“ на стороне Брежнева, могут прикончить!..» Иван Шевцов поддержал Стаднюка. А Иван Акулов подкрался в ресторане с ножницами к убийце и выстриг ему плешь. Убийца полгода не посещал ЦДЛ. Убийца, а застеснялся:

– Как мне быть?..

– Не убивать!.. – рекомендовал Акулов, стрекоча ножницами.

Динамит иногда я ощущаю в груди, и если наброшусь на рыхлеющего убийцу – евреи виноваты? Хватит. Мы сами – не краше тех, кого виноватим, а в чем-то близки тем, кто промотал за веками отчую землю, и еле-еле возвращаем ее. Мы теряем Россию. Русский народ монголы так не рассекали кривыми мечами, как рассекли масонствующие ленинцы, генсеки и президенты.

Не надо бояться – иди прямо! Не надо уступать русского достоинства интернациональным ордынцам. Они в русском искусстве, в политике, в экономике —кожзаменители на прилавке, а в ЧК – садисты. Доблестные евреи, помогите нам, доблестным русским, избавиться от них в Кремле и в ЦДЛ! Помогите – себе поможете!..

Но тайной сволочи нет: присмотрись повнимательнее – угадаешь, назовешь ее… Про меня распространял слухи графоман Дроздов. Когда-то он захаживал, в Москве, к нам в дом, подсаживался к моей матери и бередил тяжкую долю старушки:

– Анна Ефимовна, а руки, руки-то у вас долго трудившегося человека, а глаза-то очень, очень горькие, пережили много?..

– Пережили, сынок, пережили!..

– Анна Ефимовна, а для газеты вас нельзя сфотографировать?

– Нельзя, я не для газеты, для газеты я не нужна…

Дроздов ухмылялся. Мордастый и жабообразный, как Микола Фасонов, и такой же размятый, Дроздов также кляузничал в своих темных писаниях на людей.

Помню, я рассказал ему про аттестат зрелости, выданный мне директором школы рабочей молодежи, хотя я и не сдал алгебру и тригонометрию. Дроздов сочинил воззвание по моему «преступлению» и прокатывал это воззвание на ксероксе у Федора Гавриловича Крыльцова, академика, в НИИ, расклеивая на зданиях редакций ЦК КПСС и КПК.

Маразм. Государственный маразм – борьба за «чистоту рядов партии» среди тех, кто прожирает партию и народную власть. Дроздов – помощник у Василия Сталина. Дроздов – собкор «Известий» у Аджубея. Дроздов – литправщик у академика, медика. Дроздов – наказан за мародерство на войне…

Руки моей мамы – мужичьи, в щербинах и оспинах от кондовой работы косою и вилами, топором и лопатой. Вот и думал я: «Мамиными руками-то, тяжеленными и добрыми ладонями ее, выхлестать бы по гладкой партийной роже тебя, Дроздов, а?..»

Политбюровские дроздовы, грызясь и кляузничая между собою, разломали великую державу, а теперь с экрана просвещают нас: «Связи экономические рвать нельзя, республики сильно интегрированы!..»

О, разве они, разве политбюровские дроздовы правят? Нет. Но кто, какая гнида правит ими? Кто не дает покоя народу?..

* * *

Какой же русский не любит быстрой езды? Какой же русский не цапнется и не завраждует до гробовой доски с другом, братом, единомышленником? Таких русских не найдешь: алмазные самородки – Якутия давно вспахана, а в Африке западные демократы скупают за пачку сигарет у дикарей бесценные минералы.

Мария Соколова, дочь Михаила Александровича Шолохова, возглавила против меня, агента ЦРУ, борьбу. Муж ее, законспирированный охранник, положивший здоровье на правительственном пороге, Соколов, по непроверенным данным – родственник Соколова из КПК. Маша за что-то восточно обиделась на меня… За что? Бог ей судья. Возглавила борьбу: полетели звонки и телеграммы в имперские инстанции от Шолохова.

К ней подключились и, как Емельяну Пугачеву сподвижники, были верны ей, но до грани «крушения», в издательстве, глухой, косой и горбатый. Их так и называли: Глухой, Косой, Горбатый. Один – не слышал. Другой – не видел. Третий – не распрямлялся. Думаю: напакостили они много людям, вот и Бог вразумлял их: кого – глушил, кого – окосевывал, кого – горбил. А кляузничая на меня – слышали, видели, стройнели!.. Атлеты.

Редактируя «Тихий Дон» Маша допустила более ста шестидесяти семи ошибок, я приказал высчитать с нее 3 рубля 51 копейку. Борьба со мною и началась. А тут – «инвалиды» подоспели. Ревнуя Машу к отцу, знаменитому классику и герою, шукая, чем возможно разжиться возле нее, они следили за мной, за ней, за ее меняющимися знакомыми… И – за ее мужем. Сторож, потерявший зубы на охранах «видных фигур», тайно завидовал им: самородки, алмазные зерна!

Каждая напечатанная моя строка – доносилась. Каждый полученный мною гонорар, подсчитывался. Каждая женщина, улыбнувшаяся мне, зачислялась в мои любовницы. Сотрудники и редакторы газет и журналов, где я публиковался, пристегивались к «использованию мною служебного положения»… Возражать нельзя: зажим критики.

Маша гусарила на поле брани. Министры, маршалы, секретари ЦК, члены Политбюро ввертывались именем Шолохова в сражение со мною. Вал нарастал и грознел. При ударе – я упал, а Машу и убогих вообще куда-то унесло. Нет и поныне.

А где публиковаться, как не в газетах и журналах? А там сидят поэты или прозаики. Пропал… Не публикуй их и сам у них не публикуйся – настоящий партиец. А не настоящие партийцы – инструкторы ЦК КПСС и генсеки публикуются везде, как мыши, в каждой норе шуршат. И – нормально, а тут опубликовался – нагрянула к тебе комиссия. Из всех моих публикаций – недостойнейшая:

Прекратить иностранные, вражьи побаски! —

Закусил околоточный

Смачно вожжу:

– Самодержцу-то я

Не по чьей-то указке.

По велению сердца

И долга с-служу!..

«…Мы пишем не по чьей-то указке, а по велению сердец, а сердца наши принадлежат партии!» – из цитаты Михаила Александровича Шолохова. Строфа моя каллиграфическим почерком была переписана и отослана «заказной бандеролью» в Вешки. К строфе – перечень расшифровок, интерпретаций, указаний и на более «гнусные проказы» мои.

Но молва, позорная склока или донской лихой рысак унес воинственную Марию Антуанетту? Унес ее, и КПК рухнул. Сегодня бы КПК осуждали за неправовое вмешательство в работу писательского издательства, за игнорирование мнения коллектива, за наглое копание и передергивание моей рабочей биографии. Сегодня КПК —чудовище. Вымерший бронтозавр в Гоби.

Но уцелело его, КПК, нелегальное ублюдковое мурло: «Я с-слежу за ж-женою, с-слежу!.. Я уж-же нащупал н-нить, я из-з-зловлю гадину и нак-к-кажу!..» Это – столичный литератор Микола, втолкнутый мною в СП, заколотивший деньгу на актах и протоколах КПК. Нанятый КПК сексот. Бог есть. Бог ему «потрафил» подлость свою «увековечить» и взирать на нее до смертного часа…