Текст книги "Крест поэта"

Я – целеустремлённый, деловитый,

Подкуренный, подколотый, подшитый.

Бомж, анализирующий свои внутренние резервы. А мы его – к Есенину:

Отгорела ли наша рябина,

Осыпаясь под белым окном?

Что поёт теперь мать за куделью?

Я навеки покинул село,

Только знаю – багряной метелью

Нам листвы на порог намело.

Русские христопродавцы, бизнецирующие на русской красоте, – интернациональные высмертки, стажёры вчерашних и завтрашних казнителей.

Из русского человека тоже может «воспитаться» русскоязычный поэт, если он с детства не впитал русскую речь: не услышал её мелодий и стонов, не увидел трепетных зорь её и громовых молний. А нерусскому невозможно стать истинно русским поэтом без сыновней любви и преклонения перед русским народом: я могу стать, например, башкирским поэтом, если я, родясь, устремлюсь духом в этот народ. Нельзя, презирая русский народ, внести положительный вклад в культуру русского народа.

Я знаю критика, русского человека, но выросшего в еврейской среде как русскоязычного критика: он с равной симпатией пускается в рассуждения об орлином клёкоте стихов Павла Васильева и о воробьином чирикании стихов Саши Траурберга: русскоязычная половинчатость… А лезет в теоретики. И кто клюёт на приманку? Тощая нерусь и русский кретин.

Вечером синим, вечером лунным

Был я когда-то красивым и юным.

Если Бондаренко, Золотухин и Клыков с одинаковым «волнением» произносят эти, есенинские, строки и эти, строки Высоцкого, то о чем нам с ними говорить? О чём?

Жаль, на меня вовремя накинули аркан,

Я б засосал стакан – и в Ватикан!

Уркачество революционное. Уркачество расстрельное. Заблатненность лагерная. Трюкачество на сцене. Хохмачество в поэзии. Имитация – под народ, а народ-то хохмачам чужой: как они сымитируют его? Стервенеют.

Артур Шопенгауэр в «Афоризмах житейской мудрости» прямолинейно заключает, обращаясь к нам:

«То, что людьми принято называть судьбою, является в сущности лишь совокупностью учинённых ими глупостей». Не торопитесь назначать русскоязычную серость в кумиры народу русскому, не меланхольте!..

Не устрашуся гибели,

Ни копий, ни стрел дождей, —

Так говорит по Библии

Пророк Есенин Сергей.

Русскоязычный, чуть ли не семидесятилетний министрель, обшоркавшийся оппозиционным негодованием между зданиями КГБ и ЦРУ, обретя в бдениях и в борениях редкостный вид измождённого хасида, до шипения, как рыгающий жаром Горыныч, пышет презрением ко всему русскому:

Крестилась общепитовка… Крестилась – созданная для смехушечек-посмехушечек… А по её лицу катились, как с иконных окладов, слезы.. Крестилась, торопясь в валютный бар, сверкая из-под мини белыми трусиками, красотка… Крестился лилипут с лилипутихой… А в храме веяло трупным запахом, сандвичами из убиенных, а он – Христос. И это было воздухом Родины?.. Потому нехристи, мол, обвенчались, менестрель и его, кажется, четвёртая любимая жена, в США. Дома брезгует… Аристократ.

Во – картина русского храма!.. А целил игрануть роль Христа, но опричники в ЦК КПСС не разрешили младшему опричнику причастить нас.

Если раздетую до трусиков пустили в России в церковь, то почему же не пустить в русский храм его, христопродавца, без юаня11
  Китайский денежный знак.


[Закрыть] смущения ринувшегося занять священное место Спасителя? Спидоносящие вши не обязаны отвечать за последствия?.. Драма Хама. И мы – фашисты…

Твоя задача непроста:

С предательства и блуда

Ты хочешь в облике Христа

К нам снизойти, Иуда.

Да, ты есть ты, но мы не те,

Мы трём ошибки к носу…

Христа распяли на кресте

По твоему доносу.

Морской песок, библейский лес.

Но мы – Ему знакомы.

Зачем же ты на нас-то, бес,

Стучишь из Оклахомы?!

И кто же фашист, страдающий за Христа или распявший Его? Провокатор.

И мы – перед Богом в долгу. И наказать нас есть за что. Ещё и теперь – через пустынный жирный оазис Марксовой карлобороды к русскому кресту пробиваемся… Потому и Михаилу Шолохову ищем замену не в брате его, так в прозаике Крюкове, а рукопись «Тихого Дона», сказания осиянно-русского, до сего мига – в плутовских сейфах у витиеватых следопытов, а не у детей и внуков, не у законных наследников Шолохова.

Чудо-йогурт

Всем полезен,

Всем хорош!

Вот – цель бесовствующего барда. А дальше – доллар и баба. А ещё дальше – «Медио-банк» и Канары, но за наш счёт. Потому и о Сергее Есенине они брызжут слюнною заразой среди нас: уверены – никто из русских литераторов не одёрнет их, а ещё, да, ещё и меня, искромсавшего душу свою на острие миллионнозвёздных обелисков на могилах воинов русских, иной литературный лакей оскорбит и онаветит. Но Есенина-то зачем?

«Как мне объяснил Блюмкин, перед нами стояла задача весьма необычного характера: «Набить Есенину физиономию и кастрировать. Сделать это очень аккуратно, без общественной огласки.»22
  Журнал «Ч и П», №6, 2000 г.


[Закрыть] В «Англетере» … «начали Есенина подначивать, что он, мол, половой гигант…» «… повалили его на кровать…» «… начали расстёгивать брюки…»

Такую кару, опираясь на Блюмкина и чекистского стукача, нарёк Троцкий, приревновав поэта к своей любовнице. Чего добиваются подлецы? Изъять из золотого списка бессмертных Сергея Есенина, отторгнув его от мудрого и гордого русского сердца осмеянием, жидовской поганостью и расистской ненавистью.

Почему бы не возмутиться Бондаренко? Почему бы не выступить в защиту Есенина? Разве унижен так Высоцкий или Окуджава? Рыночные расисты осволочились от презрения, ослепли – как спокоен, как золотист, как зовущ Русский Свет, Вселенский Свет!!!

 
И в голове моей проходят роем думы:
Что родина?
                        Ужели это сны?
 

Моё отношение к барду Высоцкому – страдающее, а к смерти барда Высоцкого – скорбное. Но зачем пошатывать печально думающего Александра Блока? Зачем игнорировать чёрный факт – гибель русских поэтов, подтолкнутых к петле и отраве государственным равнодушием, хронической нищетою, грузом сиротства и бесквартирья?!

Николай Денисов – погиб. Брянск.

Владимир Устюжанин – повесился. Челябинск.

Александр Петров – из окна выбросился. Москва.

Дмитрий Блынский – спился. Москва.

Алексей Прасолов – повесился. Воронеж.

Владимир Мосинцев – нашли мёртвого во дворе. Челябинск.

Павел Мелёхин – выбросился из окна. Воронеж,

Евгений Маркин – сломался под неурядицами. Рязань.

Клавдия Холодова – раздавлена бытом и временем. Астрахань.

Иван Харабаров – погиб в Москве.

Николай Анциферов – погиб в Москве.

Борис Примеров – повесился. Переделкино.

Иван Лысцов – погиб в Москве.

Юрий Петров – погиб в Магнитогорске.

Николай Котенко – скончался в Москве.

Виктор Коротаев – скончался в Вологде.

Николай Рубцов – погиб в Вологде.

Вячеслав Богданов – погиб в Москве.

Сколько я перечислил-то? Половину? Нет. Горсточку имён. А ведь среди них – знаменитые есть, а у народа их отобрали: не разрешили им пожить и потворить нормально. У русских – Отечество отобрано.

Почему ты, Володя, молчишь о них? Я не ревную их к Высоцкому, но ведь они убиты чужою непогодью в избе русской, изувеченной налогами, похоронными извещениями, оптимистическими сочинениями безыменских и сельвинских, рождественских и гангнусов… Водочная и духовная отрава – из древнего жидовского шинка льётся.

Я допускаю: Влада Хохлова, разжиревшего на цековских пончиках, наняли за американские доллары антирусские рыночники травить и компрометировать русских патриотов, как Буш, ЦРУшный президент США, нанял Горбачева и Ельцина раскроить СССР и упразднить Россию, замусорить и проторговать богатства и народы её. Псы не подвели хозяев.

Ворюги и убийцы правят нами. Кто защитит совесть и талант? Кто одернет растлителей на сцене, на экране и в газете? 25 ноября 2000г. «Московский комсомолец» гонорейным слогом Оксаны Семёновой издевается над русской нежностью и красотою:

«Влагалище – это обыкновенные мышцы, которые надо тренировать с детства…» «Вот мочевой пузырь или прямая кишка работают с самого рождения, а влагалище – простаивает. Неудивительно, что потом, когда мужчина проникает в женщину, он как в дыру проваливается…» «Главное условие хорошего секса – тугой вход, – считает Муранивский…»

Владимир Леонидович Муранивский изобрел «интимный тренажёр» – накачивает девиц и женщин за внушительную плату до оргазма, до гнусного разврата, шарит под животами пальцами, щипает, щекочет, кладёт на молодых мам чужих мужиков-тренажёров – эффект необыкновенный:

«Прошедшие курс „молодого бойца“ дамы могут творить чудеса. Суперрезультаты своих учениц Муранивский записывает на плёнку. Там они стреляют тампонами из влагалища на расстояние до трёх метров, держат между ног подвешенные на специальный крючок гири и трёхлитровые банки с водой. Одним словом, превращаются в настоящих жриц любви».

По Муринивскому, пройдохе, тоскует железная клетка: сколько же он отравил нежности, тайн, сколько же он разрушил семейных уз, сколько же он детей загубил во чреве матери, даже в мечтах супружеских?! Иногда газета «горюет», дескать, малая рождаемость у нас, но заголовок над собственными «всхлипами» даёт расистско-ненавистнический: «БУДУЩЕЕ РОССИИ – НА КЛАДБИЩЕ!»

Разве – не фашисты? Разве – не нацисты? Разве – не оккупанты?

Кто Земфира – татарка или башкирка? Зачем она лесбийский интим проповедует в русском народе? Мать, слыша её, удивилась, её мать, а я бы, выпорол её за зэчковатое хотение – повалить подружку на спину и облобызать… Чуди она в мусульманском мире – её угомонят быстро.

Высоцкий и Есенин, Окуджава и Пушкин, Бродский и Шолохов, Земфира и Русланова?.. Грош нам цена, русским, позволившим поощрять бездарь и разудалый блуд, извините за выражение, секс!.. Мы – сильный народ, мы – трагичный народ, мы – красивый народ, не ерничайте, нашельцы.

Антисемитизм – антирусская пресса. Охаивание и огыгыкивание русских – обруч на груди русского народа, и рано или поздно этот стальной обруч будет разорван. Я не с Владимиром Бондаренко ссорюсь, а с чёрным временем, ослепившем нас… Клыкову, лепя образ Сергия Радонежского, не удалось вылепить барда Высоцкого: поддергайчик получился, а не поэт. Бог наказал?.. Нам, русским патриотам, чего делить?.. Горе?

Пусть в полуночи тихо говорят в Москве, бронзовые – Пушкин и Есенин, Лермонтов и Маяковский. Пусть и гитара барда тихо звенит. Но зачем вылазит на экран космический академик и, вертя башкою, ликует: «Мы на луну глядели романтично, целуя невест, читая стихи поэтов, а ныне она подошвами ботинок астронавтов истоптана – величайшая победа века и человечества!..» Да, учёный… Вот и мы порою истаптываем есенинский ромашковый луг «буцами прикольными» бардов. Не мешайте русским быть русскими и не ловите их белую вьюгу невымытыми лапами! Есенин:

Слышишь – мчатся сани, слышишь – сани мчатся.

Хорошо с любимой в поле затеряться.

А мы?.. Нам и в отцовском дому неуютно: слишком энергичны и нахраписты притязания «инопланетян» к нам, русским!

Птица полночи стонет и стонет,

Тяжела на болоте вода,

А за лесом, в пустом небосклоне,

Загорается нервно звезда.

Значит, завтра в пути окаянном

Снег настигнет нас или же дождь,

В поле, вспаханном трактором пьяным,

Некривого столба не найдёшь.

Одолевшие море и сушу

Непонятных народов сыны

Скособочили русскую душу

И легли у кремлёвской стены.

Избы, избы, погосты, погосты.

На курганах – распятая быль,

А в глазастые русские вёрсты

Сеет ветер библейскую пыль.

В страдных думах о хлебе и Боге

Утоленья счастливого нет,

Словно выронил я на пороге

Свет молитвы и матери свет.

И недаром, податлив от века,

Вздохом памяти крепок и густ,

Устремился тропой человека

Чуть колеблемый таловый куст.

Я ли честно с бедою не бился,

А висит надо мною укор.

Не жалею, что здесь я родился,

Удивляюсь, что жив до сих пор!

1995 – 2000

НАД БЕЗДНОЙ

Не спеши судить, а спеши вину сурово миловать…

Дул сильный ветер. Ока металась в берегах, темная и сердитая. Кипящие волны и стукались друг о дружку, и шумели. Гул ветра и шум воды только усиливал пеструю сутолоку праздника. И к домику Есениных невозможно было подступиться. Казалось, толпа, как разъяренный поток, ввинчивается в двери с размаху и заливает собой все: улицу Константиново, холмы, высящиеся над рекой, пустырь, где маячит полуразбитая церковь, та самая, наверно, с которой, помните?..

…Комиссар Снял крест…

И мне уже некуда

Ходить молиться.

Так я хожу,

Молюсь осинам, в лес,

Быть может,

К старости-то пригодится?..

Братья Сафоновы, Валентин и Эрнст, Вячеслав Богданов и я с трудом всовываемся, вталкиваемся в тугой «прибой» толпы, и вот мы – в сенцах крестьянской избы. За гудением, говором, шепотом, ахами я слышу голос. Голос глуховатый, но сквозной, просекающий общую «подушку» звукоброжения, повисшего в воздухе… Голос – требовательный, волевой, ярый. Голос человека собранного, опытного, резкого. Кто же это, подумал я. Не Прокофьев ли? Он. Конечно, он. Раскрасневшийся, плотный, крепкий. Прямо-таки могучий…

К сожалению, я не помню, какие стихи читал тогда Александр Андреевич. Одно только неизменно подтверждаю: то были стихи о Родине, России, дорогом и великом народе… Года два или три назад я высказал в письме Прокофьеву свое восторженное мнение о поэме Егора Исаева «Суд памяти», на что получил ответ: «Совершенно правильно, Валентин Васильевич!» И через всю страницу – скачущая подпись…

К тому времени я хорошо знал творчество великолепного русского поэта Александра Прокофьева, я зачитывался его стихами. Некоторые строфы меня околдовывали, замагничивали, намертво привораживали к себе. Я мог целыми днями, неделями, месяцами напевать, повторять про себя:

Сколько звезд голубых,

Сколько синих,

Сколько ливней прошло,

Сколько гроз,

Соловьиное горло, Россия,

Белоногие пущи берез!..

Да и сейчас я готов поклясться верностью и пламенем той первой любви к этим бессмертным строчкам, бессмертным, пока жив хоть один истинно русский человек на земле. При жизни мы не часто отдаем себе отчет в том, кто живет и творит рядом с нами… И, конечно, не раз кое-кто из молодых, да ловких, в те годы набрасывался на музу Прокофьева. Набрасывался со злым упоением хунвейбина, с незыблемой самодовольностыо. Примерно такой же, как вот эти бестактные выводы сегодня:

 
Да исполнится закон:
молодой дурак
                           с годами
станет
старым дураком!
Непременно.
Неизбежно.
Здесь пути другого нет.
Станет
                молодая бездарь
бездарью
преклонных лет!
 

Уже была подобная «штука», ходила в нетрезвых застольях литобывателей, чесала и щекотала животы, жаждущие новых анекдотцев… По слухам, эпиграмма на Безыменского:

Волосы вылезли,

Зубы торчком.

Старый дурак

С комсомольским значком.

Разновидность вариантов этой «штуки» мы видим и в стихах о бездарности… Автор их Роберт Рождественский – голубь мира…

Ужас берет: какая тут титаническая сытость, темная и буревая безапелляционность, чванство. А ведь слова-то «дышат на ладан». Состряпано все это действительно бездарно и хвастливо!.. Чугунная тачанка нахалов катится по России.

Ужас берет еще и от того, что поэту Александру Прокофьеву, первому седому соловью среди седых соловьев, иногда приходилось чуть ли не «отбиваться» от гнусных и наглых наскоков подобных «классиков». Трагично, не правда ли?..

Одолеваемый желанием сделать что-то хорошее в этот час для Александра Андреевича, я, дождавшись, когда он выберется во двор, подошел к нему и представился. В коротком, быстром юбилейном разговоре я искренне ему заметил, что и он, Александр Андреевич Прокофьев, останется в памяти русского народа – наравне с его лучшими сынами. Прокофьев плеснул лукавой синевой глаз: «Да я, Валентин, собираюсь прожить еще лет двадцать или двадцать пять!..» Собираюсь!.. Так и не собрался… То было в 1965 году, в дни семидесятилетия Сергея Есенина. А через пять лет ушел из жизни Александр Андреевич Прокофьев, звонкий, крылатый, ветровой русский поэт. Поэт-богатырь! Поэт-воин. Поэт, напоивший сердце читателя удалым словом русского Севера, раздольной мелодией края.

На родной стороне,

Там, где льнет волна к волне,

Не приснилась ли ты мне,

Не приснилась ли ты мне?

Там, где льнет к волне волна,

Где заря на Ладоге,

Не приснилась мне она,

А явилась в радуге!

Всем видна ее краса:

Брови стрелкой узкие,

И до пояса коса,

Золотая, русская!

* * *

Когда я читаю стихи Александра Прокофьева, то у меня все время такое состояние, будто иду я по родным лугам, перелескам, по дорогим с детства местам. Вон там над рощицей кружится и озорничает ветер, а в кустах, у самой воды, заливается соловей. Течет речка. Плывут облака. Бегут дороги, вокруг – былинные просторы, отчие края. Задумайся, помечтай!

О чем это шепчут по холмам шепелявые травы? Почему так тихо на вершинах курганов, где зажжены красные обелиски Родины? Далекая история говорит языческой древностью, а близкая – гордостью, памятью неусыпной… И поэт находит слова, помогающие ему донести заветную, единственную сейчас, очень серьезную мысль…

Земля, земля!

Где б вихри ни носили,

Какая б ни сияла мне звезда,

Земля, земля,

По имени Россия,

В моей груди не смолкнешь никогда!

Ясность и прямота сказанного таковы, что ты немедленно соглашаешься, принимаешь строки душою. Кстати, Прокофьеву Александру вообще свойственно – говорить энергично, сразу, взахлеб и с такой убежденностью, перед которой на сомнения ты просто не имеешь права.

Он был, мой предок, с крепкими руками,

Не многословен был, но остроглаз,

Точил секиру о точильный камень,

Шел на врагов и ранен был не раз!

Смотрите, как вроде бы обыкновенно, привычно пущено определение «точильный», а в результате этот эпитет – сильнейший доверительный толчок, контакт, мгновенно заостряющий внимание на житейском, бытовом, без чего немыслима общая атмосфера жизни. И уже последняя строка, заключающая строфу, звучит свободно и утверждающе, она как бы лепит характер, присущий только России:

Шел на врагов и ранен был не раз!

Мол, работа – работа, а война – война: чего удивляться, на том и стоим!..

Конечно, Александр Прокофьев выдающийся мастер стиха, чародей слова, увенчанный огромным опытом, житейским и творческим, но ведь мог бы и он «запнуться», потускнеть с годами, ловиться на фоне современных модерновых изысканий налетом риторической архаики или претенциозно-нравоучительного бездушия, ажиотажной гениальности и безграничного, нездорового брюзжания…

А ведь Александр Прокофьев молод! Разве он не ровесник моему поколению? Прочитайте-ка его «Ветер»!..

Шел весенний и веселый

И заигрывал с Невой

Молодой балтийский ветер

По прозванью ветровой.

А она еще тянулась

И не вдоволь и не всласть,

На заре не окунулась,

Полотном не утерлась,

На котором месяц светит,

Звезды водят хоровод,

На котором пляшет ветер

У распахнутых ворот.

Действительно – ветровая стремительность: столько удали и размашистости, вольной раскованности и движения! Даже какая-то лукавая спортивность, подзадоривает, вызывает тебя навстречу дню!..

Сколько раз говорю,

Сколько раз:

Атакующий класс,

Атакующий класс!

Поэт громко трибунит о рабочем классе, о мощном его и священном праве перестраивать жизнь. Кажется, и слова-то давным-давно известные, но вдохновенный кудесник ставит их так, что они горят, действуют, ты поддаешься их очарованию и власти:

Ясноглаз,

Остроглаз,

Атакуй,

Атакующий класс!

Пишет поэт о далекой юности, о природе, о Великой Октябрьской революции, о битве с фашистами, о родном Ленинграде – всюду слышишь стук его пламенного сердца. Ни единого холодного слова! Ни единой вялой строки!

Ему ли, воспитавшему своим замечательным мастерством десятки поэтов самых разных поколений, казалось, не позволить себе обнародовать личную «монополию» перед молодыми, в той или иной форме?.. Но?.. Нет!..

Даже в острых, воинствующих стихах Александр Прокофьев придерживается строгого правила: сначала я покажу вам, что мне любо-дорого, и докажу – почему, а потом уже решайте сами!.. Он не берет за шиворот «противника», не рвет на нем пуговицы, не тащит его за собою, ибо совершенно уверен: должен же человек понять его, иначе зачем же столько ласки, буйства, словесной меткости, российской песенной красоты? Иначе – кому же он подарит несметное богатство северных краев: неувядающие, брызжущие юмором частушки, запевки, побаски, поведает нравы и обычаи родного края, так воспетые щедрым талантом?

Мне кажется, полезнее

Предупредить ребят,

Что нет чинов в поэзии,

А впрочем, как хотят…

Можно ли пропустить, не заметить эту отеческую заботу и настороженность?

* * *

Прокофьев – патриот. Прокофьев – депутат. Прокофьев – Герой Труда. Прокофьев – председатель писательской организации Ленинграда и области. А побратим Прокофьева, Борис Корнилов, угнан золото добывать в заполярный угол. А побратим Прокофьева, Павел Васильев, замучен чекистскими извергами в подвале Лубянки. А побратим Прокофьева, Борис Ручьев, изглоданный пургою Певека, кайлит и кайлит северную мерзлоту: враг народа – где ему на халяву прилепиться?

Две жизни в СССР. Одна – газеты, радио, телевидение, театр, министерства, КГБ, армия, ЦК КПСС, другая – колхозная бедность, школьная зубрежка, рабочая накипь недовольства и подпольного отвержения краснобайства и показухи…

Гордость за державу и обида на державу. Терпение и ударные смены за советскую власть и оскомина затвердевшего недоверия к советской власти. А советская власть кто? Чины райкома и горкома, обкома и выше, выше, выше, а та высота недосягаема для обычного труженика. Патриотизм – в партии, патриотизм – в мартене, патриотизм – во взводе, а порядка и справедливости меньше и меньше…

Я ценю патриотизм Александра Прокофьева, но зачем размозжили золотую кудрявую голову Павлу Васильеву в кровавом каменном погребе проклятой Лубянки? На какой мере вечной мерзлоты закопан и оленьим лишайником зашвырен Борис Корнилов? И почему погодок мой, Борис Примеров, третий Борис, на Дону рожденный, цепко и грустно, как я, уралец, выпьет водки или оба мы выпьем водки, да начнем ныть, лбом в ладонях покачиваясь: «Каких русских поэтов прикончили, эх!..»

Два лица у СССР. Одно повернуто к торгашам, ворью и ненасытным грабителям, курируемым палачами, другое – к сталеварам и слесарям, трактористам и учителям, сулящее к ним лицо повернуто, обещательное и надоевшее народу, опротивевшее за семь десятилетий.

А между лицами и между классами – агентура, прокуроры, судьи, следователи, преследователи и их последователи: «О чем вчера вы и в какой связи Никиту Сергеевича и Леонида Ильича зарифмовали, а известно ли вам – бдительность, бдительность и бдительность не даст пошатнуть фундамент СССР, известно?..»

Озирались, подозревая. Шептались, робея. И стихи на досаде круто замешивались…

КОГДА УМИРАЕТ ПЕСНЯ

Памяти Бориса Корнилова

О, военные гимны, —

Злые вихри ночей!

Я погибну, погибну

От руки палачей…

Тех, что, славой прогресса

Забивая нам рот,

Сапогом и железом

Окрестили народ.

Реставраторы тюрем,

Кузнецы кандалов.

Ну-ка, друг мой, закурим,

Сдвинем чарки без слов.

Не порвать нам рубаху

Бунтарям на бинты.

Люди глохнут от страха

И своей немоты.

На костры баррикады

Нам с тобой не пройти,

Все преграды, преграды

На кровавом пути.

Перепутаны цели.

Одиноко.

Темно.

Мы уже на прицеле

У Сиона давно.

Ко всему приготовясь,

Мы встречаем рассвет.

Ты – последняя совесть,

Я – последний поэт.

Это – 1965 год. Москва. Высшие литературные курсы. Литературный институт имени А. М. Горького. Общежитие по улице Руставели, 9/11, комната тесная, а в ней прекрасные русские поэты: Владилен Машковцев, Николай Рубцов, Анатолий Жигулин, Сергей Хохлов, Борис Примеров, читающий свои стихи —как творящий молитву…

Белый выдох березок и яблонь

С головой накрывает меня.

И врезалось, впаялось в душу мою, в сердце мое и в память: вот Борис Примеров перечисляет, перечисляет – что у него еще имеется впереди, поскольку он молод, и вдруг…

Даже смерть у меня впереди!..

И умрет – выполнит предчувствие. Но тогда Борис Примеров наседал с критикой на советскую власть, восторгаясь русскими учеными, полководцами и реформаторами царской России, отменно выделяя Столыпина.

Умрет же замечательный русский поэт Борис Примеров, не одолев трагедию разрушения СССР. Умрет, прося Бога вернуть нам СССР:

Боже, Советский Союз нам верни!

Посвящение Борису Корнилову я не читал Александру Прокофьеву: депутатов нельзя омрачать, соцгероев мы обязаны лелеять, не раздражать, не колебать политическими неграмотностями, не портить им драгоценное настроение экстремистскими закидонами. Мы обязаны привозить и отвозить их в люльковых автомобилях.

* * *

Чего греха таить? У нас порою незаслуженно, а иногда и несправедливо оптом обвиняются те молодые прозаики и поэты, которых следовало бы поддержать старшим товарищам по перу.

Так, например, в длинном, прозаическом монологе-стихотворении Степан Щипачев, с не свойственной ему самонадеянностью, заявил, что:

Поэзия не медальон в оправе

И не холодок драгоценных камней,

Я ею дышу и вправе

Судить напрямик о ней.

Далее же он пояснил, «указал» молодым на то, как «вредно» они любят Россию!..

А эти с развязностью броской

Сплетают на том голоса,

Что только церквушка с березкой

И есть всей России краса.

Во-первых, кто «эти», во-вторых, «эти», разумеется, не те, что «сигали» по заграницам, не помня своей Родины, в-третьих, ни один молодой поэт не осмелится «променять», а вернее, не рискнет отмежеваться от России ракетной во имя России посконной, березово-церковной. Но, вероятно, и ни один поэт не будет говорить о русской церквушке и березке в чужом и пренебрежительном тоне!.. Церквушка – свеча России.

Потому и так «притянуто», неестественно звучит концовка щипачевского «монолога»!.. Он, Щипачев, как бы извиняется перед нами:

Читаю иного – ровен,

размерен с любой стороны,

а материки

от крови

черны…

Получается так, что Степан Щипачев, очень уважаемый мною человек, видит, как льется кровь на материках, а другие нет. Да наивно все это: вы, дескать, березками увлеклись, а я масштабно мыслю!..

А между тем известно: только через любовь к своему краю, к своей Родине и можно прийти на помощь другому братскому народу, отстаивающему свою независимость. Абстрактное бродяжничество по планете не что иное, как материальный и духовный паразитизм, нередко граничащий с преступлением.

Поэт Александр Прокофьев через всю свою звонкую жизнь пронес огненную и мужественную любовь к России, к великой Родине. Она живет в его сердце ливнями и метелями, ручьями и реками, шумит в его думах черемухой и березками, гудит самолетами и экспрессами, сверкая русским народным, золотым рассыпчатым юмором, сказкой:

А подальше от людей

Спит под елкой Берендей,

Под зеленым деревом,

А сам из Берендеева.

Все его творчество – судьба народная, то радостная, работница и плясунья, то грустная мать-солдатка.

А какие интонации, размеры и ритмы, какие грозные созвучия находит поэт для характеристики Родины в час ее справедливого негодования:

Идет Россия —

Врагов гроза,

Синее синих

Ее глаза,

Синее синих

Озер и рек,

Сильнее сильных

Ее разбег!

Это поднимается буря народного гнева, это грохочет ее броневая сталь: «необорима в грозе она», «Дорогой горной, тропой любой»… Звук «р» подчеркивает ее мощь, ее железную поступь, сжатость размера как бы сконцентрировала ее силы, вот-вот готовые развернуться в сокрушительном ударе!

Только наши пейзажи, наша речь, наша культура, только наша родная Россия могла вырастить, сформировать истинно национального поэта. Он не мог появиться ни на Украине, ни в Узбекистане, ни в любой другой республике, и не потому, что там хуже или лучше, а потому, что там были, есть свои певцы, а Прокофьев явление чисто русское, национальное.

Все в ней, в Отчизне,

Кругом мое,

И нету жизни

Мне без нее.

Можно родиться и у нас, назваться Ильей или Корнеем, изучить грамматику, вызубрить словари, издать сытые многотомники, но поэтом русским так и не стать, при всем желании, даже если это желание и лишено корыстных целей!..

Знаменитый поэт, гражданин великой страны, хранитель безмерного слова народного Александр Прокофьев много сделал для развития нашей родной литературы. Его творениям не суждено увядание. Большой талант. Большая судьба. Не потускнеет серебряная вязь этих изумительных кружев:

Ждет, глядит в окно беляночка – не я ли на весу

По ромашкам да по клеверу гармонику несу?

Все туда глядит, где ветер елку силится согнуть,

Где бежала пена клавишей на вышитую грудь.

Все глядит из-за герани, отодвинула герань,

Не покажется ль тальянки перламутровая грань.

В этих строчках – целый мир. Деревня. Улица. Видимо – ровная и красивая, если герань юно горит в окошках, если такой лихой гармонист проходит с гармошкой мимо дома возлюбленной, выкликая ее, вызывая молодость к песне, к веселью, к счастью.

* * *

Ньютон, открывший закон тяготения, открыл единство «данного принципа» для всех: для англичан, русских, немцев, французов и т. д. Но поэт в отличие от ученого – гений-одиночка, поскольку язык истинного поэта – дело настолько индивидуальное и уникальное, что донести до другого народа этот язык в первозданном виде невозможно.

Пушкин и Шекспир, Толстой и Бальзак известны миру величием идей, философий, дерзостью ускорить разум и возмужание человечества, но отнюдь не личной особенностью «музыки слова», не личным или даже интимным умением творца, мастера, колдующего над фразой.

Как, например, перевести?..

Я помню чудное мгновенье,

Передо мной явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты.

Можно донести смысл, жест, даже – страсть, наверное, но как передать пушкинское чудо слова, чудо мгновенно и деспотически очаровывать тебя, завихривать в кружении и в беге благородных надежд и предчувствий, как?..

Легко перевести статью о химизации, скажем, картофельного поля, о железобетонных опорах нового моста. Легко перевести бездушные, бестелые и бестактные строки, вроде таких:

 
Аэродромы,
                      пирсы
                                  и перроны,
леса без птиц,
и земли без воды…
Все меньше —
                           окружающей природы.
Все больше —
                          окружающей среды.
 

Примитивные выводы практицизма!.. Напечатай их прозой поэт, они больше бы согревали обывателя, но не хозяина. Хозяин далек от демагогии. Ему надо беречь лес. Ему надо работать, а не рассуждать.

Эти строчки для любого лесника – находка. Бери и вешай на первом повороте доску, подобно той, которая вещает: «Берегите лес, лес – наше богатство!..» И все тут ясно. И всем на земле это понятно. Не трудно осмыслить «глубину» этой фразы японцу, и перуанцу, и австралийцу. Перевести эти строки – сущая чепуха!.. Бродячие слова – благородны. Но мысли, вложенные в них, схематичны. Они не наполнены «молниями», страстевыми разрядами поэта и поэзии. Такие мысли и такие слова не поведут поэта на смерть во имя своей правоты. Не поведут поэта такие мысли и слова к той страшной вершине, где смерть и вечность сливаются в один-единственный звук – озарение!.. А озарение – боль, земля, Родина!..