Текст книги "Крест поэта"

– Ленин, Валя, еврей, колоссальный жид, Валя, вымокший до мизинца, до ушей в святых слезах русских и в святой крови русской, а ты, Валя, стихи ему сочинял, гой!..

– Не гой, а член КПСС!..

– И я член КПСС, дурак я старый!..

– А письмо-то мы отправили Горбачеву робкое, Ваня, робкое!..

– Тьфу, а не письмо!.. Им, Валя, кулак надо в рыло, а не письмо!..

Упорядоченные факты того документа я прочитал позже у Олега Платонова, и повторяю, повторяю, повторяю их, и ты, мой читатель, повторяй, повторяй, повторяй.

А кто снабжал «тайнами» Акулова, я и сегодня не знаю. Иногда, выпив рюмку-другую, Иван Иванович волновался и зачитывал, зачитывал:

«Ильич на мировую революцию швырял русский народ и его территории, насыпал полные карманы драгоценностей, не своих, а царских, евреям-ювелирникам, значит, мошенникам, подпольщикам-большевикам…

Ценности, отпущенные Третьему интернационалу, – брошь-кулон (5000 рублей, 12 бриллиантов 8,5 карат (21 600 руб.), кулон бриллиантовый (3500 руб.), запонка жемчужная (4000 руб.), бриллиантовая запонка с сапфиром (45 000 руб.), платиновый браслет с бриллиантом (4500 руб.), кольцо бриллиантовое с рубином (2000 руб.), брелок с бриллиантом и сапфиром (4500 py6i), 1 бриллиант 2,3 карата (7500 руб.), 27 бриллиантов 13,30 карат (32 000 руб.), 2 бриллианта 3,30 карат (19 000 руб.), 14 бриллиантов 8,5 карат (17 000 руб.), 11 бриллиантов 16,40 карат (56 000 руб.), 2 серьги жемчужные (14 000 руб.), кулон с жемчужными подвесками с бриллиантами (12 000 руб.), 5 бриллиантов 5,08 карат (22 500 руб.), кольцо бриллиантовое (21 000 руб.)…»

Еще выпив рюмку-другую, Акулов распахивал ворот рубашки: «Бежали из России миллионы русских и миллионы русских людей. Ленин и его евреи отстегивали, нарезая новые границы: Польша – 5,2 млн. человек русских, Румыния – 742 тыс. русских, Чехословакия – 550 тыс. русских, Латвия – 231 тыс. русских, Литва – 55 тыс. русских, Эстония – 91 тыс. русских, Финляндия —15 тыс. русских…»

Сегодня подобными страшными документами заполнены некоторые газеты и журналы. Дать им, документам, широкое движение – наша обязанность. Сколько миллионов русских людей разбазарили и раздарили по СНГ масонствующие прорабы перестройки? Бог, наверное, оценил чистую совесть и верность Ивана Ивановича Акулова: взял его, дабы он не видел нынешней катастрофы русского народа. Только в гаремы и в дома терпимости Востока и Запада угнано куплей и обманом свыше 500 тысяч русских девушек, которые должны были родить России пахарей и воинов, поэтов и ученых: да, должны были, должны были…

Сионистское иго не краше и не легче монгольского ига. И кремлевский обрюзгший Чингисхан не добрее того – шатерного Чингисхана.

Русская Православная Церковь хранит имена убитых архиереев с 1918 года. Мертвому Серафиму Саровскому не дали покоя, а живых казнили иуды продажные и зараженные сифилисом дьявольской ненависти к судьбе русской, оснеженной белыми вершинами гор и белыми лебедиными облаками. Россия – и белые вершины. Россия – и белые облака. Россия – и белые, белые кресты в пространствах белых!..

Епископ Орловский – Макарий. Митрополит Киевский – Владимир. Епископы Астраханские, замучены – Митрофан и Леонтий. Брошены в яму. Епископ Митрофан, Пермский, – расстрелян. Архиепископ Андроник – отрезали щеки, выкололи глаза, водили по улицам, утопили в реке. Архиепископ Черниговский – расстрелян, Василий. Епископ Тобольский, Гермоген – утопили. По приказу Троцкого привязали к хвосту бешеной лошади епископа Амвросия – в Свияжске. Епископа Исидора в Самарской губернии посадили на кол. Епископа Никодима в Белгороде забили – железом по голове. Епископа – в Ревеле, Платона, заморозили: водою обратя в ледяной столб.

Замучены: епископ Лаврентий – Балахна. Пимен – епископ Верненский. Епископ Мефодий – Павлодар. Камышинский – Герман. Варсонофий – епископ Кирилловский. Ефрем – епископ Селенгинский, Мефодий– епископ Акмолинский. Иоаким – Крым. Симон – Уфа. Еще вам перечислять или хватит?..

Зверствовали иудеи и гои над монахами. Патриарха Тихона не пощадили. Не пощадили монахинь: приволакивали их к раскрытой могиле, отрывали им сосцы, живых заваливали сырыми комьями дерна, сверху кидали еще дышащего монаха, крича: «Справляем свадьбу монашескую!»

Зверствовали ордынцы, но не так! Зверствовали немцы, но не этак! И сегодня, сегодня, ныне, ныне, с еще не опавшими животами, набухшими русской кровью наших отцов и дедов, сейчас наследственные палачи, внуки Троцких и Минкиных, Адамовичей и Кагановичей, генетические демопалачи с требухою, требующей новых обжорств и новой русской крови, нюхом поганым ищут среди нас фашистов: не переворотчики ли, не оборотни ли ненасытные?..

Русская кровь – на синих губах их. Русский ветер гнева – над Русью гремит. Русский народ, казненный народ, среди белых крестов поднимается. И белые лебеди летят над ним, летят над ним, летят!..

Иван Акулов не отличался прилежанием к церкви, но весь дух и свет его душевный к Иисусу Христу тянулся, реял и возносился к нему, – так в любом нормальном православном человеке русском трепещет истиною ласка материнская, с рождения в нем посеянная.

Я тебе, добрый читатель мой, друг мой надежный и незаменимый, напомню несколько горьких высказываний из 2-го послания коринфянам святого апостола Павла…

«Ибо вы, люди разумные, охотно терпите неразумных: Вы терпите, когда кто вас порабощает, когда кто объедает, когда кто обирает, когда кто превозносится, когда кто бьет вас в лицо.

К стыду говорю, что на это у нас недоставало сил. А если кто смеет хвалиться чем-либо, то, скажут, по неразумению, смею и я.

Они Евреи? и я. Израильтяне? и я. Семя Авраамово? и я. Христовы служители? в безумии говорю: я больше. Я гораздо больше был в трудах, безмерно в ранах, более в темницах и многократно при смерти.

От Иудеев пять раз дано мне было по сорока ударов без одного; Три раза меня били палками, однажды камнями побивали, три раза я терпел кораблекрушение, ночь и день пробыл во глубине морской;

Много раз был в путешествиях, в опасностях на реках, в опасностях от разбойников, в опасностях от единоплеменников, в опасностях от язычников, в опасностях в городе, в опасностях в пустыне, в опасностях на море, в опасностях между лжебратиями.

В труде и в изнурении, часто в бдении, в голоде ив жажде,. часто в посте, на стуже и в наготе».

Россия моя святая, не за тебя ли все, все приму я: и жажду, и голод, крушение и смерть, лишь ты бы стояла, серебристо-звездная, лебяжье-белая и созывающая нас, грешных, в мире непостижимом!

Ленин издевался, вскрывая, над святыми мощами пророков православных, вот Сталин и уложил его в стеклянный футляр, а двери в мрачный Мавзолей распахнул; казнитесь!..

Зазнавшимся писатель не бывает. Зазнавшимся бывает задепутатенный окололитератор. А писатель, если он внутри писатель, – огромный, как русский Иванушка в сказке: приспеет минута – писателем явится к народу русскому. И пусть зазнавшийся – зазнается. Пусть одепутатенный – депутатится.

По-свойски вам он не подаст руки,

Он гений, —

на трибунах чубом плещется.

Ему повсюду только дураки

И очень недалекие мерещатся.

Со звездами на лацканах, средь звезд

Он крутится торжественно орбитою.

И хочет распрямиться в полный рост,

Да окриками воля перебитая.

И с юношества – мальчик на бегах,

Теперь седой, он понимает, злобствуя:

Отвагу проверяют на врагах,

А не вот так, то чванясь, то холопствуя.

И в нас, хранящих слова чистоту,

Лакейство презирающих вельможное,

Он видит ту святую высоту,

Куда не приведет дорога ложная.

А на Руси, несытой испокон,

Хвала тебе,

коль ты крамолой меченный,

А если уж и с каторгой знаком, —

До правнуков, считай, увековеченный.

А ты, мол, дураки… Ты кто таков?

Ты сядь, послушай, о себе радеючи:

Из холуя – холуй, из дураков

Являются Иванушки Царевичи!..

Русская сказка и теперь надеждами нас баюкает и питает. Жизнь нас пугает, а сказка поддерживает и ведет.

Осторожность в обращении с писателем – лучший компас для политкапитана трибунного и кабинетного мореплавателя.

* * *

Понравилась Ивану Ивановичу беспечным смехом и остроумными шутками обходительная райкомовская Светлана Петровна. Акулов около года тянул волынку – как пригласить ее в гости, тушевался, и вот на втором году, уже первый квартал закончился, все-таки пригласил: расхрабрился, полагая – она, как и он, Иван Иванович, застенчивая.

С утра нажарил курятины. Грибочков соленых в тарелочки, окаймленные нитью золотою, наложил. Шпроты вскрыл. Вишню подсахаренную насыпал. Зеленого лучку прикупил. Холодною водою обрызгал для аппетита. Яблоки из погреба достал. Сыр ломтиками, квадратиками ровными, расположил. Колечками, тютелька в тютельку, колбаски нарезал. И шампанское – на шелковой скатерти: чем не праздник?

Светлана Петровна вошла – дверь настежь. Через порог – ловко и бесцеремонно. Шубку сняла. Шапочку меховую – на крюк. Платье голубое. Серьги – жемчуг, серебро ли? Ноготки подкрашены, маникюр, на всех, на всех, и, как положено, на средних – перстеньки, перстеньки, кулончики на шее, ожерелье, но логично: партийная сотрудница, чай, а не барахолочная скупщица.

О музыке – Шопена задели, о живописи – Глазунова отметили, о прозе – Толстого уважали, о поэзии – к Пушкину подались. Шикарная встреча. Мне ли застить лампу интеллектуалам? И я тихо покинул гурманов, наслаждающихся беседою об искусстве. Эстет и эстетка.

А часа через четыре в окошко мне валенком снятым забарабанил Акулов. Я ни гуту. Акулов барабанит, крича и сопровождая крик наипричудливыми выражениями:

– Увози ее, Валентин, увози немедля!.. Шампанским угостил – давай водки… Водку показал – выдула поллитру… Пошарила в кладовке – обнаружила зубровку и выдула!.. Съела, потянулась, нашла в кувшинчике самогон, со стакан, глотнула, и ползать вокруг ног моих, ползать:

«Ты, Ванек, поп?.. Ты, Иван Иваныч, смирнее гаражного сторожа, забери меня, милый… Я развратная… Я проститутка партийная, из ленинского комсомола им, марксистам, доставшаяся, лови меня и лишай чести, Ванек!..»

Полусонный, перед Иваном Ивановичем я постукиваю зубами в передней, одергивая пляжные японские трусики, советских-то не хватает, а теплых, зимних, просто не продают: нету их. А Иван Иванович Акулов ждал меня в кальсонах, липецких, мохеровых, по блату приобрел, районный депутат, избранник в торжественном костюме и накрахмаленной рубашке, галстуком театрально повенчанной:

– Увози, вот тебе три рубля на бензин, увози, Валентин, я сбежал!..

– Бак заправить – трояком не обойдешься!..

– Червонец даю, только увези, и как можно скорее, не включая фары!..

– Оштрафуют, я с вами тоже алкоголя принял!..

– Двадцать пять рублей, неразменных, даю. Валя, только увези, а… Она, Валя, райкомовская, а они в райкомах все распутные. Сначала кто-то ее туда заманит, а потом их, шалав, передают, секретарь секретарю, повышаясь по службе. А шлюхи постареют – переводят их инспекторами загсов или заведующими спецбиблиотек и ленинских красных уголков. Увози и увози ее, Валек, тридцать рублей отсчитываю тебе, на!.. Все выпила, все съела и ко мне: «Ты, Ванюша, не знаешь меня?.. Я, Ваня, распутная баба!..» Конец мне, если ты ее не отмчишь, Валя, я инвалид, изувеченный, Валя!..

– Ты, поди, Иван, о косыгинской реформе с ней бодягу завел?

– И что?.. – заподозрил Иван.

– Пьяной женщине какие же реформы нужны, тетеря?

– Я о реформе, а она о самогоне, о самогоне, копни ее– дочь какого-нибудь марксистского деятеля! Все они, как чадо Брежнева, лакают, заводи же!..

Я завел «Ниву» и освободил Ивана Ивановича, друга своего закадычного, от погромной гостьи, деликатной собеседницы и тонкой поклонницы искусства…

Мы, близкие к Ивану Ивановичу, знали: Иван скуповат, но и щедрым бывает, когда разгорячится за дружеским застольем, но щедрее и распахнутее, чем в тот поздний вечер, я Ивана Ивановича не видел: «Увези, Валек, сунь ее в „Ниву“ и увези – магнитофон австрийский тебе подарю!..»

– А что Галине скажешь?..

– Галине?.. А у тебя когда день рождения, в декабре?..

– В июле…

– Фу-ты, черт!..

Года через два Иван Иванович заскочил в райком за характеристикой, я остался в «Ниве». И вдруг бежит: «Она тама, тама, заводи машину, заводи машину. Валек, потом приедем!..»

Из множества партженщин Иван Иванович доверился единственной женщине, кроме Галины, – кандидату в члены Политбюро, заместителю Председателя Совета Министров СССР Бирюковой… Почему бы? Не разгадать. Асам от районного депутатства отрекся, потрясенный и обескураженный неадекватным волеизлиянием упившейся функционерки из райпартштаба:

– Я им по почте, по почте удостоверение!..

– Трухнул?

– Я солдат. Чиво трусить?.. Лауреат. Награды имею. Не заикаться же мне, как Михалкову, перед инструкторами?..

Акулов считал: Александра Павловна Бирюкова гораздо надежнее мужиков Политбюро, если она не утонула в их ленинском вертепе, выбилась, а не спилась, как его знакомая, а мы еще и на ее имя послали текст письма. Членов Политбюро, мужиков, Иван Иванович относил к разряду вихляющихся проституток, запеленгованных мафиями и ЦРУ на ликвидацию СССР.

– Бездельники и бляди! – жаловался он…

Иван Акулов ценил в Иване Шевцове стойкость духа, устремленность разума, верность солдата. Нередко они потчевали друг друга подковырками и поучительными историями. Соперничали в определении характера того или иного человека, деятеля, художника, предрекали события, неотрывно следя за нашей повседневностью.

Вот Иван Иванович Акулов, смежая веки, посиживает в дачном кабинетике Ивана Михайловича Шевцова и с ленцой, как бы полузабыто, говорит:

– Чуток выпил, чуток, еду на такси мимо Союза писателей РСФСР и решаю: заверну-ка я на минутку, вопрос есть к Михалкову, и – на второй этаж, по лестнице мраморной, сунулся, а Толик Алексин припер в углу Сергея Владимировича Михалкова, председателя, лауреата, соцгероя, депутата, академика, автора гимна СССР, припер и щекотать его по усам, по усам, когтем!.. Сергей Владимирович мотает очкатой головою, при-гнувается и увертывается, актер же, а Толик Алексин ловит и – по усам, по усам оного баснописца!.. Иван, кто же, кто же нами, русскими писателями, руководит, кто? Михалков или Алексин? И за что Толик скребет по усам Сережу, интеллектуала и дворянина? Подпрыгивает, пупырь, и по усам, по усам щипать, а ведь Михалков на почете у Брежнева!

– Гой проштрафился! – хохочет Шевцов.

– Если Михалков гой, тогда кто Алексин, подстилка? – допытывался Акулов.

– Алексин?.. Обшорканный в коридорах Сиона масонишко!.. Сбежит в Израиль, осчастливит Россию и нас, диссидент!..

И сбежал. Сбежал, строчит воспоминания и мемуары, зацелованный ЦК КПСС членкор, лауреат премии Ленинского комсомола, Государственной премии РСФСР, Государственной премии СССР, секретарь Союза писателей РСФСР и секретарь Союза писателей СССР, Герой Социалистического Труда СССР.

Я давно влюблен в Сергея Владимировича Михалкова – интеллигентнейший господин: за что его возненавидел Толик Алексин, коротышка, за что он Михалкова, высокого и деликатного, валтузил по усам?.. Баснописец Михалков – равный баснописцу Крылову, но Ивана Андреевича никто не пытался запереть в углу и покорябать. Ну и времена!.. Израиль разбаловал своих подопечных в Москве, а нам, русским, в Тель-Авив и не сунуться. Паразиты.

Толик Алексин обещал Ивану Акулову и мне устроить литературные передачи по экрану центральному, бравируя заглубленными связями с Генрихом Боровиком, Андреем Дементьевым, с тельавивцами и телевизионщиками, захватившими башню в Останкино и вещающими нам еврейские штучки двадцать четыре часа в сутки на нашем русском языке. Обещал, но обещание не выполнил: не Сергей ли Владимирович Михалков обидел Толю Алексина и своей небрежной помпезностью не поторопил ли Толика покинуть нас и махнуть в Израиль? Ой ли. Галлюцинация…

Иван Иванович Акулов – деспот страданий: Россия для него жизнь и смерть. Придирался к Феликсу Чуеву, но заочно, как я уже отметил выше, философствовал: «Феликс-то прав. Сталин спас империю. Ленин разорил, а Сталин спас, да царских орлов над Кремлем захотел снова навесить, но… Чуев прав – отравили царя, отравили. Евреи, русские ли, нивхи ли, эстонцы ли, но отравили.

Чуев опровергает: на френче генералиссимуса не золотые пуговки, а медные. Феликс рискует: а вдруг золотые пуговки у Иосифа Виссарионовича на ширинке, вдруг?.. Пусть Чуев покопается поприлежнее и побдительнее, вдруг?.. Но Феликс достойный поэт. Не шатается, не предает, и Сталина, императора усатого, обожает. Не утверждать же ему Горбачева, кавказского вороватого цыганина, ловко подкастрированного каким-нибудь Толиком Алексиным?..»

Упрекал Геннадия Серебрякова: «И этот помешался на Сталине. А ты. Валя, их защищаешь. И тебе, Валя, Сталина жаль? А он вас не жалел, гоня по тюрьмам и гоня по сражениям наших братьев, отцов и дедов, не жалел, а вы пожалейте императора, пожалейте! А вдруг. Валя, вдруг Чуев прав? И вдруг Серебряков Геннадий прав? Сталин, конечно, рубанул по ленинской гвардии, рубанул, эх, кацо, и рубанул, спасибо ему, Валя, грузину, русские-то струсили, а он рубанул, Бирюкову бы ему в жены!..»

По мудрому державнику тосковал Акулов, по сильному народу скучал, Россию хотел видеть мудрой и сильной, Россию великой и независимой видеть хотел.

Родина моя, земля святая,

Как давно не пели соловьи,

Коноплею дикой зарастают

Избы деревянные твои.

Ну а солнце прежнее в зените

Льет над бездорожьями лучи.

И встают

то в бронзе, то в граните

У Кремля седого палачи.

И когда шумит дождями лето,

Край ветрами грозными продут,

В смертный бой солдатские скелеты

Под Смоленском все еще идут.

Сколько жизней тут перекипело,

Не просты у воинов дела:

Схоронить Россия не успела,

А Европа славу отняла…

И у Спасской башни на пороге,

Под багровым стягом октябрей,

Вызревают новые пророки,

Гениев усопших не добрей.

А в туманах, – по лесам и рекам,

Мать слепая медленно бредет,

Говорят – она уже полвека

Пирамидку сына не найдет.

Родина моя, земля святая,

Снегири, кукушки, соловьи, —

Коноплею дикой зарастают

Избы деревянные твои!..

Чувствуя приближение смерти, Акулов упрекал меня в трусости, требуя беспощаднейшего текста телеграммы к архитектору перестройки, и текст отшлифовался к полудню 18 декабря 1988 года:

Москва, Кремль, Верховный Совет СССР

До каких пор вы намерены терпеть у руля государства и партии Горбачева, болтливого человека или предателя, подчиненного полностью разрушительной идее ненавистника русского народа Яковлева, энергичного и агрессивного агента ЦРУ?

Гнездо сионизма не в Тель-Авиве, а в Москве, под главным куполом Кремля. Мы, русские писатели, требуем суда над изменниками Родины!

Иван Акулов

Валентин Сорокин

Издыхать, сомневаться, хвататься за перо и отбрасывать его Иван Иванович Акулов мог, но мог, пока не принял решения, а принял – закаменел, ничто уже тогда его не пошатнет:

– Мерзавцы, Валя, и Сахаров мерзавец!..

– Почему?..

– Предатель, почему?.. Предатель и мерзавец… Мерзавцы!..

Предчувствие смерти, предчувствие крушения державы… Волчьи стаи мерзавцев, оккупировавших радио, телевидение и газеты, заслоняли последние надежды пред Иваном Акуловым на порядок и на судьбу: он отбывал к звездам и к звездам, где вечность лечит взор нам холодною синевою.

Не вякнула опричня ЦК КПСС… Письма и телеграммы отправили мы всем, всем, даже Бирюковой и Лукьянову…

* * *

Невероятно проницательный и меткий, Иван Иванович нередко впадал в детство:

– Валя, ты на чужих-то эпиграммы строчишь, пародируешь Фукса, Неймана, Коротича, а меня, верного друга своего, нигде не афишируешь, слабо?..

– Не слабо, а я люблю тебя, Ваня!..

– Распространи эпиграммку, распространи, да не ехидную! На Андрея Блинова, читал мне Шевцов, у тебя есть эпиграмма, а на Акулова черкнуть у тебя и секунды не находится, тоже – дружок!

– Слушай, – реагирую я, – слушай!

Самый умный средь диких аулов

Не Блинов, а, конечно, Акулов,

В каждом слове его – чудеса,

Настоящий Гамзат Цадаса!..

Акулов хотел улыбнуться, но обиделся и побежал из моего дома, а у дверей амнистировал меня:

– Разве это эпиграмма? Вот на Мишу Горбачева эпиграмма так эпиграмма!..

Миша выше пионера,

Райка с ним осанится,

Скоро нам от СССРа

Пятнышко останется.

Вспомню – потеха… Когда я увозил Светлану Петровну, рай-комовскую собутыльницу Ивана Ивановича Акулова, на «Ниве», Иван Иванович почти протянул мне трояк, но перерешил – мало же, и убрал трояк в карман длинной чехословацкой дубленки, приобретенной им в Праге, пригласившей Ивана Ивановича, ветерана Победы, на праздник города.

Дубленка забегала полами вперед, и Акулову, лауреату и ветерану, чтобы двигаться дальше, необходимо было совершить маршевый шаг или даже два, три по дубленке, полам ее, пластающимся по округе…

– Не гони!.. – охладил меня Иван Иванович.

– Я и не гоню!..

– Райком везешь, учти, ухарь!..

Рванулись. Перескочили на четвертой огромное поле. За белым полем Троице-Сергиевой лавры храмы куполами в небе зажглись, как великие свечи золотые, хором искрят и светят в русскую душу. А мы летим, но уже на третьей, число «три» невезучее для Ивана Ивановича Акулова: трояк, три шага, третья скорость… И вдруг «Ниву» развернуло, еще развернуло и третий раз повернуло и поставило снова в нормальное положение – катись!..

Райкомовская собутыльница очнулась от алкогольного зад-ремления:

– Погибнем в катастрофе, об Акулове и Сорокине газеты сообщат народу, а мне посмертный выговор, строгий, в личную карточку, учетную, вмажут!..

– Акулов-то дома остался…

– Ах, Иван Иванович разве не с нами?..

Вот и райком. По карнизу шаркает многометровый трехлицый портрет: Карл Маркс, Фридрих Энгельс, Владимир Ильич Ленин. Сосредоточенные, суровые, в жилетах, пролетарские – конец белому свету: какие тебе храмовые купола, балде?..

Вернувшись, ткнулся «Нивой» в дежурившего у калитки Ивана Ивановича. Он брезгливо приподнимал пальцем пражскую дубленку, постукивая валенком о валенок:

– Отвез? А трояк тебе дать, а, дать, а?..

Иван Иванович обожал экспромты. Уезжая, тогда, из Челябинска, мы купили два последних «кастлинских» Мефистофеля. Ему достался бракованный – пошатывается у основания. Чугунные. Тащить тяжко. В Москве, вылезая из такси, я заметил, как Иван Иванович тактично подменяет бракованного черта, Мефистофеля, на здорового, моего.

Я сделал вид – мимо. И он сделал вид – мимо. Но я догадался о подмене, и он догадался, что застигнут мною… Я промолчал – и он промолчал. Прихрамывающий черт и сегодня в моей квартире. Гляну – вспомню друга, но не подмену, а рассказ Ивана Ивановича, сообщившего мне уникальную тайну суперподмены мирового масштаба, а может, и космического.

Вроде бы цэрэушники Рейгана, президента США, давно выращивали и давно натаскивали двойника Михаила Сергеевича Горбачева. Средний ростом и умом. Глуповатый даже. Масляно-мазутное пятно на башке. И вместо «г» запускает на язык «х» и мягкий знак присобачивает к «т» и к «д» по личному усмотрению: «узятки бяруть и хлядять», а не по правилам грамматики и фонетики: «хромхнеть», «утвярждаить», «куды завядеть»…

С нашим Горбачевым Рейган в Рейкьявике спорил, спорил и отослал его в Калифорнию ставропольский самогон варить. Американского же Михаила Сергеевича назначил вместо нашего, доподлинного, переговоры продолжать, тот и продолжил: все предал, подписал и объявил.

– И не догадались в Политбюро, члены? – удивился я.

– Не догадались, кикиморы, ископаемые!..

– А Раиса?..

– Раиса?.. Раиса приспособилась. Попробовала – американский лучше, и заткнулась, а начали копать чекисты, она завизжала: «законного мужа отбирают, законного мужа отбирают!..» Баба, известно, кошка и кошка, лишь погладь ее!.. Мы, дескать, в МГУ помолвлены…

Черт? Мефистофель? Дьявол? Грешник? Садист? Убийца? Палач? Да, в углу моей комнаты – чугунное изваяние мыслящего зла, интуитивной хитрости, изваяние зависти, образ мифического вампира, сосущего душу и кровь человека: кровь творца и труженика.

Чем его заменить? Добротою – не согласимся. Красотою – не получится. Светом – слишком черный. Порхающим существом – чугунный. Чем заменить? И кем его заменить? Но меняют и меняют. И не советуются ни с нами, ни с народом. Меняют нам – гоям, потерявшим контроль над махинаторами.

Как Ельцин танцевал перед президентскими выборами? Артист Рейган в подметки ему не годится. Пел, приседал, аляля-кал, чокался ковшами бражными, физзарядку зафиговывал на сцене. А избрали – распух, оплыл. Расползся и оглухонемел: непостижимее Мефистофеля, страшнее черта, противнее беса! Такому ли симпатизировал русский писатель, израненный в бою защитник страны Иван Иванович Акулов, уралец, талантливый и бескомпромиссный?

Нет, Бориса Николаевича не подменили. И у Наины Иосифовны не надо допытываться. Не подменили. Кому он нужен? Он и самогона-то в Калифорнии не сварит, хотя – выпивоха. Не подменили. Наш. Доморощенный, Мефистофель и садист.

Акулов не раздражался чьим-то успехом, но восхищался и благоговел перед профессиональной ловкостью и мастерством. Заруливаю я на «Ниве» в гараж, он командует:

– Влево!.. Вправо!.. Прямо!.. – командует, наслаждаясь. А я выскакиваю из машины:

– Не мешай!..

Прикинул расстояние, ворота, стену – рывок и, как по щучьему велению, «Нива», помигивая подфарниками, шмыгнула под крышу.

– Ай, молодец!..

– Ты командовал!..

– Я, Валя, восемь лет учился заруливать на «Москвиче» во двор. Влево сдам – правый столб выломаю. Вправо сдам – левый столб сворочу. А прямо нажму – калитку высажу. Беда. Ты же – ас!..

Норовил на моей гармошке пиликать «Солдатский вальс», да не осилил мелодию. Но за частушечною игрою я заставал его. Мехи гармошки развернуты. Лады звенят. Басы прищелкивают:

Ленин рыжий, Сталин рыжий,

Дети папы одного,

Ну, а я, такой бесстыжий,

Не похож ни на кого.

Немцы Пушкина учили,

Мы зубрили Маршака,

Потому нам и всучили

Вместо «форда» ишака.

Если был бы я грузином,

Закатил истерику:

Не зальешь ишак бензином —

Не догнать Америку!..

– Политическая сатира, Ваня, сатира!.. Маяковский, Маяковский!..

– Лозунг для сортира, Валя, для сортира!.. А Маяковский – хрен московский!..

* * *

Борис Николаевич Ельцин воще… Наина Иосифовна, а племянник ее – Боря Немцов, а дружок ее Танечки – Анатолий Борисович Чубайс, а Булгак Владимир Борисович, а Борис Абрамович Березовский?.. Первые рулевые в правительстве. Борухи неистовые. Русские державники, антисемиты, гавкающие на русский народ, отнимающие у него трудолюбие и нравственные наследственные достоинства.

Ясин – министр. Почти Арафат, антисемит, русский человек, опекаемый Борухами. Кох. Не тот Кох, разоблачивший туберкулезный вирус, нет, но Кох, где русского некоха взять? Некохи Боруху не нужны, и он им тоже. Абрамы и Абрамовичи в цене, антисемиты, русские кохи, на мшистого Сатарова смахивающие физиономиями, а побреются – глаже Гайдара, рязанского Вани, ну чем Гайдар не деревенский русский гармонист? Антисемит израильский.

А Лифшиц разве не из Рязани? Распахни он вышитую русскую рубашку на еврейском телеэкране – рязанский Ваня, а болтают – еврей и антисемит, русский финансист, бессребреник. У Бориса Николаевича выбор огромный: Сагалаев – на телецентр, а попался он на чем-то, Ельцин, русский человек, патриот и славянофил, заменил Сагалаева на Сванидзе.

И Сванидзе разве не из Рязани? Пусть он, наверное, не является, как Борух Немцов, племянником Наине Иосифовне, супруге президента России, пусть, но он – Сванидзе, а не Петров или Сидоров, хотя и Сидорова поскреби – чистый еврей порою, роскошный израильтянин, преданный Борису Николаевичу Ельцину, антисемит, поди?

А куда из Кремля отослали Махарадзе? Заменили на Юмашева? Русского на русского менять – время терять. Некоторые малограмотные бомжи тычут грязным пальцем в президента: «Обставил себя нерусью антисемитской президент и балуется над русскими, еврей почтенный!..» Но разве Уринсон, вице-премьер, не из Рязани? Уринсон, Резник, Якобсон, соколы русские, ну где им парить? В кремлевском небе.

А если подменили?.. Если наш Борис Николаевич – спортсмен? Если специально капиталисты подложили нам свинью? Горбачев – тайна. И Ельцин – тайна. И Акулов – тайна. Кто поведал Ивану Ивановичу о губительной инсинуации, кто? Некоторые убеждены: Горбачев почти нормально произносил «г» и мягкий знак присобачивал почти нормально, а подкинутый цэрэушниками Михаил Сергеевич и «г» произносил гундосо, и пятно маслянисто-мазутное не с той стороны на башке.

Одни убеждены – наш Михаил Сергеевич имел знаменитое пятно с правой стороны, другие убеждены – с левой, да и пятно у нашего глобалистее, с карту СССР, а у американского Михаила Сергеевича – с рейкьявикский договор, а на буку «х» давит ретиво, пережмет, и «г» зазвучит в аудитории развязно, как на экране, поглощая и обызраиливая «р»…

Раиса же после первой ночи, как вернулся он из Рейкьявика, заневестилась и лифчик чехольного формата заказала: цепкий, гад, упругий, ей и нравится… А почему и не быть ему упругим? Отменные продукты: творог, индейка, икра, шашлыки кавказские. Шеварднадзе ему и в США жарил. Какая Эдуарду Шеварднадзе разница угощать шашлыками, ихнего или нашего Михаила Сергеевича: оба они и втроем с Шеварднадзе по СССР ударили!..

Рае повезло: качественней прежнего свежего мужа прислали. А Наина? Наина Иосифовна скромнее Раисы Максимовны: надули ее – терпит. Тот, ее Боря, – чемпион, с дикторшей Светланой Сорокиной якобы в теннис на соревнования убегал из санатория, а этот и с ней, Наиной, женою зарегистрированной, не хочет посостязаться, да и сил у него нет махнуть на мух ракеткою. Вытек Самсон…

Не везло Ивану Ивановичу Акулову, другу моему шебутному, писателю русскому, на трояки, женщин, пчел и кур. Трояки дешевели, дешевели, а в гайдаровский губошлепный период вовсе исчезли: новые русские, хапуги и плантаторы, бросились набивать карманы алмазными и золотыми миллионами, – до трешек ли перестроечным свиньям, чавкающим русской святою кровью у прозападных корыт?..

Лежит Иван Иванович на изумрудной травке во дворе своем, лежит и муравьиную тропку рассматривает:

– Валь, во дисциплина!.. Бегут, не бодаются, как мы, русские, и каждый, каждый, Валя, на спинке вещицу тащит, китайцы, а не муравьи. Валя! А мы работать перестаем, работать!..

Голова болит у Ивана Ивановича, но похмеляться Иван Иванович не намерен. Философствует со мною:

– Каждый муравей. Валя, движется с кладью по назначению, предписанному ему, а мы, русские, возле трояка втроем сгрудимся и не можем из трех человек единогласно парторга себе избрать тайным голосованием, а открытым – передеремся окончательно, так?

Брат сидит, старший, на травке рядом. Фиофил Иванович Акулов, но пишется родной брат – Окулов, мы же, русские люди, ценим размах и оригинальность мысли! Сидит, копия старшая, старшая фигура породы уральской, акуловской, кержацкой – из кремня и голубой стали…