Текст книги "Скифская история. Издание и исследование А. П. Богданова"

Перевод книги Старовольского в «Скифской истории» был проанализирован Е.В. Чистяковой[2362]2362
  Чистякова Е.В. «Скифская история» А.И. Лызлова и труды польских историков XVI–XVII вв. // ТОДРЛ. М.; Л., 1963. Т. XIX. С. 351–352.


[Закрыть]. Во многих отношениях он был более точен, чем даже работа профессиональных переводчиков, сделанная для царя Федора Алексеевича в 1678 г., и в то же время историк обращался с текстом достаточно вольно.

Помимо ряда мелких сокращений текста источника в книге Лызлова обращает на себя внимание крупный пропуск: всей 6‑й главы Старовольского (Rozdział VI. O budynkach i miejscach tych, z których żadna intrata nie idzi, в переводе кн. Кропоткина – «Глава 6. О строениях и местах тех, с которых никаких податей не бывает»). В результате в Синодальном списке «Скифской истории» после 5‑й идет 7‑я глава (л. 308 об.; ср. ГИМ. Синод. собр., 439, л. 26–29), а в близком ему по времени списке Ундольского конца XVII в., который, по наблюдению Е.В. Чистяковой, служил образцом для переписчиков, 7‑я глава указана 6‑й[2363]2363
  РГБ. Ф. 310. Собрание В.М. Ундольского. № 783. Л. 357 (ориг. пагинация л. 354).


[Закрыть].

В своем творческом переводе Лызлов часто отходил от текста источника, давая собственные объяснения отдельным фактам, дополнял текст новой информацией и справками. Уже в первой фразе текста (л. 305) к словам «двор султана турецкаго» Лызлов добавляет: «с ним же мы, россиане и поляки, ближнее соседство имеем». Свои комментарии автор часто выделяет квадратными скобками, например: «сарай [то есть дом]»; «акведуктум [то есть привод воды подземными трубами]»; «по пяти аспр турецких [аспра – 3 денги российских]» (тут автор не удержался от добавления прямо в текст: «Аспру суть денги серебряныя, подобны денгам Московским»); четыренадесять миль италийских [такожде и верст российских]»; «дыван [то есть общее слушание]»; «цекауз или арсенал султанский [то есть двор различных припасов]»; «цекинов [или червонных золотых]»; «к началнику сарая султанского [или по нашему к казначею двора его]»; и т. п. (л. 305 об. – 306; 313 об., 322 об. – 333, 338–338 об.).

Множество пояснений, отражающих кругозор и исследовательскую работу автора, сделано на полях перевода: «Фонтана – сусуд, из него же вода емлема, нимало убывает»; «Суть то пирамиды яко башни или паче градки деланы над гробами царей Египетских»; «милион – тысяча тысящей»; «копуля (купол. – А. Б.) – свод или сень». Лызлов объясняет слова «фрамуга», «мозаика», «прокуратор», «ковалер», «алхимия», «завой („чалма“)», «библиотека», «латерна», «станца», «перспектива», «миниция» («денежный двор»); автор знает, что «ликтвор» – это «согревательное», а «елексир» – «проносное», что турецкий «алтан» есть «чердак или зрелна», а «яглы» есть «крупы просяны» (л. 306–307 об., 308 об. – 309 об., 320, 321, 322, 324, 326 об. – 328 об., 333, 337 А; ср. л. 314 об.).

На полях отражены результаты историко-географических разысканий (л. 331, со ссылкой на Ботеро, и др.), даны исторические пояснения и поправки (л. 308 об.), которые делаются и в тексте (л. 310 и др.). Немало добавлений в тексте имеют антикатолическую направленность (л. 308, 336, 359 об. и др.), причем Лызлов приводит в квадратных скобках и все характерные для католической дидактики обличения паствы, сделанные Стрыйковским (л. 359, З60 об., 364, 368 об., 370 об. и др.).

Сочинение Старовольского рассматривалось Лызловым не столько как литературный памятник, сколько как источник интересного прибавления к «Скифской истории». «Двор цесаря турецкаго» послужил ему удачным завершением исследования, сообщающим читателю сравнительно новые, XVII в., данные о потенциальном противнике и развлекающие особенностями стамбульской жизни. К точности передачи текста историк не стремился – ему важнее было адаптировать это приложение к своему фундаментальному ученому труду. Тем более что в его время, как и сегодня, более близкие к оригиналу переводы были вполне доступны.

Суммируя наблюдения над использованием в «Скифской истории» российских и иностранных исторических сочинений, мы прежде всего отметим глубину черты, отделяющей авторский текст от его источников, последовательную работу Лызлова по обозначению происхождения используемых сведений в тексте и сносках, его стремление как можно точнее определить границы самих источников. Рационализм Лызлова проявился не только в сравнительно скептическом отношении к сверхъестественным явлениям и убеждении, что объяснение исторических событий кроется в их взаимосвязи, а не в провиденциальной воле. Пожалуй, более цельно он выразился в критическом подходе автора к историческим сочинениям, проявленным на разных уровнях.

Прежде всего Лызлов широко использовал реконструкцию исторических событий на основании разрозненных, зачастую косвенных сведений различных памятников. В «Скифской истории» немало прямых высказываний, подтверждающих ясное представление автора о границах между исторической реальностью, источником и исследователем. Лызлов сознавал, что многих сведений о событиях русской истории «не обретается в летописцах скудости ради их, браней ради и пленений непрестанных от татар»; отмечал, что некоторые народы остались «потаени и незнаеми греком и латинником» и т. д.[2364]2364
  Чистякова Е.В. «Скифская история»… С. 29.


[Закрыть]

Использование приемов исторической реконструкции, основанной на сведениях конкретных памятников (а не на распространенном в историографии XVII в. домысливании), в результате чего фактическая насыщенность «Скифской истории» переросла простую сумму выявленных в источниках сообщений, может рассматриваться как аргумент в пользу отнесения труда Лызлова к числу первых научных сочинений по истории в России. Этот вопрос, впрочем, мы положительно решили, рассмотрев «Скифскую историю» в контексте других ученых исторических сочинений в России накануне реформ Петра I[2365]2365
  Богданов А.П. От летописания к исследованию: русские историки последней четверти XVII века. М., 1995; Изд. 2‑е, испр. и доп. М.; Берлин, 2020.


[Закрыть].

Для нас важнее обратить внимание на то, что автор использовал результаты реконструкции для проверки достоверности сведений источников. В ряде случаев Лызлов опровергал даже прямые их сообщения. Следует добавить, что критика факта применялась в «Скифской истории» при любой возможности, а не только в связи с обнаруженными автором противоречивыми сообщениями.

Лызлов не избегает противоречий в рассказах различных авторов, а, напротив, выделяет их, давая в одних случаях обоснование предпочтительности определенной версии, в других – объясняя возможность соотнесения сообщений, в третьих – показывая, что противоречие неразрешимо, но не может повлиять на сделанный им вывод. Располагая сведения различных источников по степени достоверности, автор учитывает их происхождение и обращает особое внимание на взаимное подтверждение рассказов независимых памятников.

Помимо древности одним из важнейших критериев оценки источников при их подборе и использовании была широта распространения, известность. Желая основывать свои рассуждения на бесспорных фактах, Лызлов избегал или специально оговаривал использование малоизвестных сообщений, отсутствующих в более популярных сочинениях. Этот критерий, о котором мы временами забываем, был весьма важен для положительного восприятия текста требовательным читателем, к которому Лызлов и апеллировал.

Для того чтобы использовать какие-либо сведения, Лызлову было необходимо убедиться в их правильном понимании. Это касалось и хода исторических событий, и отдельных названий, терминов, географических пунктов, расстояний и мер времени. Текст «Скифской истории» отразил огромную работу, проведенную автором по атрибуции имен и названий, установлению и переводу дат, подсчету хронологических периодов, уяснению маршрутов движения и численности войск, наконец, просто по пояснению отдельных слов. Это, в свою очередь, позволяло историку уверенно использовать одни сообщения и учитывать внутреннюю противоречивость других.

Критическим было отношение Лызлова не только к фактическому содержанию, но и к тексту источников. Значительная часть «Скифской истории» представляет собой оригинальный авторский текст с вкраплением оговоренных и отмеченных сносками цитат. В то же время автор использовал близкий к тексту пересказ и даже цитирование отрывков других памятников. Особенно это касается слабо выделенных им русских исторических сочинений: ЛЗЗ, ИАК и КЛ. Но несмотря на то, что последние полностью соответствовали рассматриваемой в этом случае теме борьбы Руси с Казанским ханством, Лызлов не ограничился традиционным в летописании и хронографии компилированием.

Прежде всего при подборе использованных в «Скифской истории» отрывков он ориентировался не на их литературные достоинства, а на возможность с их помощью наиболее ясно объяснить ход событий. Далее Лызлов максимально использует фактическую основу этих сочинений, пополняя цитируемый текст сведениями остальных памятников. Наконец, он тщательно исправлял в используемом тексте фактические ошибки, уточнял имена, даты, обстоятельства событий по всем доступным ему источникам. Критическая работа автора с источниками не позволяет подходить к текстологическому исследованию «Скифской истории» с традиционными мерками. Это уже научный труд, требующий прежде всего понимания хода мысли автора.

Учитывая эти особенности подхода Лызлова к источникам, мы должны рассматривать окончание его работы над «Скифской историей» в 1692 г. как важный этап становления русской источниковедческой мысли, определившей ее последующее развитие в трудах В.Н. Татищева и других историков XVIII в.

А.П. Богданов

«Магометанство» в структуре мира русского историка

Россия никогда не вела войну с исламом. Даже во времена владычества Золотой Орды и последующие века жестокой войны с исламскими ханствами русские «крестиане» называли словом «басурман» (исконно – musulnan, мусульманин) любого «нехристя», опасного чужака с юго-востока, а иногда и с запада. Уже в царствование Алексея Михайловича (1645–1676) положение изменилось кардинально. Россия превратилась в мировую империю, раскинувшую границы от Киева и Полоцка до Амура и Камчатки.

При царе-реформаторе Федоре Алексеевиче (1676–1682)[2366]2366
  Богданов А.П. Царь-реформатор Федор Алексеевич: старший брат Петра I. М., 2018. – Здесь см. общую картину описанных ниже военно-политических событий.


[Закрыть] российская элита – Государев двор и его публицисты[2367]2367
  Подробно см.: Богданов А.П. Идеи русской публицистики: между царством и империей. М.; Берлин, 2018.


[Закрыть] – еще надеялись сохранить державу моноконфессиональной (путем обращения «инородческой» знати в православие), но уже не мыслили ее «русской» в этническом смысле. Со времен старшего брата Петра I на высшем официальном уровне понятие «русский» означало, прежде всего служащий России (поэтому генералы Дерфельден, Багратион и Милорадович с полным правом говорили в 1799 г. в Альпах: «мы русские!» – а Суворов на сие отвечал: «Горжусь, что я русский»)[2368]2368
  Богданов А.П. Суворов. М., 1999. С. 94–96. Детально: Он же. А.В. Суворов. Правила военного искусства. М., 2017.


[Закрыть]. Вторым официальным смыслом слова было «православный», и в XVIII–XIX вв. вероисповедание вполне заменяло национальность (по этническому признаку ее ввели только в XX в. большевики).

В 1692 г. московский дворянин Андрей Иванович Лызлов (1655–1697) завершил «Скифскую историю» – фундаментальную монографию о двух тысячелетиях европейских войн[2369]2369
  Андрей Лызлов. Скифская история / Публ. А.П. Богданов, под ред. Е.В. Чистяковой. М., 1990. Творчеству А.И. Лызлова посвящена часть 3 в моей кн. От летописания к исследованию (см. ниже).


[Закрыть], в которых одна из сторон была представлена мирной и обороняющейся, а другая – перманентно агрессивной. Особенно любопытно, что один из первых русских ученых историков отказался рассматривать острейшее в его время противостояние христианских стран Европы исламской Турции как конфликт конфессиональный (а тем паче этнический). Именно благодаря глубине осмысления исторических фактов книга Лызлова приобрела большое значение в истории русской общественной мысли, стала необходима читателям.

Ученая книга Лызлова оказалось весьма популярна среди современников[2370]2370
  Рукописная традиция этой ученой книги оказалась богаче, чем всех остальных исторических сочинений конца XVII – начала XVIII в., включая популярные краткие летописцы. Множество рукописей «Скифской истории» не сохранилось, но и сейчас Е.В. Чистяковой удалось выявить 32 ее списка. См. в ее статьях выше.


[Закрыть] и была высоко оценена его преемниками в русской исторической науке. «Скифскую историю» внимательно читал и правил Василий Никитич Татищев, видимо, готовя к изданию принадлежавший ему список[2371]2371
  БАН. 32.4.27; Исторический очерк и обзор фондов рукописного отдела БАН. М.-Л., 1956. С. 186.


[Закрыть]; П.И. Рычкову Татищев писал, что «оная к татарской истории много потребна»[2372]2372
  Пекарский П. Жизнь и литературная переписка Петра Ивановича Рычкова // ИОРЯС. Т. II. СПб., 1867. № 1. С. 20.


[Закрыть]. Рычков был согласен с этой оценкой и в своих работах широко использовал материалы «Скифской истории», предпочитая ее трудам западноевропейских историков, которые настойчиво навязывал ему А. Шлецер писал[2373]2373
  Андрей Лызлов. Скифская история. С. 387.


[Закрыть]. Другой немецкий член Российской академии наук, Герард Федорович Миллер, отнесся к сочинению Лызлова с уважением и переводил на немецкий язык фрагменты «Скифской истории»[2374]2374
  ГИМ. Собр. Уварова. № 145; РГАДА. Ф. 181. Собр. МГАМИД. № 56.


[Закрыть]. В последней четверти XVIII в. «Скифская история» была издана Н.И. Новиковым[2375]2375
  Скифийская история… от Андрея Лызлова прилежными труды сложена и написана лета 1692. Ч. 1. СПб., 1776; 2‑е изд. Ч. 1–3. СПб., 1787.


[Закрыть]. Весьма внимательно отнесся к содержанию «Скифской истории» Николай Михайлович Карамзин, 15 раз использовавший ее сообщения в примечаниях к своей «Истории государства Российского»[2376]2376
  Карамзин Н.М. История государства Российского (любое изд.). Кн. III. Прим. 367; кн. V. Прим. 40, 287, 289, 383, 384; кн. VIII. Прим. 319, 325, 327, 338, 341–344; кн. IX. Прим. 391.


[Закрыть].

Позднейшие исследователи постепенно забыли о «Скифской истории». Редкие специалисты при углубленном изучении частных проблем привлекали ее сведения уже в советское время[2377]2377
  Семенов-Зусер С.А. Скифская проблема в отечественной науке. Харьков, 1947. С. 11–12; Смирнов Н.А. Смирнов Н.А. Россия и Турция в XVI–XVII вв. Ч. 1. М., 1946. С. 47; и др.


[Закрыть]. Оценить работу Лызлова сумел глубокий историк-востоковед Н.А. Смирнов. Изучив «Скифскую историю», он заявил, что «Благодаря труду Андрея Лызлова в русской литературе в конце XVII в. появилось произведение, в котором впервые на русском языке встречается наиболее полное изложение истории Турции, а также описание основных положений мусульманской религии»[2378]2378
  Смирнов Н.А. Очерки по истории изучения ислама в СССР. М., 1954. С. 24.


[Закрыть].

В 1960–80‑х гг. труды Е.В. Чистяковой вернули «Скифской истории» Лызлова известность как наиболее крупному из первых русских ученых историков. Именно ее попечением и неустанным тщанием «Скифская история» вошла не только в учебные курсы[2379]2379
  Чистякова Е.В. Историография XVII и первой четверти XVIII века // Историография истории СССР: с древнейших времен до Великой Октябрьской социалистической революции. М., 1961. Гл. 3.; Изд. 2‑е, дополненное. М., 1971; Она же. Освещение проблем исторической мысли XVII в. в общем курсе истории СССР // Изучение и преподавание истории в высшей школе. Калининград, 1981. С. 66–71.


[Закрыть], но и в серию «Памятники исторической мысли», где занимает ныне достойное место среди произведений, проложивших пути развития нашей науки.

Чтобы понять мотивы, побудившие русского дворянина создать не просто принятую в его время летопись событий, а вполне научный для Европы XVII в. обобщающий труд с глубокой историософской концепцией, мало заметить, что в последней трети «бунташного» столетия Россия либо вела тяжелую войну с Турцией и Крымом (1673–1681, 1686–1700), либо усиленно готовилась к ней. Во время военных кампаний, активным участником которых был Лызлов, и в ходе напряженных международных переговоров стало ясно, что многие традиционные взгляды на исламские государства устарели, что России и россиянам надо искать новые знания и идеи для взаимоотношений с «магометанами».

Как раз в последней трети XVII в. была предпринята последняя попытка организации крестового похода против «общих врагов креста Христова» – мусульман в лице Османской империи. Она была чисто политической затеей: хладнокровным замыслом тогдашних европейских государственных деятелей, по сути своей, без капли религиозного фанатизма. Достаточно сказать, что русские дипломаты сами предложили, чтобы Священную лигу христианских стран Европы номинально возглавил Римский папа (!), а Австрийская империя, Венецианская республика и даже Польша призвали Россию водрузить православный крест над Софией Константинопольской (!!). С другой стороны, русские политики очень надеялись, что в войне с суннитской Турцией примет участие шиитский Иран.

Затея новых крестоносцев выбить мусульман из Европы провалилась, а издревле входившее в политический арсенал понятие «христианского мира» было глубоко дискредитировано несмотря на то, что турецкий султан был идеальной мишенью для Священной лиги. Османская империя реально грозила существованию многих христианских стран Европы (в 1675 г. ее войска заставили польского короля Яна Собеского[2380]2380
  Wójcik Z. Jan Sobieski. 1626–1696. Warszawa, 1983.


[Закрыть] капитулировать под Львовом, а в 1683 г. шесть недель осаждали Вену); даже с союзной султану Францией османские корсары неустанно сражались на Средиземном море[2381]2381
  Сюжет бестселлера А. и С. Галон «Анжелика и султан» (и еще более популярного фильма) вполне реален: при Людовике XIV корсары и даже боевые корабли Франции нападали на турок, а номинально подчинявшиеся султану пираты-мусульмане наносили крупный урон торговле стран-союзниц.


[Закрыть]. После захвата Мекки и Медины (1517) султан гордо именовался «главой всех мусульман» – и реально претендовал на объединение под своей рукой исламских государств и орд, в частности, против наступавшей в Азии Российской державы и своего азиатского соперника – Ирана.

Борьба с Османской империей и ее вассалом понималась русскими политиками и мыслителями того времени как геополитическая задача, требующая координации позиций и действий многих государств. Империя Габсбургов, Речь Посполитая, Венеция и Бранденбургско-Прусское княжество на Западе, Иран на Востоке рассматривались в качестве потенциальных военных союзников. Папский престол признавался моральным центром объединения европейских стран в Священную лигу. С целью создания и сохранения антитурецкого союза русская дипломатия активно воздействовала на позиции Швеции, Дании, Голландии, Англии, Франции и Испании. Вне этого комплекса внешнеполитических действий, но в связи с ним велась традиционная политика на Кавказе и в Средней Азии, с 1680‑х гг. активно строились дипломатические отношения с Китаем[2382]2382
  О дипломатических отношениях 1670–1680‑х гг. см.: Попов А. Русское посольство в Польше в 1673–1677 годах. СПб., 1854; Замысловский Е.Е. Сношения России с Польшей в царствование Федора Алексеевича // Журнал Министерства народного просвещения. 1888. № 1. (№ 730); Костомаров Н.И. Руина. Гетманства Брюховецкого, Многогрешного и Самойловича // Собр. соч. Исторические монографии и исследования. Кн. VI. Т. XV. СПб., 1905. С. 490–495 и др.; Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. VI. М., 1961. С. 449–498; Бабушкина Г.К. Международное значение Крымских походов // Исторические записки. Т. 33. М., 1950; Русско-китайские отношения в XVII веке. Материалы и документы. Т. 2. М., 1972; Демидова Н.Ф. Из истории заключения Нерчинского договора 1689 г. // Россия в период реформ Петра I. М., 1973; и др. (см. ниже).


[Закрыть].

Под знаменем христианского, более того, славянского единства Россия вступила в 1672 г. в войну с Османской империей на стороне подвергшейся нападению турок Польши. Запад обещал этому святому делу всемерно помочь. Но взявший курс на крестовый поход энергичный канцлер[2383]2383
  Так, вполне точно, переводили для иностранцев должность хранителя Большой государственной печати и одновременно главы Посольского и смежных приказов (А.Л. Ордина-Нащокина, А.С. Матвеева и В.В. Голицына).


[Закрыть] А.С. Матвеев (1671–1676) жестоко обманулся и за провал своей политики поплатился ссылкой в Сибирь. В том же 1672 г. западные «союзники» неистово бросились терзать друг друга: Австрия, Испания, Голландия и Пруссия продолжали увлеченно сражаться с Францией, Англией и Швецией до 1679 г., когда Россия фактически вышла из войны с Турцией.

Поляки дождались реального столкновения русских войск с турками и татарами Крыма в 1673 г., после чего заключили с неприятелем сепаратный договор, «уступив» ему всю Правобережную Малороссию, включая находившийся под протекторатом России Киев. Решительными действиями русской дипломатии ратификация договора была сорвана, на польский престол избран воинственный Ян Собеский, и осенью 1673 г. Речь Посполитая вновь вступила в войну. Однако ослабленная раздорами Польша не столько сражалась, сколько была сражаема; в 1675 г. она окончательно капитулировала, сдав туркам Правобережье и обещав им военную помощь против России[2384]2384
  Wójcik Z. Rzeczpospolita wobec Turcji i Rosji 1674–1679. Studium z dziejow polskiej polityki zagranicsnej. Wrocław, 1976.


[Закрыть].

Великая и страшная, хотя почти неизвестная широкому читателю война России с Османской империей при царях Алексее и Федоре шла на огромном фронте от Днестра до Азова[2385]2385
  Богданов А.П. Неизвестная война царя Федора Алексеевича // Военно-исторический журнал. 1997. № 6. С. 61–71.


[Закрыть]. Турецкий султан лично командовал наступлением на Правобережье, российские войска громили Азов и вторгались в Крым[2386]2386
  Максимов Н.Н. Проект русского наступления на Крым в годы польско-турецкой войны (1677–1676) // Славянский сборник. Вып. 5. Саратов. 1993. С. 77–89. Ср.: Фаизов С.Ф. Участие России и Крымского ханства в польско-турецкой войне 1672–1676 гг. (обзор боевых действий) // Там же. С. 98–115.


[Закрыть], построенный задолго до Петра на Воронежских верфях русский военно-морской флот громил Азовские и Черноморские берега Крыма[2387]2387
  Интереснейшие сведения о войне на юге России, в т. ч. действиях и судьбе морского флота, см.: Загоровский В.П. Изюмская черта. Воронеж, 1980.


[Закрыть]. В 1675 г. русский корпус взял центр Правобережной Малороссии Чигирин, в 1677 и 78 гг. вокруг него развернулись масштабные сражения лучших регулярных войск двух держав[2388]2388
  Попов А.Н. Турецкая война в царствование Федора Алексеевича // Русский вестник, 1857. № 6 (т. VIII). С. 143–180; № 7 (т. VIII). С. 285–328; Косиенко Н.И. Первая русско-турецкая семилетняя война. Чигиринские походы 1677 и 1678 гг. СПб., 1911; Водарский Я.Е. Международное положение Русского государства и русско-турецкая война 1676–1681 гг. // Очерки истории СССР. Период феодализма. XVII век. М., 1955. С. 518–531; и др.


[Закрыть]. Русская гвардия – выборные солдатские полки – разгромила отборный корпус янычар, но по тайному указу царя Федора Алексеевича развалины Чигирина были оставлены. Выполнивший этот указ полководец боярин князь Г.Г. Ромодановский был разорван восставшими в 1682 г. московскими полками как «изменник», но дело было сделано: Россия могла выйти из войны[2389]2389
  Богданов А.П. Читаем политический документ: указ царя Федора Алексеевича о разрушении Чигирина // Источниковедческая компаративистика и историческое построение. М., 2003. С. 61–66.


[Закрыть].

Турция была не только могучим, но и крайне богатым противником[2390]2390
  См.: Смирнов Н.А. Россия и Турция в XVI–XVII вв. Ч. 2. М., 1946 (Ученые записки МГУ. Вып. 94).


[Закрыть]. Казна России была вычерпана, экстренные налоги разоряли государство; сворачивая военные действия, русский флот пришлось сжечь[2391]2391
  Богданов А.П. Пираты и рейдеры: Проложные страницы российского флота // Россия морей. М., 1997. С. 517–521.


[Закрыть]. Желая спасти экономику страны, Федор Алексеевич договорился с турками о 20‑летнем мире на условиях нейтрализации Правобережья Днепра (1681)[2392]2392
  Богданов А.П. Почему царь Федор Алексеевич приказал сдать Чигирин // Военно-исторический журнал. 1998. № 1. С. 38–45.


[Закрыть]. Царь и выдвинувшийся в его правление боярин князь В.В. Голицын[2393]2393
  Богданов А.П. Василий Васильевич Голицын // «Око всей Великой России». Об истории русской дипломатической службы XVI–XVII вв. М., 1989; Он же. Первые российские дипломаты. М., 1991.


[Закрыть] справедливо полагали, что османская военная машина немедля обрушится на неверных союзников России. Так и произошло.

В июле 1683 г. 200‑тыс. армия Кара-Мустафы устремилась к Вене, и только помощь со стороны Яна Собеского спасла столицу Империи от разгрома. На Средиземном море Венеция вынуждена была сражаться за свои сокращающиеся владения. Турки сами заставили западные государства объединяться перед лицом общей опасности и образовать Священную лигу на условиях, которые ранее тщетно предлагали московские дипломаты. Союз Империи, Польши и Венецианской республики под эгидой Римского папы Иннокентия XI (1684) был основан на отказе от сепаратных договоров с Портой и требовал энергичных усилий по расширению Лиги за счет христианских стран, прежде всего, как было прямо сформулировано в договоре, – России.

Роли диаметрально переменились. Теперь уже западные государства, связанные тяжелой и кровопролитной войной, вынуждены были на дипломатических переговорах и в публицистике взывать к христианской солидарности перед лицом османской агрессии. Россия, оставаясь сторонним наблюдателем, могла быть уверена, что рано или поздно члены Священной лиги примут ее требования, начиная с отказа Польши от претензий к будущему союзнику. Подписанный 21 апреля 1686 г. договор о Вечном мире с Польшей являлся крупной победой российской дипломатии[2394]2394
  Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. VII. М., 1963. С. 372–374; Греков И.Б. «Вечный мир» 1686 г. // Краткие сообщения института славяноведения АН СССР. М., 1951. № 2; Кочегаров К.А. Речь Посполитая и Россия в 1680–1686 годах: Заключение договора о Вечном мире. М., 2008; и др.


[Закрыть]. Польша навечно отказывалась от территорий, временно оставленных за Россией по Андрусовскому перемирию (1667), обязалась прекратить преследование православия и оставляла управление православной иерархией на своих землях Киевскому митрополиту (вскоре подчиненному Московскому патриарху).

Заключение Вечного мира и вступление России в Священную лигу праздновалось в Великой и Малой России, было с восторгом встречено многими в Польше и Литве, вызвало ликование народа в Империи и Венеции. Особенно радостно восприняли весть о вступлении России в Священную лигу на покоренных турками христианских землях[2395]2395
  Богданов А.П. От летописания к исследованию: русские историки последней четверти XVII века. М., 1995. С. 381 и сл. (Изд. 2‑е, испр. и доп. М.; Берлин, 2020): Он же. Московская публицистика последней четверти XVII века. М., 2001. С. 144 и сл.


[Закрыть]. В Стамбуле султан «зело со всем басурманством задрожал»; в 1687 г., когда В.В. Голицын в чине канцлера и генералиссимуса[2396]2396
  Так звучал для иностранных представителей при Московском дворе чин «дворового воеводы» – главнокомандующего всеми вооруженными силами России. Термин «генералиссимус» впервые был применен к В.В. Голицыну, армия которого, после военно-окружной реформы 1679 г. и собственных мер князя, была почти целиком регулярной. Исключение составляли в основном московские дворяне свиты Голицына и его товарищей-воевод, не имевшие общеармейских чинов или получившие их без службы в «регулярстве». Так, А.И. Лызлов, в соответствии с решением Земского собора об отмене местничества (1682), получил чин «ротмистра у стряпчих».


[Закрыть] двинул полки обновленной армии на юг, янычары завопили, что «русские идут на Стамбул!» и учинили бунт, а фанатики стали бросаться с минаретов, чтобы не попасть в руки «гяуров»[2397]2397
  Памятники дипломатических сношений России с державами иностранными. Т. VI. СПб., 1862. Стлб. 1321, 1376–1397.


[Закрыть].

Более осторожный, чем Матвеев, канцлер Голицын не принимал решительных действий, пока не завершил реформу и перевооружение армии (получившей мощную полевую артиллерию, ручные гранатометы и даже винтовки[2398]2398
  «Пищали винтованные» – нарезные ружья с ударным кремневым замком русской конструкции – в документах конца XVII в. нередко так и называли: «винтовки».


[Закрыть]). За успех военных реформ генералиссимус поплатился: летом 1689 г., в условиях тайных переговоров всех союзников с врагом, он не смог ввести рвущиеся в бой полки в Крым. Русские и турки прекрасно понимали значение Крыма как потенциальной базы военно-морского флота. Превратившая Черное море во «внутреннее озеро» Турция должна была биться за Крым до конца. Войти в Крым значило дать союзникам возможность ускользнуть из Священной лиги, вновь оставив Россию сражаться с османами в одиночку. В отличие от Ромодановского, застывшего на Чигиринских высотах по указу царя Федора, генералиссимус Голицын сам превратил себя в «изменника», остановив армию у Перекопа, и несколько недель спустя отправился в ссылку. Его самопожертвование не пропало: союзники окончательно бросили «Христово воинство» лишь 10 лет спустя.

Служивший под командой Голицына в Чигиринских и Крымских походах ученый книжник Андрей Иванович Лызлов сделал единственно возможные выводы из опыта последних крестовых походов. Он отказался рассматривать христианство и ислам как главные признаки, объединяющие и разъединяющие народы. Историк предложил рассматривать тысячелетние (со времен Геродота) геополитические проблемы Евразии и Северной Африки как борьбу оседлых и относительно мирных земледельческих народов с кочевыми и полукочевыми «скифами», частью экономики которых является «грабительство» соседей. Причем он подчеркивал, что «скифское» состояние вовсе не является постоянной характеристикой этносов, религий и культур.

Русские, писал Лызлов, тоже когда-то были «скифами» и грабили цивилизованный Царьград, на врата коего Вещий Олег прибил свой щит. А к концу XVII в. в Российской державе мирно уживались (и подвергались нападениям новых «скифов») потомки воинов Золотой Орды и «скифских» ханств, о войнах с которыми живописно рассказывает «Скифская история». Историк подчеркивал необходимость обороны любой страны и освободительных войн в пользу покоренных «скифами» народов: не остановив опасности, ее нельзя было ликвидировать. Но единственным путем радикального решения «скифской» проблемы Лызлов считал справедливый мир, позволяющий надеяться, что сами «скифы», лишившись возможности «грабления соседей», постепенно научатся жить мирным трудом, как многие народы до них.

Не остановившись на этом, автор дал в «Скифской истории» весьма серьезный анализ геополитических проблем. Взаимосвязь событий и противоречий в христианской Европе была вполне очевидна со времен общеевропейской Тридцатилетней войны (1618–1648). Новая война Империи, Испании, Голландии и Пруссии против Англии, Франции и Швеции (1672–1679), похоронившая международные планы правительства канцлера А.С. Матвеева, подчеркнула хрупкость и ненадежность понятия «христианский мир» как политической категории. Предательское поведение Речи Посполитой, в защиту которой Россия и начала войну с Турцией, серьезно охладило пыл сторонников идеи «славянского единства».

С другой стороны, острая реакция мусульманских подданных России на перипетии антитурецкой войны потонула в волне восстаний инородцев, прокатившейся в конце 1670‑х гг. от Поволжья и Урала до Даурии и Камчатки. Мы, заявляли башкиры и татары, возмутившиеся после оставления русскими войсками Чигирина (1678), с «турскими и крымскими людьми… одна родня и душа», поэтому должны с ними на одной стороне «битца и воевать». На той же стороне, «родней» туркам и татарам проявили себя калмыки и ногайцы, киргизы и тувинцы, тунгусы, ханты, самоеды и коряки[2399]2399
  Акты исторические, собранные и изданные Археографическою комиссиею императорской Академии Наук. Т. 5. СПб., 1842. № 40, 44, 53; Дополнения к Актам историческим, собранные и изданные Археографическою комиссиею императорской Академии Наук. Т. 7. СПб., 1859. № 61. Т. 8. СПб., 1862. № 15, 44.I–XXV; и др.


[Закрыть].

Это очевидное для разных народов «родство» в выборе противника побудила Лызлова к серьезной попытке анализа глобального противостояния, далеко выходящего за рамки христианской Европы и мусульманского мира. Опыт современной политики и глубокое исследование истории Евразии побудили автора отодвинуть проблемы вероисповедания на третий план: вторичный по отношению к социально-политическим и даже этнополитическим противоречиям мира того времени.

Объектом исследования в «Скифской истории» являются главным образом кочевые народы Юго-Восточной и Восточной Европы, связанные своим происхождением и протяженностью государственных образований с Азией, Аравийским полуостровом и Северной Африкой. Но описание свойств и деяний «скифов» дано Лызловым в более широком контексте взаимодействий с земледельческими племенами и государствами Европы. Определенным Андреем Ивановичем предметом исследования служит история «скифских» завоеваний и порабощения земледельческих народов в Европе. Однако по сути своего метода Лызлов не может обойтись без геополитического синтеза в рамках исторически обозримого пространства Вселенной[2400]2400
  Более широкое географическое пространство было вполне очевидно представлено популярными в России картами (ими даже украшали стены), подробными атласами и глобусами. См., например: Богданов А.П. Учеба царских детей XVII в. и издания государевых типографий // Федоровские чтения. 2003. М., 2003. С. 224–256; Он же. Стих и образ изменяющейся России: последняя четверть XVII – начало XVIII в. М.; Берлин, 2019. С. 255–280.


[Закрыть]. Оно включает Евразию (за вычетом Юго-Восточной Азии), Аравию и Северную Африку: то есть пространство сильных этногенетических, исторических и культурных взаимосвязей от Китая и Восточной Сибири через Центральную Азию и Индию – до Атлантического океана.

Автор начал повествование с мифологических времен, но последовательное описание событий им ведется от Чингисхана и завершается последней четвертью XVI в. Главной задачей историка Лызлов полагал не столько убедительное изложение актуальных взглядов на смысл и взаимосвязь событий, сколько поиск закономерностей в бурных исторических коллизиях, непосредственно затрагивающих Россию. Задача автора состояла в обоснованном выявлении, отборе и изучении событий и явлений, характеризующих «скифов» и систему их взаимоотношений с оседлыми народами с древности до новейшего времени с целью понять причины успехов и поражений сторон и определить перспективы этого развивающегося конфликта. Именно достижение понимания – если не всего механизма истории, то отдельных его сторон – делало «Скифскую историю» исключительно важной в глазах читателей и ученых последователей автора.

«Скифская история» должна была по замыслу автора дать ответ на вопрос о происхождении и перспективах развития сложившейся к XVII столетию ситуации ожесточенного противоборства славянского, христианского, оседлого мира с огромной Османской империей и воинственными причерноморскими ордами. Слагаемыми проблемы генезиса этой конфликтной геополитической системы были вопросы о происхождении и истории многих народов и государственных образований, их гибели и поглощении, о развитии конкретных политических коллизий, роли отдельных ключевых событий и личностей и т. п.

Лызлов совершенно справедливо выдвинул на первый план проблему «скифов» как постоянно действующего в обозримый исторический период фактора политической ситуации, которая имела, как чувствовал историк, прочную основу в общественной организации ряда народов. Автор не имел научных оснований, чтобы определить внутренний смысл общности татаро-монгольских и османских завоевателей и связал государственные образования, представлявшие угрозу независимости и самому существованию оседлых христианских народов, в первую очередь этногенетически, хотя проследить родство народов ему удавалось не всегда, и делать из него далеко идущие выводы автор не собирался (используя скорее как литературный прием для связи исторически удаленных друг от друга тем).

Он углядел тюркскую общность, выходящую за пределы племен, обобщенно именуемых татарами, с турками-османами (между прочим, справедливо отнеся к ней булгарскую языковую группу). К тому же автор убеждал читателя, что происхождение общности, названной им скифами, сказалось не только в языке: ее отличают «единако наречие, единакий обычай, единакий порядок военный». «Единакий» означает однотипный, сходный, подобно русскому и польскому языкам. Этот-то обычай и военный порядок ряда государственных образований позволил Лызлову создать капитальное исследование, логично объединяющее события с древних времен до конца XVI в.

Авторское оглавление предлагает довольно четкую картину четырех разделов или этапов истории «скифов». Первый этап начинается с античных упоминаний о собственно скифах, с рассказов о сарматах, массагетах, саках, бактрийцах, парфянах, персах, о легендарных амазонках и знакомых уже по русским источникам венграх, хазарах, печенегах и половцах. Второй этап простирается от вторжения Батыя в Европу до падения Большой Орды. Третий раздел книги основательно раскрывает историю Казанского и Астраханского ханств. Четвертый повествует об истории и состоянии Крымской орды и Османской империи.

Три из этих условных этапов уже завершились прекращением «пакостей» соседям-земледельцам со стороны народов, которые «чуждими трудами и граблением непрестанно жили». Четвертый, по упованию Лызлова, в скором времени должен был окончиться аналогично. И с ним, следовало надеяться, шла к концу сама «скифская история». Историку было необходимо как можно нагляднее провести отождествление истории турок и орд, основная часть которых уже прекратила свое «скифское» существование, превратившись в мирные народы и мирных подданных Российской державы.

В труде Лызлова были рассмотрены древнейшие сведения о борьбе греков, персов и римлян с кочевниками от Черного до Аральского морей, об обороне Руси от хазар, печенегов и половцев, о гуннах, готах, гепидах, о прародителях славян и прочих народов, об образовании Венгерского и Болгарского государств. Особое место в книге занимает история Монгольской империи, а также взаимоотношений Руси, великого княжества Литовского, Польши, Германии, Молдавии, Валахии и Рима с монголо-татарскими ордами. В духе ученой историографии своего времени Лызлов стремился решить проблемы этногенеза разных народов, тщательно разбирал мнения различных ученых, старался понять, как и почему сложились условия для монголо-татарских завоеваний, образования Золотой Орды и ее распада. При анализе политической обстановки особое внимание уделено позициям Москвы, Литвы и Польши, выступлению на политическую арену Крыма и Турции. В орбиту этой проблемы включено было множество государств и народов Центральной и Южной Европы, Кавказа, Ближнего Востока, Средней Азии, Приуралья и Сибири, далее взгляд Лызлова простирался до Китая и Индии.