Текст книги "Крест поэта"

Жулики и блатяги, изменники и спекулянты, прохвосты и разложенцы, сграбастанные императором всея Руси за воротник, но реабилитированные похмельным балбесом, наслаждались – оплевывали и уничтожали нас. А в Челябинске – директора школы рабочей молодежи, татарина благородного, выдавшего мне аттестат зрелости, по залу три раза – туда и обратно, туда и обратно! – провели на специальной областной учительской конференции. Тоже – бельгийский шпион, наймит…

Закрою глаза и слышу: «Телеграмма от члена ЦК КПСС, Героя Социалистического Труда, депутата Верховного Совета СССР, члена Президиума Академии наук СССР, лауреата Ленинской, Нобелевской, Государственной премий, члена КПСС с тысяча девятьсот…»

Телеграмма Брежневу. Телеграмма Косыгину. Телеграмма Польше. Телеграмма Тяжельникову. Телеграмма Соколову. Телеграмма коллективу КПК – благодарность за судилище. Боже мой, Боже!..

Но был еще один член ЦК КПСС, лауреат, депутат, соцгерой, как иные сегодня пишут, – «обюрократившийся писатель», и дочь у него была, Оля, ни разу меня не видевшая, а, говорят, вошла к отцу: «Пап, ну, помоги Валентину Сорокину, помоги, ведь сапоги о его русскую душу вытирают, помоги!..»

И встретил меня, избитого, опозоренного, Георгий Мокеич Марков в Колонном зале Дома Союзов:

– Валентин, пока я не оправдаю тебя, не восстановлю твой авторитет, я спать спокойно не буду!.. – Такие слова мне тогда – слова моего отца, слова – свет…

Мирнев и Прокушев на следующий день, после суда, не вышли на работу в «Современник», возмущенные. А я вел издательство еще почти два года, пока меня не «перевели на другую работу»… Уволить не решились – за что увольнять?

Да, был еще один член ЦК КПСС, лауреат, депутат, и была мне на Колыму, где ездил я по командировке, была мне от него телеграмма через обком – правительственная: «Немедленно возвращайтесь домой…» Утверждая меня руководителем Высших литературных курсов при Союзе писателей СССР, Георгий Мокеич Марков на секретариате произнес:

– Соглашайся, Валентин, отдохнешь и меня добром помянешь!..

Николай Иванов отчитывает меня:

– Шолохов, поверь, ни одной телеграммы, ни одной не отбил!..

– А кто же?..

– Кто, кто?.. Никто… Ни одной… Ясно?.. Ты мог бы Машу полюбить?..

– Мог…

– Что помешало?..

– Не смог, Михаил Александрович русской, русский человек!..

– Она хорошая?..

– Хорошая…

Давно я убедился: нет плохих людей, а есть мы, глупые и скверные, порою желаем того, чего и желать-то нам вредно!.. И сидел я как-то возле дома своего на скамеечке в сквере. Тополя надо мною скромно шелестели, ободранные пробками пивных и водочных бутылок. Сидел я, растерзанный думами скорбными.

Сосед подошел, Саша Карелин, заведующий критикой в «Современнике», помялся, помялся и присел рядышком:

– Василич, черт с ней, с Онассис, пусть царствует в твоей квартире, пусть Польшу под охраной возят, зато голова твоя уцелела!.. Василич, моего деда, священника, в семнадцатом году схватили в Питере, ссекли голову и на веревке детям в окно опустили, представляете?

– Саша, для Онассис несколько квартир соединили, а хозяев и скарб их на асфальт вышвырнули!..

– Слава Богу, Василич, на асфальт, а могли и на рынке загнать?

Худенький, незлобивый, ироничный, Саша вился вокруг, пытаясь рассредоточить меняна чем-то, искал чего-то. А меня вышибла из расслабленности срубленная голова священника, дедушки Сашиного. Я лихорадочно соображал: «Кого же не казнили на Руси? Крестьян – казнили. Инженеров – казнили. Ученых – казнили. Военных – казнили. И священников – казнили. Есть ли народ несчастнее русского народа?..»

Россия родная, мы, поэты твои, убитые на дуэлях, расстрелянные в каменных подвалах Бутырок, Лубянок, Соловков и Певеков, не плачем, не жалуемся, а, шевеля обугленными крестами, с распятий сходим. Да, сходим с кровавых распятий и говорим:

«Очнется Россия! Умоется горем русских Россия! Скоро, скоро стряхнет вас, лопающихся вампиров, с груди своей!.. Родина наша милая, холмы твои стонать перестанут, а тополя твои дотянутся до звезд!..»

Сны мне снятся. Странные сны. Будто я на том свете. На том свете, а иду я по Якутии. Вечная мерзлота под лишайником оленьим. И попадается мне в мареве знойном изящная Кристина Онассис:

– Я, я взбаламутила лидеров-то советских, богатством своим капиталистическим их разжаждила. Они и принялись хапать. Гляди, гляди, поэт русский, коммунизм ваш замусоривается, а лидеры ваши чернеют!..

Гляжу, а над озером, над волною, нагишом, Борис Николаевич Ельцин пудовый алмаз держит. Покачивается на буруне и держит. Горел, горел алмаз, искрился, искрился и превратился в черный булыжник, и оба застыли… Далее гляжу, а над волною бачок с нефтью кубыркает Виктор Степанович Черномырдин. Кубыркал, голый, кубыркал, а бежащая нефть возьми и струисто закаменей, и оба застыли…

Кристина Онассис русалкой ухитряется, ластами их за ушами щекочет, а они чернеют и оледовываются. Олени лишайником похрустывают. Эвены и коряки на лодках по озеру за бурбу-лисами гоняются, из тины их выковыривают, а они, Шахраи гайдаристые, тоже, значит, подражают лидерам, каменея и каменея, и, как угри астраханские, скользят и скользят по алмазным донным камням. Скользят, а там, на алмазном дне, истукан окаменелый:

– Уевропа по Урал! Уевропа по Урал!..

Далее гляжу я, а наперерез мне Юрий Адрианов и Геннадий Суздалев, настроенные на широкий шаг Иваном Ивановичем Акуловым, и у всех – по синтетическому канату. Канат – не канат, петля – не петля, веревка – не веревка, но витье прочное и длинное.

– Куда вы?..

– Воду морщить!..

– Чертей корщить!..

– Угрей топорщить!..

Иван Иванович Акулов праздничный, в белом костюме. Адрианов и Суздалев одеты в комбинезоны прорезиновые, от нефти защищаются. Но все трое воду морщить, чертей корщить, угрей топорщить идут…

Две могилы, а между ними – революции, расстрелы, тюрьмы, войны и грабежи: русская погибель!.. А Маша – симпатичная. И Шолохов – бессмертен. Маша общительная и приятная. Одевалась – вкус присутствовал, но не в наше балахонно-аляповатое тряпье одевалась Мария, а в соцзарубежные платья и кофточки, перстеньками посверкивая. Она – обычная патриотка. Кто меня разубедит?

Россию обожала. И я читал ей и Николаю Иванову, писателю-побратиму, монолог Сергия Радонежского из поэмы «Дмитрий Донской», опубликованной в 12-м номере журнала «Наш современник» за 1977 год:

Благословляю, ты иди,

Вперед, а не назад гляди,

Иди, Мамая победи;

С тобой сам Бог,

С тобой народ,

Да не иссякнет русский род!

Не время ждать, не время тешить

Себя враждой,

Нас будут вешать,

Нас будут жечь,

Нас будут сечь,

Себя сберечь – нас не сберечь!

Патриотический шум в Москве, вызванный поэмой, навлек на меня кремлевскую глыбу недовольств Зимянина и ЦК КПСС. Артиста Вячеслава Кузнецова, исполнившего отрывок из поэмы в Манеже на выставке картин Ильи Глазунова, арестовали.

И писатель Николай Иванов оплошал. Послал поэму Шолохову с упреком: «Топить-то Сорокина топите, но и меру знать бы Вам пора!..» Михаил Александрович рассвирепел и традиционно телеграфировал большевистское возмущение председателю Комитета партийного контроля Польше Арвидту Яновичу. Кошмар.

Мы, русские, – самый разъединенный народ на земле. Революция разбрасывала нас и уничтожала по миру, войны разбрасывали нас и уничтожали по миру, и все на нашей земле они – новые русские, отпрыски новых русских, высунутых в Россию в запломбированных тех вагонах… Сплоченные: возле и вокруг президента России – новые русские, бородатенькие, недобритенькие, и над буквой «эр» насмешливо балуются – хотят выговорить, а не получается.

Банки и конторы захватили новые русские, а радио и телевидение новые русские в еврейский кагал превратили. Надо – фашистов среди нас, лопоухих русских, найдут. Надо – израильский премьер замелькает по новорусскому экрану гораздо чаще, чем премьер России. Новые русские президента России включают и выключают по их потребности, как включают и выключают утюг или электросамовар…

Новый русский – Бурбулис. Новый русский – Гайдар. Где они, куда провалились? Не за Домом ли Советов, на кладбище расстрелянных патриотов, замешкались. Новый русский – Явлинский. На совести, если новых русских поскрести, – омоновские карательные операции, смерть безвинных русских, потомков Пушкина и Кутузова, поскрести новых русских, да совести-то в них нет. Скреби не скреби – кроме очередного псевдонима и запасного паспорта ничего не наскребешь, ну, доллары, ну, золото, ну, якутские алмазы, а больше – ничего…

Мы, русские, имеем право на сопротивление, имеем право даже на партизанскую войну, освободительную войну, война —за родимый порог, война – за малолетнюю сестренку, продаваемую новыми русскими Западу, война – за несмышленого братишку, одуряемого анашой и марихуаной, отравой, приспособленной новыми русскими убивать русских, нас, отряхнувших иго Золотой Орды, но не сумевших пока раздавить дедовским теплым валенком столичный клоповник новых русских, кусающих нас, жалящих нас, заражающих нас.

Хутор мой – Ивашлу новые русские стерли с лица земли, новые русские обозвали наши русские хутора и деревни неперспективными, доказали свою новаторскую мысль и доразграбили русские вековые селения. Тихоновы, Явлинские, Абалкины, Гайдары, Арбатовы – новейшие, наираспреновейшие русские, куда нам, Иванам, не помнящим родства, за ними гнаться?

У них Америка, Запад, Израиль. У них – русские министры, премьеры, президенты. У них – газеты, радио, телевидение. У них – он, Горбачев, у них – он, Ельцин. Оба… За что же мы воюем в Чечне? За что же воюют чеченцы? Кто нами воюет? Новые русские, да, новые русские воюют нами и чеченцами, защищая банк – в Техасе, виллу – в Венеции, изумруды – в Тель-Авиве. Спросите Гайдара – подтвердит…

Мы палестинцы. Русских раскидали по земному шару. Но мы, русские, слабее палестинцев. Палестинцы – храбрее и единительнее, они заставили новых русских считаться с собою, заставили новых русских согласиться на создание государства палестинского, а у нас, действительно русских, есть ли русское государство, есть ли русская Россия? Россия – у Гайдара, Россия – у Явлинского, Россия у авторов 500 дней уморения русских. У них Россия! У Бунича и Заславской.

Мусульмане и русские никогда не ввязывались в религиозные и этнические войны, никогда. Запад испепелял нас. Запад русских и мусульман выжигал свинцом и напалмом. Америка и Запад стравили нас, русских и мусульман, столкнули на пользу себе. Из мусульман и русских Америка и Запад соорудили между Китаем и своими коттеджами «прокладку», постоянную армию, грядущее пушечное блюдо, да еще и между нами, русскими и мусульманами, порох вражды подожгли – Китаю око застить, а Западу и Америке – жиреть.

Синие дали Поволжья. Синие горы Урала. Синие реки Сибири. Как нам уберечь наследственные пространства? Как нам избавиться от изменников и предателей России, новых и новейших русских?

Россия моя синеглазая, сыновья твои русоволосые, неужели – конец?

Каганат ваучеров. Надвинь каски – омоновские морды. Буши, рейганы, Клинтоны. А землячок Некрасова, Александр Николаевич Яковлев, русский иноземец, в «Аргументах и фактах» 10 марта 1995 года ликует: «Вчера, например, я дал поручение – чтобы не позднее чем через неделю появился „Круглый стол“: по фашизму. Сейчас готовят. Я же говорю вам, только такие прямые указания выполняются».

Чего нам ожидать? Яковлев и Попцов спровоцировали расстрел гоев на площади Останкино, на Смоленской площади и на площади Свободы. Трусят? Запятнанным русской кровью – «русский фашизм» рисуется?.. А чего делать в Израиле Гайдару и Шумейко? И почему в Израиле еще не погостили Черномырдин и Ельцин?

У Александра Руцкого мать еврейка, и он, в Израиле побывав, честно принялся вызволять русский народ из-под масонско-сионистского ига… Герой. Вызволил же нас Дмитрий Донской из-под ига Золотой Орды. А из-под ига Хазарского каганата вызволят нас Яковлев, Гайдар, Шумейко и Попцов. Не «обрезанные» же они?

Коммунара Каширина, царского офицера, коммунарский рабочий класс России победили еврейско-русские христопродавцы – Горбачев и в Израиле не отрицал сей кровавой драмы. Победили. И мать мою, беременную, спасенную от расстрела Кашириным, они, русско-еврейские христопродавцы, расстреляли на трех площадях сразу.

Мать моя – Россия, светом беременная, из обморока поднялась, пулей омоновской раненная, качается – у метро в Москве руку протянула: сытые мордовороты помощь ей обещают, а сытый американский доллар не разрешает им. Мордастее омоновца на Красной площади встал доллар американский – Боб. Хохочет и сморкается в нашу кровь, сытый дьявол, чешуйчатый ваучер, заплывший к нам из-за океана.

Две могилы. А над ними – мать моя. Светом красным озарена – седая и гневная. Седая и мудрая. Седая и неодолимая. Знайте, победа ваша – временная победа, христопродавцы, муторные и кровавые! Сергий Радонежский молится за вас, а Дмитрий Донской мечом вас крестит…

Патриотизм однообразным не бывает… Мой патриотизм – незрелый. Мой патриотизм и до расправы КПК надо мною сжигал меня, глупого. Я физически, сердцем, как Иван Акулов, ощущал, сдерживал надвигающуюся на Россию катастрофу. Сдерживал – и первым попал под клокочущую безвинную кровь нашу.

Патриотизм ли это? Не патриотизм. Доля русская – это. Вера русская – это. Русское ратное слово – это. Есенин – это. Родниковый миф русской речи – это.

Но мы не сберегли нас… И не сберегли СССР. А Россию мы уже не сберегли… И 50 лет русской Победы они, они празднуют.

 
Так здравствуй, вещий князь Донской,
Сын прозорливого Ивана,
От нечестивого
Тумана
Убереги ты род людской!
Свой христианский русский род, —
Владимир,
                    Киев
                             и Коломну,
Идет Мамай ордою темной,
Идет и жутко скалит рот!
 

Ну, каким же, каким же должен быть русский поэт?!

1991—1995

ОТСТАНЬТЕ ОТ НАС!

Антисемитизм – заразная штука, но подхватывают эту болезнь в основном при контактах с самими евреями.

Дональд Дей

Не надо нас подёргивать за уши и поучать – как нам понимать, ценить и нести в сердце своём стихи Сергея Есенина: мы – большие, мы – разберёмся в истине и скажем его же стоном:

Жизнь моя, иль ты приснилась мне?

Словно я весенней гулкой ранью

Проскакал на розовом коне.

Но есть люди-нелюди: зависть и бездарность правят ими. Несколько лет назад мне рассказал пьяный земляк Сергея Александровича Есенина – как, ненавидя поэта, он, рифмоплёт, абсолютно лишённый слуха и обоняния к слову, заявился, влез во дворик, через забор влез, прокрался к домику Есенина в Константинове и надругался над памятником Сергею Есенину, нос отколол у мраморного бюста… Ну, а дальше?!

Рассказывал, восхищаясь, обращал моё внимание на то, что и отец его, мародёра отец, рифмовал, современник Есенина, завистью истекал к Есенину, графоман, и в наследство сыну передал бесталанность свою и презрение к истине красоты. В лице моего рассказчика пряталась довольная ухмылка: есенинцу рассказал, есенинца ужалил ядом, есенинцу напакостил, эх!.. Бедные мы, бедные, русские мы, русские, иначе бы разве потерпели подобный садизм над собою, над памятью о гении и пророке?! Бываючи в Константиново, я возвращаюсь мысленно к рассказу мародёра: не солгал, гляньте на мраморный бюст поэта!..

А эти восклицания: «Есенин убит!», «Есенин повешен!», «Есенин отравлен!», «Есенин завёрнут в ковёр и вынесен!..» И – нет у них, у бессовестных кликуш, ни совести, ни жалости, ни сомнения, а они, данные, сопровождающие нас чувства, нужны нам для точности и для благородства, для исповеди перед собою и перед Богом… Иной, встретив живого Есенина, нанял бы сегодня киллера убить поэта, дабы личную «правоту» сберечь в народе… Провокаторы неумолимы. По Москве давно расхаживает недоумок, сея о нас ложь. Стучит и стучит.

Родился он в семье кремлёвской поварихи, обожающей всё-всё, что хоть капелькой масла или запахом высококачественного бифштекса связано с милым и торжественным ЦК КПСС. Любившая много поесть, она рано обучила этому священнодейству и сына. Но сын превзошел её заботы и ожидания: вырос быстро, растолстел быстро, а пошёл не в повара, и, к сожалению матери, начал пыхтеть над какими-то строчками…

Так родился великий национальный лирик, а остальные, кроме него, оказались не русскими поэтами, а наследственными сионистами, поскольку у большинства родители – то крестьяне, то – рабочие, то – гнилые интеллигенты, а не цековские повара. Мама-то лирика специально, лишь для членов Политбюро выпекала румянощекие пончики. И сынок её, тугомордый, румянооплывший, с брюхом – на десятерых омоновцев хватит! – огромный стодвадцатикилограммовый пончик. Тяжельше любого члена Политбюро. А думать не хочет, балда несуразная! Азбука морзе…

Есть же среди русских людей не сионисты? Конечно, рекомендацию его рукописям и ему давали русские, но, оказалось, – сионисты. И из Литературного института отчислили его, балду, за неуспеваемость, прогулы и стукачество сионисты, подлые русские люди, завербованные сионистскими спецслужбами. Везде – спецпончики, спецпекари, спецбольницы, спецслужбы, везде, кроме него, одни они – сионисты!.. Они.

Вот имеет он спецмагнитофончик, носит его аккуратно за воротом рубахи, раз – и записал русского сиониста, раз – и намотал его, негодяя, засветил, где надо, куда ленту потребуют… Но и тут – не повезло: за стукачество, склоки, хамство и запугивания, прогулы и спекуляцию иностранными лекарствами настоящий лирический поэт, русский борец с русскими сионистами, отчислен и с Высших литературных курсов, куда его, сжалясь, приняли. Да, кругом – сионисты!..

Пленённый верностью к России, строчит, пишет, печатает он на светлых русских людей жалобы, кляузы, доносы, благо – подмётных газет сегодня куры не клюют… И у него – газета: «Будущее Скифии», и на её страницах он, делая по две и три ошибки в предложении, одёргивает Бондарева, Проскурина, Жукова, Ларионова, учит их и порицает, а поэтов Кочеткова, Сорокина, Куняева, Кузнецова, тоже, как и названных мною прозаиков, уличает в сионизме. Евреи – евреи, заново их в чрево не посадить?.. А фамилии-то: Кузнецов? Сорокин? Куняев? Кочетков? Не русские фамилии, а сионистские, псевдонимы. Недавно евреи в Москве-реке выловили русского патриота, а тот, не разобравшись, им перед смертным вздохом шепнул: «У Сорокина мать – сводная сестра Голды Меир, а у Куняева отец – раввин в Тель-Авиве. Кузнецов же и Кочетков – бесы картавые!..» Братья Сафоновы – крупные сионисты. Кошмар?

Провокатор, до отупения разжиревший на запасных цековских харчах, сталкивает между собою не только русских и евреев, не только евреев и евреев, русских и русских, нет, Влад Хохлов, огромный и одутловатый омоновец, трагически разлагающийся, как обожравшийся ихтиозавр, залёгший в Гоби, – ещё и дворянин, поэт, мордастее Е. Б. Н., мыслитель.

Если бы он меньше ел пончиков или мама его в отделе ЦК КПСС не выполняла бы за поварскими обязанностями и других обязанностей, разве бы он так растолстел, разве бы он родился таким талантливым? Не знаю, как его понимают евреи, а я, исконно русский человек, говорю:

Этот лирик с мордой борова

Настучал на русских здорово,

И ему, – держись, империя, —

Аплодирует сам Берия!..

Вчера орет на митинге демократов: «Коммуняки!.. Коммуняки!..» Спрашиваю: «Чего орешь?..» Отвечает: «У меня астма!..» Внушаю ему: «Астма – не отсутствие разума!..» И он, удивляюсь, согласно мне кивает, кивает оловянною головою. Имею ли я право обижаться на него?..

Он, московский недоумок, и Есенина обслюнявил, и Есенина не пощадил. А кого ему, провокатору и графоману, щадить? Себя он щадит, себя, завистливого и пугливого, безграмотного и убеждённого, юлливого и хамовитого, себя, ни разу не испытавшего трепета и сияния душевного: зависть – не тоска по счастью, а злоба – не очарование чужим полётом… Талант не скучает по журналистской нахрапистости.

И зачем Владимир Бондаренко, в сущности добрый и разумный, даже излишне щедрый критик, соглашается с ответом на свой вопрос артисту Валерию Золотухину, зачем? Славы мало Владимиру Бондаренко? Мало ему газет?.. Мало Владимиру Бондаренко горя русского? Мало нищеты и унижения в народе русском? Зачем? Мало топтали, гыгыкали, выли, лаяли, плясали, свистели на могиле великого русского Есенина, а?!..

Газета «Завтра» 15. 02. 2000 года.

«В. Б. То есть, говоря о демонизме, о Высоцком и его демонах, надо признать, что демоны сидели в нём самом?»

«В. З. Ну а что в Есенине сидело? То же самое. Это какое-то раздвоение психофизическое, это какое-то аномальное явление. Да ещё разрушение алкогольное и плюс наркотики».

Не знаю, может быть, Валерий Золотухин – крупный специалист по судьбе и творчеству Сергея Есенина, утончённый исследователь алкоголя и наркомании, эдак распахнуто сообщающий нам о «болезнях» Есенина? Друг Есенина, Рюрик Ивнев, утверждал: «Сергей Есенин почти не пил. Подмигнёт – и выплеснет рюмку!..» А Золотухин уравнивает страдавшего наркоманией Высоцкого, невероятно слабого поэта, с гениальным Есениным, Христом русским, каково? Киллер?

О «пьянстве» Есенина высказались до отупения, до маразма, все, кому не лень, но никто из них, никто-никто, за десятилетия и десятилетия, не уронил в нас ни одной золотой крупицы от слова и сердца Есенина, никто. Бездари – завистливы и немощны. Бог карает их. Один и тот же есенинский скандал «перепет» и растиражирован сотнями «поклонников» поэта, сосущих его бессмертную кровь.

Золотухин неколебим: «Я повторяю: минуя всякую грязь, есть своя заложенная судьба у Пушкина, Есенина, Высоцкого…» Ничего себе – параллели? Как прошамкал бы М. С. Горбачёв: «Паритет!..» Ничего себе.

И – молчат ретивые есенинцы?! И – примирились: во след Пушкину и Есенину, отряхиваясь от бытовщины и богемной мути, шагает не менее чем Пушкин и Есенин, шагает им равный, плохо владевший «техникой стихосложения» и отравленный анашою поэт, Высоцкий шагает!.. Ну и артист. Ну и философ. Ну и ценитель поэзии русской. Срам.

«В. Б. Только вместо Айседоры Дункан у Высоцкого Марина Влади, тоже такой достаточно привычный для России выверт». Да, Володя, выверт: измученная кривоклювыми чёрными воронами Россия – всё стерпит, даже русские фамилии-псевдонимы, скрывающие хищных птиц, залетевших к нам, русским, грабить нас, увечить совесть нашу и стать, позорить наши синеокие дали русские картавым и обжорным хрипом…

Кем же надо себя мнить, тесня Александра Блока с классической ступени и заменяя его на преснятину делателя строф? Кем же надо себя мнить, втаскивая к бронзовому Александру Сергеевичу Пушкину тело, прокисшее марихуаной? Русский человек даже заблатнённые «шлягеры» умеет отделять от обыкновенно-нормальных. Не обмануть.

Евгением Гангнусом, пожуривая, затыкали рот нескольким поколениям русских поэтов: не слезал с экрана, не сходил с газет, не утихал на радио СССР и США, а где он?.. При перевороте, при измене лидеров ЦК КПСС и разрушении Советского Союза Жорик за Ельциным на танк вполз, а Есенина не заменил. Господи, и Вознесенский – не Михаил Юрьевич Лермонтов… А Белла Ахмадулина? А Новодворская?

Ни одному русскому поэту в России, да и в СССР не разрешили чёрные патлатые вороны свободно дышать, думать и петь, ни одному, из нас, поэтов русских, подминая гангнусами и кирсановыми, левитанскими и долматовскими, прихватывая наши тиражи и наши чаяния…

Ужель она?

Ужели не узнала?

Ну и пускай,

Пускай себе пройдёт…

И без меня ей

Горечи немало —

Недаром лёг

Страдальчески так рот.

Яков Свердлов, Штойкман, расстрелял донское и уральское казачество, построившее нам Великую Российскую Империю, а Троцкий потопил в крови белую и красную армии. Все мерзлоты, все пустыни Земли зашвырены русскими воинами, женихами, мужьями, дедами и прадедами нашими. Мы, русские, разделённый, разогнанный, оболганный и обнищенный народ в мире. Мы никогда не забудем – кто нас уничтожал!..

Всё слова, слова,

Всё речи, речи!..

От родимых пашен вдалеке,

Я давно не выходил навстречу

И лицо не подставлял пурге.

Это – Василий Фёдоров, русский выдающийся поэт, а ему ведь при жизни не дали, в его России отчей, не дали ни имени, ни простора, а сколько изумительных русских поэтов врыто пулями в глину и в камень, сколько ныне замолчено, заморским хамством убито поэтов русских у себя дома, в России? У кого в руках пресса и телевидение? У кого в руках наши фабрики и заводы? Мы – пленённый народ. Нас превратили в гоев, рабов, быдло, нас заставляют терять русскость, молитву нашу терять. А кто торжествует? Березовский и Абрамович, Кох и Чубайс, Россия – оккупирована ближневосточными монголами…

Хе, хе. Ты, русский человек, Володя, а травишь душу русскую этими трояновскими реабилитациями кого угодно: всеядность – твоя защита, но от кого, от нас, людей русских, да?

Ты думаешь, меня это страшит?

Я знаю мою игру.

Мне здесь на всё наплевать.

Я теперь вконец отказался от многого,

И в особенности от государства,

Как от мысли праздной,

Оттого что постиг я,

Что всё это договор,

Договор зверей окраски разной.

Так Номах рассуждает у Есенина. Так рассуждает каждый русский, кто болеет о Родине, кто доведён до предела нашествием чужеземельцев на русское поле. Поле Куликово стонет – слышите? Слышите?!..

О чём учёные-есениноведы говорят? Они ведь боятся говорить от главном: о засилии чужеверцами Родины русской. Они говорят о лирике Есенина, говорят о красоте слога есенинского, но боятся рассказать о стоне поэта по родному слову, исковерканному инберами и маршаками, боятся сказать о школе, запрограммированной на Гангнуса и Галича.

Боятся изменить неправильное?

Я спросил сегодня у менялы,

Что даёт за полтумана по рублю,

Как сказать мне для прекрасной Лалы

По-персидски нежное «люблю»?

Не «полтумана» – полтумена, речь-то о Персии, об Азии, ну?.. А чего стоит изыск есенинцев, пылящих расшифровываниями и разоблачениями?

От луны свет большой

Прямо на нашу крышу.

Где-то песнь соловья

Вдалеке я слышу.

А правильно – не «Прямо», правильно – Прям, усечённое слово, Есенин, юный, не мог и не сумел бы «вольничать» в размере и ритме строки: нужен был и ему опыт. Я люблю есенинцев, прощаю их ругань между собою, прощаю некоторым и брань в мой адрес, но очевидные огрехи не ими «утверждены», а бесовствующей кабалой над русским народом и над нами, поэтами русскими, над нами, над нами!

Лидеры наши прекрасные,

Им временем вечность дана:

Россия у всех у них разная,

А синагога одна.

Юрий Прокушев жизнь свою посвятил Есенину. Хорошо ли, плохо ли, значительно, гениально ли, но, хоть бьют его немилосердно и неугомонно новоесенинцы, несёт и несёт повествование о поэте в народ, в Россию, о Есенине и о его Рязанской стороне, о русской матери и о русской природе: траве и ливне, буране и грозе. Так или нет?

Столетие Есенина Правительство России решило указно отмечать вместе с девятисотлетием города Рязани. Образ Есенина выпал бы из общего суматошного гвалта, и мы восстали. Прокушев написал Президенту Ельцину прошение по юбилею и обратился ко мне: «Подписывай!..» Но в тексте были слова: «дорогой», «уважаемый» и т. д. Я ответил: «Я не смогу подписать. Я ненавижу палача!..» А Прокушев, перекрестясь, заметил: «За Есенина, Валя, подпишу, Бог меня простит, а ты не подписывай, ладно, ты не подписывай!..» И подписал.

Где вы, нападающие на Прокушева есенинцы, были тогда? Если бы не Прокушев – памятник Есенину не сверкал бы сейчас гранитом на Тверском бульваре, по-соседству с Пушкиным. Где вы? Где вы, чистоплюйные есенинцы, разве не видите – как замазывают наркоманской штукатуркой серебристую тропу к Сергею Есенину, к России нашей, святой и звёздной? Русский во всём обязан быть русским.

Сванидзе ты, Сванидзе,

Тебя, поймав за хвост,

В подъезде бомж откиздел, —

Вот весь и холокост!..

Евреи – страдальцы. И русские – страдальцы. Чечены – страдальцы. Но у евреев – свои звери. У русских – свои звери. У чеченов – свои звери. Великий грех – отбирать у русских авторитет русский, принижать страдание русское, а гнев русский не замечать – опасное занятие.

* * *

Сергей Есенин – садовод, восхищённый своими цветами и деревьями:

 
Ветер тоже спросонок
            Вскочил
Да и шапку с кудрей
            Уронил.
Утром ворон к берёзоньке
             Стук…
И повесил ту шапку
             На сук.
 

Русскоязычные поэты не постигают чувством и не достигают той синевы журавлиной, откуда и начинается русскость, вечное одиночество наше и звёздное скифство пространств: такова душа русского человека, он идёт по сибирской лесной тропе, а мысленно разговаривает с Тихим океаном… Мы – дети и сыны, воины и поэты звёздной необъятности, красоты, спасающей ливнями совесть от циничной засухи. Высоцкий и на мгновение не ощутил это:

– Постой, чудак! Она ж наводчица!

Зачем? – Да так! Уж очень хочется.

Или:

– Ну и дела же с этой Нинкою,

Она жила со всей Ордынкою,

И с нею спать – ну кто захочет сам?

– А мне плевать, мне очень хочется.

И это – чувство? И это – гнев? И это – счастье? Это – допуск хряка до общественного корыта… Нет, гнев поэта – гнев Бога, гнев поэта – гнев природы, наказывающей и врачующей, карающей и прощающей: движение и вспышки души человека есть движение и вспышки самой природы, пространства звёздного. Есенин:

Так случилось, так со мною сталось,

И с того у многих я колен,

Чтобы вечно счастье улыбалось,

Не смиряясь с горечью измен.

О чём спорить и что сравнивать?! Здесь – мать ожила, Богородица в заплутавшем сыне проснулась и на ромашковый луг вывести его пытается… Булат Окуджава заключает: «Конечно, гитара только обостряет эмоции, актёрское мастерство всего лишь проявляет, усугубляет суть, но в целом – стихи, гитара, интонация – это жанр, в котором он совершенствовался изо дня в день». Точно. Высоцкий – текст, посредственный, голос, посредственный и охрипленный, бренчание струн, посредственное, а в сумме – бард, равный Окуджаве, посредственному поэту, барду.

Но не появись они – ещё скучнее атмосфера: один Кобзон, Иосиф, Шаляпин конца второго тысячелетия в России. Один Кобзон, а кого ещё мог родить русский народ? На сцене – Иосиф Кобзон, а на экране – Володя Познер! Два, нет, с Окуджавой три, три титана у России.

Бондаренко и Золотухин, сравнивая Высоцкого с Пушкиным и Есениным, оскорбили Булата – Булат Окуджава не меньше, а чуточек выше, да-да-да, више, више Высоцкого, но пожиже, пожиже Иосифа Кобзона, таки.

Владимир Высоцкий:

Протопи ты мне баньку по-чёрному…

И:

Протопи ты мне баньку по-белому…

Но… чёрно-белой бани-то у русских не бывает: баня – или чёрная, или белая, смешно? Так во всём, во всём – русскоязычные витязи от искусства, вернее – не витязи, а проныры в русском искусстве, путают чёрное с белым, горе с развратом, героизм с наглостью, любимую с панельной девкой, раздевая и царапая её. Жратва. Конкурс – у корыта.