Читать книгу "Клинки Керитона (Свитки Тэйда и Левиора). Дорога на Эрфилар"

***

Левиор с любопытством рассматривал книги, доставая с полок те, что больше остальных заинтересовали его. Он читал, скользя глазами по буквам и изящно выписанным символам, когда услышал за спиной чьи-то незнакомые шаги. Звуки приближались, и отсутствие в их букете уже ставшего привычным постукивания неизменной спутницы градда2525
  Градд – уважительное обращение, принятое в Северных землях.


[Закрыть] Эвеина – тисовой тросточки – не то что бы испугало Левиора, но заставило насторожиться. Он положил книгу на прежнее место и готовый к любой опасности растворился в проходе между шкафами. Слишком уж часто он попадал в засады, чтобы легкомысленно пренебрегать своими предчувствиями. Шаркающие шаги послышались снова – гораздо ближе, и на сей раз Левиор понял, что со стороны входа к нему приближается не один человек, а группа людей. Осторожно, ловя малейшие шорохи, он выскользнул из своего укрытия и, преодолев открытый участок зала, затаился за колонной, тщетно пытаясь припомнить, где оставил уважаемого Эвеина. Он боком продвинулся вдоль стены шкафов и, выглянув из-за угла, нос к носу столкнулся с чудовищно тучным человеком и двумя его не менее колоритными спутниками.

Ширина одежд не скрывала болезной полноты незнакомца, а наплывавший на грудь слоёный подбородок, мелово-белая обрюзглая кожа лица и оголённые по локоть руки с короткими пухлыми пальчиками заставили вспомнить мельника Зава, что в далёком детстве учил Левиора удить рыбу. Двое других – статные воины в золочёных доспехах – вели толстяка под локотки. Можно даже сказать, что, скорее, он левитировал, повиснув на них, нежели передвигался сам. Их явление было столь неожиданным, что Левиор поначалу даже опешил, но то, что он увидел мгновением позже, поразило его больше: отклячив задок и распушив хвосты, у ног скорбного телом «мельника» гордо вышагивала карха Зарлай, любимица кеэнтора Венсора ра’Хона. Левиор сперва подумал, что обознался и это совсем другой зверь, но карха, признав его, призывно уркнула и, выгнув спинку, принялась тереться о его сапоги.

– Зарлай, не приставай к сиорию, – ожидаемо высоким, хриплым дискантом пожурил карху толстяк. – Нашёл что-нибудь, сынок?

– Простите?

– Книжками, я вижу, интересуешься, вот и спрашиваю: нашёл что-нибудь интересное?

– Извините, уважаемый, мне надо идти, – попытался избежать разговора Левиор и уже было направился в сторону предполагаемого выхода, как следующая реплика старика заставила его остановиться.

– Камни, Левиор. Ты надеешься отыскать их?

– Простите?

– Если у тебя получится найти хоть что-то о камнях Тор-Ахо, уверен ты будешь сильно удивлён результатами поисков.

– Я не понимаю вас.

– Что ж с того, я тоже не всегда себя понимаю, – продолжал корпулентный «мельник» с лёгкой иронией в голосе, – тем не менее я вынужден повторить свой вопрос: ты нашёл что-то достойное внимания?

– Нет, – отрицательно мотнул головой Левиор, решивший не обременять себя ложью, тем более что однозначные ответы пока не раскрывали его истинных намерений.

– Совсем ничего?

– Совсем.

Карха покрутила лысым задом, прыгнула и накрыла лапками притаившуюся за стеллажом мышь.

– Так вот, сынок… я кое-что скажу тебе… – пыхтел «мельник», бережливо в паузах дыхание сохраняя. – А ты решай: здесь… ты ничего о камнях Тор-Ахо не узнаешь. Тэл’Арак!

Воин отреагировал мгновенно и, подняв с пола одну из книг, услужливо протянул её толстяку.

– Прошу, Властитель.

– Что здесь, вообще, можно найти? – «мельник» разломил фолиант. – Мусор, – произнёс он, разочарованно роняя книгу, которая тут же обратилась в прах, окутав его ноги серым облачком. – Вот видишь… Тэл’Арак, ещё одну, пожалуйста.

– Как пожелаете, Властитель, – в тихом голосе воина удивительнейшим образом уживались уверенность и покорность. Он взял с полки следующую книгу – судя по серебряным скобам переплёта и обложке из кожи толщиной в палец, один из Кибийских трактатов – и подал её толстяку.

Тот раскрыл книгу, и губы его скривились в брезгливой ухмылке. Он принялся водить жирным пальцем по почерневшим от плесени листам. Спустя некоторое время он захлопнул книгу и, не говоря не слова, протянул её Левиору.

– Хранилище мудрости Ганиса. Тьфу, прости, Великий. Что в них можно найти?! – сардонически подёргивая щеками, спросил он. – Ты хочешь знать ответы?

Левиор вглядывался в нечитаемые из-за плесневых пятен и водных разводов символы. Он пожал плечами и вернул разваливавшуюся у него на глазах книгу Тэл’Араку. Воин подал ему другую.

– Ой! – воскликнул Левиор, как бы невзначай роняя фолиант, который постигла участь первой книги – он рассыпался пеплом.

– Каков! А? – захлопал в ладоши толстяк.

Тэл’Арак был сама невозмутимость. Второй рыцарь, известный как Сэт’Асалор, скосил взгляд на Левиора и усмехнулся:

– Сиорий изволит шутить. Он, наверное, думает, что ваше терпение, Властитель…

Однако развить свою мысль он не успел: громоподобные звуки падавших книг прервали его тираду: шкодливая карха, взобравшаяся на одну из полок, не удержалась и рухнула вниз, увлекая за собой горы книг и свитков. В воздух взметнулось облако пыли.

– О боги! Зарлай! Ты можешь немного потерпеть?! Мы почти закончили, – толстяк повёл рукой, что привело к мгновенному появлению на его ладони миниатюрной клепсидры. Он поставил её на стол перед Левиором и, перевернув колбу, произнёс: – Последний раз спрашиваю… хочешь, чтобы я… помог? У тебя не так много времени – думай быстрее, – сказал и задёргал крыльями носа.

– Хочу, – признался Левиор, даже не взглянув на стремительно убывавшую воду.

– Ты мне определённо нравишься, сынок… пожалуй… я помогу, – задыхаясь от пыли, проговорил толстяк. – Тебе следует отправиться в Хаггоррат. В Реммиаре, на втором ярусе Пригорья, есть трактир – «Кости и верёвки», найдёшь там одного нуйарца – сырника Роора Эмжу, покажешь ему перстень… – он задохнулся и долго молчал, не в силах продолжить, наконец, набравшись сил, договорил; – Объяснишь, что тебе надо знать, – он поможет. – Толстяк развернулся и заковылял прочь, опершись на мгновенно подставленные руки.

Левиор не успел спросить, что за перстень он должен показать нуйарцу, как сжатую в кулак ладонь обожгло огнём, а когда он разжал пальцы, на ней покоился галиоровый перстень кеэнтора Венсора ра’Хона.

Глава 12. Чарэс

Восемь скрипучих запряженных волами повозок вкатились в Узун со стороны Восточной Стрелки и, заполнив тишину гомоном и криками караванщиков, неспешно рассредоточились по пустынной в этот ранний час площади.

Утро выдалось хмурым и холодным. Чарэс Томмар угрюмо взирал на прибывших.

«Тохи не тохи, брилны не брилны, что за люди такие? Кожа тёмная, одежды странные. Язык чудной, серединка на половинку: здесь понятно, здесь нет. Может, ридозцы или купцы дауларские? А что, похожи на дауларцев, – он пригляделся, – нет, не похожи. А, – плюнул он, – Тарк-Харлас2626
  Тарк-Харлас – демон Нижнего мира. Хранитель падших душ.


[Закрыть] всех в Нижнем мире приветит и поделит на похожих дауларцев и не очень похожих прочих».

Он долго молчал, опершись обеими руками о балконные перильца, вглядываясь в обступившие Узун горы с острыми вершинами, покрытыми бело-голубыми шапками. Здесь, как нигде на Ойхороте, чувствовалось скорое приближение зимы.

Дело шло к полудню, когда Чарэс вышел из трактира и направился к конюшне.

– Облагодетельствуйте медячком, сиорий, – расчехранный нищий, примостившийся у входа в трактир, потянулся к нему единственной рукой, на которой было всего три пальца. Весь вид однорукого источал уныние, а судя по его скисшему дыханию, глянцево-сливовому носу, съёжившемуся бурдюку да плешивой медвежьей шкуре у ног, калека провёл у порога трактира не только утро, но и всю предшествующую ему ночь.

Чарэс присел на корточки и одну за другой бросил в кружку несколько монет.

– Как твоё имя?

Попрошайка вскинул голову и простужено просипел:

– Фэнчик, сиорий, – он запустил в кружку все три имевшиеся у него в наличии пальца и выудил одну из монет, протёр запястьем глаза и, близоруко щурясь, удивлённо взглянул на медяк. Затем сунул добычу в карман и с щенячьей преданностью поглядел на Чарэса.

– Фэнчик – это Фэнч?

– Ага.

– Прямо великий герой древности Фэнч ра’Думо.

– Ага.

– На вид, Фэнчик, ты – честный малый. Неужели в Узуне для тебя не нашлось никакой работы, и ты вынужден жить подаянием?

– Сиорий, до того, как со мной случилось несчастье, я был бортником, – охотно ответил однорукий. – Однажды я спас мальчишку местного кожевенника, а когда несчастье случилось со мной, он отплатил мне той же монетой и приютил калеку. Но недавно он вместе с сынком ушёл на охоту и не вернулся. Вот уж два месяца, как я один… Всё жду, что кормильцы мои вернутся, или же Боги приберут меня, узрев, наконец, страдания несчастного горемыки…

– А комендант как на тебя смотрит?

– Да ничего так. Говорит: «Живи, Фэнчик, чего с тебя взять, не озоруй только». Иногда, куры-утки, и сам медячком одарит.

– У меня есть для тебя работёнка.

– У вас, сиорий? Но я… – он выпростал из-под шкуры культю и замахал ею. – У меня, не считая ног, всего три пальца.

– Это не имеет значения, главное, что у тебя два глаза. Они-то целы, надеюсь?

– Да я вообще аки ястреб степной… зоркий, куры-утки…

– Понял я, понял. Ну так что, возьмёшься за работу?

– А как же!

– Зоркий, говоришь, – Чарэс не сдержал улыбки, он бросил в кружку ещё монету. На этот раз монета была серебряная.

Глаза Фэнчика алчно вспыхнули.

– И правда зоркий.

– Что надо делать?

– Задание несложное. Всего-то и делов, что сидеть здесь и наблюдать за входом в трактир. Помимо этого, я заплачу тебе по пять риили за день и ещё по пять за каждую ночь. Хватит?

– Да, сиорий, более чем! А за кем мне следить?

– За молодым сиуртом с пееро и его спутником, болезного вида юношей. Одеты они скромно, оба среднего роста; онталар плотный, можно даже сказать, что толстый, в балахоне, и при посохе; мальчишка, наоборот, худой, в беретке фетровой ходит и плаще, поверх кожаной куртки, на крючках. У онталара волосы и глаза чёрные, лицо широкое, нос приплюснут немного. Кожа как у жабы, ну ты знаешь. Пееро у него серенький такой в полоску, думаю, больше сиуртов здесь не найдёшь, так что пееро ты не попутаешь. Парнишке на вид лет пятнадцать, скорее больше, но из-за болезненного вида определить трудно. Волосы русые, хотя… скорее пепельные, до плеч – ни хвоста, ни косы, ничего. Смазливый такой, понимаешь, о чём я? Бабам, короче, когда вырастет, будет нравиться.

– Тиу, мож, какие или ещё что есть?

– На кой ляд тебе тиу? Тебе что этого мало? Да по моему описанию их слепой на ощупь опознает.

– Похоже, я знаю, про кого вы, – образумился пристыженный Фэнчик и на проступивший в облаках Лайс поглядел щурясь, противно так – по-крысиному.

– Тише ты, не ори! – Чарэс почесал медяком изуродованную огнём левую щёку.

– Здесь они, – сглотнул нищий, – онталар раза по три на день к Феарку бегает. А синюшный, второй значит, который день внутри сидит безвылазно.

– Это я уже знаю, но начало хорошее, – монетка звякнула о дно кружки, – продолжай в том же духе. Когда кто-то из них выйдет из трактира, тебе надо будет подать условный знак. Мои окна как раз над входом. Если же меня по какой-либо причине не будет на месте, оставишь записку на имя сиория Чарэса Томмара. Видишь, сколько народу подвалило, а ещё вчера караван со стороны Ойхорота пришёл, я один за всем не услежу. Надеюсь, ты будешь достаточно осторожен, и онталар с мальчишкой не заметят повышенного к себе интереса.

– Всё будет исполнено в лучшем виде, сиорий Чарэс. Не сомневайтесь. Я – ваш человек, – губы калеки расползлись в улыбке, на этот раз ясной – хоть картину с него малюй. – А какой знак мне подать, если что?

– Ты петь умеешь? Или свистеть затейливо?

– Свистеть нет – зубов мало, шипеть могу, – он беззубо осклабился. – А вот спеть – запросто, – и, не дождавшись одобрения, загорлапанил:

 
Как я дрыном по загривку приголубил милую,
Так она вторую ночку ржёт кобылой сивою.
На рассвете встала рано…
 

– Да тише ты! – остановил его Чарэс. «Послали Боги помощничка. Понятно теперь, отчего у тебя зубов мало, певун». – Верю, хорошая песня, её и ори, если что.

– Ага, песня хорошая – жалостливая. Там дальше вообще угарно будет, – он осёкся, увидев вспыхнувшие в глазах Чарэса огоньки недовольства. – Если сиорию не понравилось, я ещё одну знаю, та вообще страдальческая, про любовь безответную, – попытался реабилитироваться он. – Грустная, аж нутро выворачивает. Бабы – так те рыдают и на всё готовые делаются. Я её всегда вою, как выпью, или если с бабой, куры-утки, того-этого приспичит.

– Не надо страдальческой, – обрубил Чарэс похотливого травника, – и того-этого нам не надо. Лучше про кобылу вой.

– Как скажете, сиорий Чарэс.

– Ты мне вот что скажи, Фэнчик. Где тут у вас Веровик? Как не искал, ни одного не увидел.

– В Узуне Веровиков и не было никогда. Зачем, когда тут совсем рядом два – старые, намоленные. Один лигах в трёх, это если через Западную стрелку на Триимви поедете. Второй ближе, на восточном тракте. Лиги две не больше, но этот не у самой дороги, а свернуть надо на Химины, деревенька такая. Указатель есть.

«Ага, – задумался Чарэс, – три лиги не десять, но уезжать на восток, тогда как мои подопечные так и норовят улепётнуть на запад, как-то неправильно. Нет уж, лучше я по западной дороге поеду, тем паче, что Веровик, как выходит, стоит у самого тракта. И всё это время дорога будет у меня под наблюдением».

Дело, собственно, было в том, что Чарэс Томмар, он же Ляма, он же Рэмо ра’Вим из Ксалады, изволил родиться в этот осенний денёк. А его многострадальная мать, не вытянув, умерла при родах, оставив дитятку круглым сиротой, и он, как бы ни был занят, каждый год в этот день приходил к Веровику и молился за спасение её грешной души.

– Может, проводить? А то, куры-утки, заблукаете ещё. Цоррб злющий у нас по округе бродит.

– Сам найду. А про цоррба ты сейчас серьёзно сказал?

– А то! Говорят это тот самый цоррб, в котором дух самого Алу’Вера живёт.

– Кто говорит-то?

– Хабуа.

– Ты и Хабуа знаешь?

– А кто его здесь, куры-утки, не знает.

– Ясно. Буду иметь в виду. А ты, зубастый, не скучай. До вечера меня не будет, так что не горлопань без причины. Если тихо всё будет, навещу, как приеду, деньжат подкину.

– Понял, сиорий. Всё сделаю, – довольно закивал Фэнчик, помахивая в след Чарэсу куцей ладонью.

***

Он встретил их на развилке, у древнего, почти уже набок завалившегося деревянного указателя. Одна из дорог – на Гевер – забирала правее и пропадала из вида за языком леса. Другая – та, что вела в Триимви, – падала вниз, извиваясь змеёй среди скал. Третья – Северный тракт, ведший к Узуну и дальше, – осталась у Чарэса за спиной.

Сначала он увидел лишь одного, сидевшего на широкобёдром вороном жеребце. Чарэс инстинктивно натянул поводья. Чалая фыркнула. Незнакомец повернулся и заметил его, ладонь в кожаной со стальными вставками перчатке опустилась на навершие рукояти меча.

На нём был белый плащ с бардовым кантом, что не оставляло сомнений в его принадлежности к жрецам Ткавела. Лицо, казалось, отсутствовало, и виной тому был не глубокий капюшон – оно сплошь было покрыто чёрными и бардовыми крест-накрест повязками; видны были лишь полоска рта и песочно-жёлтые проблёскивавшие точки глаз.

Чарэсу были знакомы такие взгляды: властные, заносчивые. И не сказать, что бы они ему нравились.

Выпрямившись в седле, санхи презрительно поглядел на него, но не произнёс ни слова. Он застыл, двигались лишь глаза, сопровождая проезжавшего мимо Чарэса.

На обочине стояло несколько подвод. Один из санхи осматривал их содержимое. Ещё трое держали под копьями группу: торговца, двух его разоружённых охранников и двух молодых девиц со связанными за спиной руками. Почему связали именно девиц, а купца и охранников всего лишь разоружили, Чарэс догадывался. Ещё в Двух Пнях поговаривали об ограблении храма Ткавела в Гевере и о девице, что похитила какую-то там реликвию. Ещё несколько санхи, числом около десяти, расселись вокруг костра, неспешно перекусывая. Был кабанчик на вертеле, зелень, фрукты, был и бочонок…

«Эль? Что ж ты так вояк распустил, а? – про себя пожурил „перемотанного“ Чарэс. – Половина уже в изрядном подпитии», – отметил он, судя по громким возбуждённым голосам, не в меру жестикулировавших жрецов с раскрасневшимися ушами и рожами.

Он взглянул на старшего, догадываясь, что ушлый жрец уже прочёл всё по его лицу. Тот не пошевелился, единственно – проводил его уничижительным взглядом и словом:

– Это не твоё дело, имперец. Проезжай. Да пребудут с тобой Первые Боги, – голос его был глухим и оказался неожиданно низким.

Полагалось ответить: «Первые и единственные». Но Чарэс решил воздержаться: «Я всё-таки не жрец, даже не подданный кетарский».

Хотя он знал, что щупальца служителей культа Ткавела уже давно шарят по землям Хаггоррата и Зарокии. Чарэсу даже наверняка было известно, что санхи возвели храм где-то в Име или его ближайших предместьях.

– Ничего, скоро и до вас доберёмся, – скрежетнул зубами санхи.

Двух мнений быть не могло: «перемотанный» говорил тоном человека, который жаждет крови. Конь его беспокойно прядал ушами. Чувствовалось, что стоило только дать повод и… У Чарэса зачесались руки.

– Проезжай-проезжай! – выкрикнул жрец. – Нечего тут глазеть. А то и тебя приберём.

«Это не моё дело, – одёрнул себя Чарэс, вспоминая, какой сегодня день. – Он же в своём праве. Если разобраться, они не делают ничего предосудительного, просто осматривают подозрительных девиц. Как бы то ни было, а это их земля. А девицы… Ничего, перетерпят».

Он уже отъехал на приличное расстояние, когда отчаянный женский крик заставил его обернуться. Двое жрецов ломали девушке руки, тогда как сидевшие у костра ржали, тыкая в их сторону обглоданными костями. «Перемотанный» тронул коня и подъехал к пленницам. Одна из девиц заметалась, отбиваясь ногами и связанными руками, завизжала.

«А ведь он их так просто не отпустит, – от этой мысли в груди Чарэса похолодело. Брошенное же в сторону девушек оскорбление и последовавший за ним пьяный хохот стали последними каплями. Имперец резко дернул поводьями, разворачивая чалую. Посмотрел на полуденный Лайс. – Надо поторопиться».

Выхватил меч.

– Крайнак!2727
  Крайнак – презрительное прозвище магов. Применимое в основном в Северных Землях, где к магам относятся неблагожелательно. Особо обидно это слово для жреца по двум причинам: во-первых, из-за того, что оно, хоть и косвенно, приравнивает его к нечестивым магам, а во-вторых, из-за того, что в основе слова лежит хаггорратское «айнак» (слуга). Так или иначе, санхи терпеть не могут, когда их так называют, а остальные, понимая это, так и норовят обозвать их в отместку.


[Закрыть] – взревел он.

Более обидного для жреца Ткавела и придумать было трудно. Вызов был брошен, и свидетельство тому – сверкавший в руках Чарэса клинок.

Даже с расстояния полсотни шагов, что разделяли их, было видно, как «перемотанного» передёрнуло в плечах. Он не заставил себя ждать – пришпорил коня, одной рукой подбирая полы плаща, другой выхватывая из ножен здоровенный палаш. Чарэс слышал, что он что-то крикнул своим, но не смог разобрать, что. Санхи мчался на него, набирая скорость.

Чарэс ждал.

Жрец был уже совсем близко. Он поднялся в стременах и отвёл клинок назад так, чтобы противник не смог увидеть начало удара. Глаза их встретились, ни один мускул не дрогнул на лице Чарэса. Он перебросил меч, перехватывая его посередине лезвия, и, немного отклонившись вправо, метнул, точно он был коротким копьём.

Клинок прошёл навылет, пробив кожаный, обшитый железными бляхами доспех. Конь встал на дыбы, сбрасывая седока в траву.

Чарэс соскочил на землю, опустился на одно колено. Схватил «перемотанного» за грудки левой рукой, приподнимая его. Встряхнул, словно тряпичную куклу.

– Добей, – взмолился санхи, захлёбываясь собственной кровью и вытягивая шею так, что жилы на ней едва не лопались.

Чарэс заглянул в его затуманенные глаза, одновременно вонзая кинжал в сердце. Умирающий дёрнулся, взмахнул руками, подтянул ноги к животу, вспахивая каблуками багряно-золотистый опад… Отошёл.

В стане врага царил хаос, жрецы повскакивали, выхватывая оружие, о пленниках никто уже не думал. Половина жрецов были на полпути к Чарэсу. В воздухе зазвенел боевой клич санхи. Они бежали, наматывая на руки длинные бело-фиолетовые плащи, размахивая мечами и копьями. Первые – уже достаточно близко, чтобы Имперец ощутил исходивший от них запах ненависти… и страха…

Он шагнул к чистой от камней площадке, попутно выдёргивая меч из тела убитого.

– Куры-утки, значит? Ну-ну, – очень тихо, скорее подумал, чем прошептал, он, оценивая обстановку.

Первый упал на колени, хватаясь за алеющую красным пятаком руку, его взгляд рыскал по траве, пытаясь отыскать отрубленную кисть. Второй прыгнул, взметнув плащ, но Чарэсу оказалось достаточно одного движения, чтобы тот осел наземь, придерживая руками вываливавшиеся из распоротого брюха внутренности. Следующего летевший вперёд Чарэс боднул головой в лицо, услышав, а скорее домыслив хруст, с которым нос противника сломался подо лбом.

Ещё трое: мечник и два копейщика по бокам. Чарэс начал с левого, показавшегося ему более подвижным, нежели остальные. Отклонившись от острия копья, он схватил санхи за полы кафтана и крутанулся, увлекая за собой и прикрываясь им от остальных. Когда он закончил движение, одним противником стало меньше: копейщик упал, сражённый «дружественными ударами». Чарэс отпихнул тело навстречу надвигавшемуся мечнику и, воспользовавшись неразберихой, практически развалил второго копейщика мощным косым ударом. Перешагнул через тело только что убиенного и рубанул мечом следующего. Просто, незатейливо, но очень быстро. Жрец отскочил и ответным ударом чуть не лишил его уха.

– Однако, – волосы Чарэса трепал ветер, по щеке поползли кровавые струйки.

Его удар был выверен и точен – меч пробил доспех, проломил рёбра и пронзил сердце.

Жрец покачнулся и рухнул в траву.

Следующих – их было трое – Чарэс разложил с той же лёгкостью, что и предыдущих. Остановился. Выдохнул носом и, утерев выступивший на лбу пот, замер, осматриваясь.

Оставшихся у телег жрецов вязали охранники. Кроме этих двоих и пленных санхи, никого больше у подвод не было.

«Сбежали. Ну и молодцы».

Он убрал меч.

Чвак! Чвак! В землю рядом с ним одна за другой вонзились две стрелы. Чвак! Ещё одна, просвистев у плеча, угодила в ствол дерева. Охранники, не будь дураки, повалились в грязь. Упал и он. Перекатился через бугорок… Отполз в кусты.

«Это не санхи. Кто-то другой в леске напротив засел. Охотник на охотника?»

Чарэс не сводил глаз с большака, спинным мозгом чувствуя на себе пристальные взгляды нескольких пар глаз. Нет, не сбежавшие девицы наблюдали за ним из ближайших кустов, хотя он почему-то был уверен, что и они сейчас там. За ним следил кто-то посерьёзнее. «Вейзо, – всплыло в голове имя. – Коли этот упырь решился на меня охоту открыть, прогулка к Веровику может оказаться очень опасной».

Чарэс откатился в сторону и под прикрытием кустов пополз к лесу. Отдалившись от дороги на дюжину шагов, он закатился за кочку и замер, оценивая обстановку. Большак хорошо просматривался в обе стороны: слева до поворота – именно там он решил бросить санхи вызов, и справа – в аккурат до развилки с указателем. Посмотрел и по сторонам…

«А вот и мы. Здрасте…»

Не так далеко от его укрытия, в неглубоком овражке, чуть правее, сидели те самые девицы и перепугано таращились на своего спасителя, на него то бишь.

«Глаза – что твои блюдца. Вот ведь бестолочи. Куры-утки, одно слово, – он постучал кулаком по лбу и сделал им страшные глаза, подумав: – Бегите, дуры, чего здесь высиживать-то!»

Девицы даже не шелохнулись.

«Купчина, даром, что кабан жирный, и то, небось, уже где-то на полпути к Узуну. Ладно, не до вас сейчас, хотите сидеть – сидите. Мне потом претензий не предъявляйте. А что мне делать? В героя я сегодня уже поиграл, и довольно. Всё, как говорится, затыкай – нанюхались».

Вариант, опробованный купчиной, ему сейчас нравился больше всех возможных. Он притягивал своей простотой и заложенной в нём в веках житейской мудростью: «Дали тебе шанс, хватай ноги в руки и дуй так, чтоб сверкали пятки».

Приняв решение, Чарэс незатейливо свистнул – тихо, скромно. Чалая переступила с ноги на ногу, подняла морду, втянула ноздрями воздух. Развернулась и молча побрела в сторону крепости.

«Умница, девочка. Жди меня дома».

Он перекатился несколько раз в сторону. Резко поднялся и, не распрямляясь полностью, зарысил на полусогнутых лесом, не сильно, впрочем, от дороги удаляясь. В принципе, он не ожидал от Вейзо и сотоварищей каких-либо активных действий. «Так, пострелять из укрытия, на большее их не хватит. Особо после того, как увидели, что я с санхи сделал», – с мальчишеской бравадой подумал он. Это Ляма в нём проснулся.

Ой, как много ещё оставалось в этом сильном, уверенном в себе воине от того прыщавого дошлёнка из славного хаггорратского Иллионда.

…В Узун Чарэс Томмар вернулся далеко за полночь, что-то между вторым и третьим часом, – не было ещё такого, чтобы в этот день он не помолился за спасение души главной в его жизни женщины – той, что ценой своей жизни подарила ему право на существование.