Читать книгу "На крыльях. Музыкальный приворот"

– Антон, достань из холодильника молоко.

Кирилл ушел спать, почувствовав себя совсем плохо, к тому же ему прописали постельный режим, и Антон с матерью остались вдвоем. Они сидели за одним столом – не напротив друг друга, а рядом и ели – Алла приготовила совсем простые блюда, которые не должна была готовить бизнес-леди: поджарила котлеты, сделала картофельное пюре, заварила травяной чай со смородиной.

Антон не так часто ел домашнюю еду, а домашнюю еду, которую приготовила для него мать, не ел уже несколько лет. Он совсем забыл, как она хорошо готовит. И Антону вдруг показалось – он снова ребенок, и снова сидит на старой кухне и обедает вместе с родителями и братом. В какой-то момент он даже перестал жевать, не понимая, почему его так накрыло ощущением прошлого.

– Нравится? – спросила Алла.

– Нравится, – эхом отозвался Антон.

– Я давно никому не готовила. Да и себе готовлю редко, – призналась она. Если хочешь – возьми с собой. Ты у отца живешь? Его тогда не корми.

– Не буду, – усмехнулся Антон.

Когда они пили чай – тоже словно из детства, мать вдруг взяла его за руку. Провела ладонью по кончикам его пальцев с загрубевшей от игры на гитаре кожей.

– Ты все-таки стал развлекать других, – сказала она, но как-то без злобы.

– Стал, – согласился Антон.

– Нравится? – поинтересовалась Алла.

– Нравится. – Он напрягся, думая, что мать снова начнет нести ерунду про музыку и музыкантов, но она сдержалась.

– Надеюсь, ты не употребляешь наркотики и не пьешь, дорогой мой, – усмехнулась она.

– Нет, – спокойно ответил Антон.

– Судя по вашим клипам и текстам песен, можно сказать иначе, – покачала головой Алла.

– Ты смотрела? – удивленно спросил он.

– Смотрела. Слушала. На концерты, прости, не ходила.

– И тебе не понравилось, – констатировал Антон. И сам понял – что с сожалением.

– Не понравилось, – согласилась Алла. – Что мне может понравиться в твоей музыке, мальчик? Но ты же сказал, что нравится тебе. Играй. Пой. Живи.

В ее глазах вновь что-то мелькнуло, но женщина сдержалась и сделала большой глоток обжигающего чая.

– Я думал, тебе будет все равно, – вдруг сказал Антон. И Алла поняла, что он говорит про свою смерть.

– Ты – бессовестный, наглый, эгоистичный мальчишка, – медленно произнесла она, глядя на него поверх кружки. – Ты привык делать то, что ты хочешь. Ты не ставил меня ни во что. Но ты – моя кровь.

Возможно, Алла хотела добавить что-то еще, но не стала этого делать.

– Прости.

Антон и сам не знал, почему у него с губ сорвалось это слово, легкое, как прозрачная птица, почти невесомое – легче солнечного луча, скользящего по потолку.

– И ты. Прости.

Они вновь замолчали.

– Скажи, что нужно купить, – нарушил тишину Антон. – Привезу тебе. И лекарства.

– Я не беспомощная, – рассмеялась Алла. – Всего-то подвернула ногу. У меня есть домработница и водитель. Если нужно будет что-то – попрошу…

– Я хочу сам, – перебил ее Антон.

Он и правда получил от нее целый список и, пока брат спал, сходил в супермаркет неподалеку, не забыв заглянуть в аптеку. Врнулся он с полными сумками, весьма удивив Кирилла.

– Маменькин сыночек? – ехидно спросил он, почему-то пребывая в отличном настроении.

– Пошел ты, – отвечал ему Антон.

Еще пару часов он просидел у матери и лишь к вечеру засобирался домой.

– Мне пора, – сказал Антон, глядя на время в телефоне, – меня Катя ждет.

Алла кивнула и, когда он уже открывал дверь, сказала:

– Приходи еще.

– Приду, – ответил Антон внезапно горячо. – Когда приеду после фестиваля.

И вдруг добавил:

– Я все-таки стал знаменитым.

Алла лишь улыбнулась.

«Я скоро вернусь».

«Буду ждать, милый».

* * *

Антон, как и обещал, приехал вечером, невыспавшийся, уставший, но очень спокойный. Я спросила его, все ли нормально с матерью и братом, и он только кивнул. Я поняла, что все хорошо.

Мы долго сидели у нас дома, слушая очередную лекцию Томаса, не так давно вернувшегося из Италии, где при участии господина Бартолини проходили его выставки. Бартолини отчего-то испытывал к творчеству папы странную любовь и, кажется, даже считал Томаса другом, поэтому презентовал ему довольно эксцентричный подарок – бриллианты. Зачем, для чего, почему именно их – я понятия не имела, скорее всего, подарок заключал в себе некий метафорический смысл, но у меня сложилось представление, что итальянец – просто чокнутый миллионер, которому некуда девать деньги.

Как папа провез их через границу и почему его еще не ограбили, я не понимала, со священным трепетом глядя на пластиковый пакетик из супермаркета, в котором Томас умудрился хранить футляры с сокровищами, явно относясь к ним с пренебрежением, как и ко всему материальному.

Бриллианты, у каждого из которых имелся сертификат, Томас решил торжественно раздарить всем членам семьи, и Леша едва не заплакал от горя.

– Ты вот как был дурак-дураком, брат мой Тимка, дураком и останешься! – кричал он на весь дом. – Мы могли бы продать цацки, свое дело открыть и горя не знать!

– Я и так горя не знаю, – отозвался отец.

– И счастья, видимо, тоже, – буркнул Алексей, жадно глядя на камни. Ему, да и мне тоже, страшно было подумать, сколько они стоят.

– Счастье не в деньгах, счастье – в голове, – постучал себя по виску Томас.

– Лучше покрути, – хмыкнул дядя. – Правильнее будет.

Томас, не обращая больше внимания на младшего брата, рассадил нас и торжественно начал процедуру дарения подарков. А нам лишь оставалось потрясенно наблюдать за ним.

Алексея он облагодетельствовал первым, и тот чуть ли не в пляс пустился, потому как самый большой и чистый камень достался ему.

– Боже, я дожил до того дня, когда мой старший брат-придурок стал большим человеком, – проговорил он, за что получил подзатыльник.

Мне, Нелли и порядком удивленной Кире достался нежно-розовый аккуратный камешек, искрящийся под электрическим светом. Эду – чуть больше, но с желтоватым оттенком.

Антон тоже не остался без подарка – он получил от Томаса небольшой голубой, круглой огранки, камень. Тропинин отказывался, конечно, но Томас заявил, что, если его второй сынок не возьмет подарок, он очень обидится и перестанет с ним разговаривать. Уже потом, из уважения к моему отцу, Антон стал носить камень в виде кулона на серебряной цепочке, и мне вдруг подумалось, что это достойная компенсация за выброшенный мною подарок с топазом, сделанный когда-то Алиной.

Она была для него топазом.

А я – бриллиантом.

Настоящим бриллиантищем!

– Вы – мои сокровища, – заявил отец спустя час едва ли не со слезами на глазах. – Мой друг господин Бартолини сказал мне, что я могу делать с камнями все, что захочу. А я хочу обменять их на ваши чувства.

– Купить пытаешься? – попытался пошутить Леша, до сих пор потрясенный. – Господин Бартолини случайно не был пьян, когда тебе такой подарок делал?

– Алексей! Что за мысли! – попытался воззвать его к совести папа. Мы с Нелли захихикали.

– Вдруг он опомнится и потребует назад?!

– Я не отдам! – возопила Нелька, хватаясь за камень.

Томас их обоих просто проигнорировал и продолжил торжественно вещать о том, как мы ему дороги. А в конце, словно подводя итог, объявил:

– В общем, я вам – подарки, а взамен все вы будете позировать мне для моего нового проекта – портретного. Между прочим, гиперфутуристического андеграунда.

– Что, прости? – приложил руку к уху дядя. – Для чего нужно позировать?

– Для искусства, олух, – отвечал Томас.

И по кухне, где мы собрались, пронеслись вздохи. Быть запечатленным на папиной картине никому не хотелось, кроме, наверное, Антона, готового рисковать и экспериментировать.

– Я больше не хочу, – жалобно посмотрел на брата Леша, который уже однажды пал жертвой экспериментов Томаса. – Мне того раза хватило.

Но кто его слушал?..

В результате на наброске Леша напоминал кальмара с отрубленными щупальцами и собственной галактикой вместо головы. В галактике плавали извивающиеся глисты. А в правом углу портрета, кажется, виднелись выбравшиеся обратно наружу кусочки непереваренной пищи.

– Это что? – возопил дядя, глядя на портрет.

– Это твоя сущность, – заявил папа и обиженно уставился на всех нас – мы смеялись. Даже Эду было смешно.

– Ты все сублимируешь, сублимируешь, насублимироваться не можешь, – сказал Леша, с огромным скепсисом глядя на свой гиперфутуристический портрет. И вынес суровый вердикт:

– Женщину тебе надо.

В гостиной вновь раздался смех, и папа надулся. Заявил, что его единственная женщина – это муза.

– Кстати, – вдруг вспомнила я об Оксане. – А хозяйка «Старого парка» – твоя поклонница, – пришлось мне несколько покривить душой. – И пишет картины. Она была бы рада с тобой встретиться. Не хочешь зайти к нам как-нибудь на кофе?

– Хозяйка кафе – это хорошо, – тотчас вклинился Леша. – Перспективно. Сколько ей лет? Замужем? Дети есть?

– Меня не интересуют женщины, – заявил папа. – Моя женщина – это муза.

– Оксана красивая, – сказала я. – И разбирается в искусстве.

А это была уже совершеннейшая правда.

Томас долго отнекивался, однако тот факт, что Оксана – его поклонница, папу сильно заинтересовал. И в конце концов он дал себя уговорить и через недели полторы все же приехал в «Старый парк». Одет при этом был крайне демократично, если можно так сказать: возвращался папа из мастерской: заляпанный красками жилет, изрядно помятая футболка и драные джинсы, на которые он перед уходом пролил ацетон, а потому пах соответствующе. Да и растрепанные темные волосы, которые он собрал в хвост, особой элегантности его образу не придавали.

Первое, что папа увидел, оказавшись в кафе, – картины Оксаны. Не замечая меня, сидевшую за одним из столиков, он поплыл прямо к ним – искусство Томаса так и манило.

Не замечая ничего и никого вокруг, Томас подошел к стене, сцепив руки за спиной, и стал рассматривать работы хозяйки кафе. Лицо его при этом было каменным, словно читал он матерные надписи на заборе и пытался провести лингвистическую экспертизу. То, что на него с удивлением смотрят посетители кафе, папа не замечал.

Когда он, протиснувшись между стеной и стулом с какой-то дородной дамой в возрасте, подошел к следующим картинам, то искренне стал недоумевать, почему эта самая дама стала орать на все кафе:

– Что за местечко?! Почему в ваше заведение приходят такие маргинальные типы?! – возмущалась она, глядя на папу. – Эй, господин лохматый! Это вам не богадельня! – зачем-то сообщила дама Томасу.

– Это вы мне? – с искренним удивлением обернулся он.

– Вам! Выйдите отсюда!

– Правильно! Что за обслуживание? – раздалось со всех сторон. – Почему бомжей пускают?

– Покиньте, пожалуйста, наше заведение, – тотчас нарисовалась одна из девочек-официанток, услышав шум и гам. Я, поняв, что случилось непоправимое, заспешила к ним.

– Почему? – искренне недоумевал Томас.

– Потому что, – стушевалась моя коллега.

– Алкоголик! – наградила папу новым званием дама, и ее со всех сторон поддержали.

– Что-о-о? – протянул он, явно начиная сердиться. – Милочка, вы в своем уме или уже благополучно выжили? – осведомился он у кричащей дамы. – Или вы запах ацетона от спирта отличить не можете?!

– Что происходит? – появилась в зале и Оксана, в отличие от папы одетая в строгое малахитового цвета платье, выгодно подчеркивающее фигуру. Томаса она тотчас узнала и потеряла дар речи.

– Да вот пускает ваш персонал в заведение кого ни попадя. Шмыгает по всему залу. Наверное, на бутылку своровать денег хочет! – пожаловалась ей дородная дама, поняв по бейджику на груди Оксаны, что она тут – самая главная.

– Знаете что, – явно обиделся папа. – Я сюда – ни ногой. Дурдом. Вот и пытайся нести искусство в народ, – сказал он с горькой усмешкой. – Всюду – быдло.

– Вот бомжи обалдели. Небось бывшая интеллигенция, – сказал какой-то мужчина, сидящий за столиком рядом.

– Это не бомж! – громко сказала я. – Это мой отец. Он художник. Извинитесь, пожалуйста.

– Катрина, – рассерженно произнес Томас. – Мне не нужны никакие извинения. Немедленно пойдем отсюда.

– Боже, Томас, прошу извинить, – проговорила опешившая Оксана, которая явно не думала, что встреча произойдет именно так.

– И картины здесь бездарные, – не слышал ее разгневанный папа. – Техника есть, а умение выразить себя потерялось в глухом лесу подсознания. Отвратительно. Уходим, дочь.

– Папа! – почти в отчаянии выкрикнула я, видя, как бледнеет хозяйка кафе. – И вообще, это – Оксана.

Томас осекся и пытливо посмотрел на женщину, явно оценивая по известным ему одному параметрам.

– Прошу извинить, – пришла в себя Оксана. – Пожалуйста, пойдемте на второй этаж – там вас ждет особый столик для наших самых любимых гостей.

– Пойдем, – попросила папу и я, беря под руку и чувствуя себя вдвойне неловко – и из-за ситуации, и из-за его слов.

Томаса уговорили подняться на летнюю террасу, которая недавно, по случаю хорошей погоды, была открыта для гостей, и посадили за один из столиков, на котором уже стояла бутылка лучшего вина, какое только имелось в кафе.

– Простите великодушно, дорогая моя, – говорил Томас, быстро остыв и поняв, что резко отозвался о работах своей поклонницы при ней же самой. – Не смог сдержать эмоции.

– Ничего, все в порядке. Вы простите за столь неожиданный прием, – отвечала Оксана, которая явно не думала, что услышит от моего отца такие слова.

– Папе понравились твои картины, – смущенно говорила я. – Просто он бывает резковат.

– Почему же, – тронула легкая улыбка губы Оксаны. – Я всегда открыта для конструктивной критики. Мне было бы интересно поговорить об этом с действительно знающим человеком.

Томас приосанился. Чувствовать себя действительно знающим человеком ему нравилось.

– Понимаете, дорогая, у вас есть потенциал, умение слышать суть вещей и частично передавать ее с помощью холста, – вещал он, держа в руке бокал с белым вином. – Но вы совершенно не знаете, как использовать ваш потенциал.

– И как же? – слушала его хозяйка кафе, подперев кулаками подбородок.

– Я могу с вами поработать.

На этом я ушла, решив оставить их наедине. А они даже и не заметили.

* * *

Медовый месяц Ниночки и Келлы на Филиппинах был коротким – всего несколько дней. Зато провели они его с пользой и весьма горячо: все время ссорились – из-за любой мелочи. Кто первым пойдет в душ, кто допьет сок, кто выбросит коробку из-под пиццы – все, что угодно, могло стать поводом для стычки. Келла и Нина бурно возмущались, сердились, кричали – почти строго по очереди. А потом столь же бурно мирились, неистово целуясь и пытаясь положить друг друга на лопатки.

И казалось, что обоим это безумно нравится. Этакое семейное развлечение.

– Ты меня любишь, холоп? – высокомерно спросила Нина, которая лежала, укрытая легкой простыней – хоть за окном и стояла удушающая жара, в номере было прохладно из-за кондиционера. Девушка болтала в воздухе ногами и листала новости в Интернете.

Лежащий рядом Келла, не отрываясь от просмотра нового видеоклипа его приятелей – панк-группы «Санаторий», легкомысленно сказал:

– Неа.

И тотчас получил ногой по спине.

– Да люблю я тебя, люблю, – отодвинулся он подальше, не отрывая глаз от планшета.

– Тогда принеси мне холодной воды, – велела Нинка. – Сейчас же.

– Рабом быть не нанимался.

– Ну пожалуйста, – заныла девушка. – Я хочу пить.

– Хоти, сколько влезет.

– Я з-з-запомню, – пообещала Нинка.

– Ага, – вновь должным образом не отреагировал парень. Видео парней ему нравилось.

Отомстила она ему поздним вечером, когда они вернулись с пляжа. Келла сидел перед телевизором, умудрившись отыскать какой-то российский спортивный телеканал, по которому показывали важный футбольный матч.

– Эй, малышка, – велел он, следя за тем, как один из спортсменов передает другому мяч точным пасом. – Принеси мне чипсов.

– Да, милый, сейчас, – промурлыкала Ниночка и встала с дивана, на котором сидела и делала маску для лица. – Тебе каких, с беконом или с сыром?

– С сыром, – не понял издевки в ее голосе Келла, которого полностью поглотил футбол. Слишком сильно он болел за одну из команд.

– Да! Да! Давай! – азартно кричал он, следя за футболистом. – Куда ты мяч передаешь, идиот! Черт, штанга! Вот же!..

Ниночка встала, коварно ухмыльнулась и принесла чипы. Сама даже раскрыла пакет, а потом, неслышно подойдя сзади, вывалила чипсы Келле прямо на голову.

– Вкусно? – спросила она, прежде чем он понял, что произошло, и вскочил, стряхивая чипсы с головы и плеч.

– Совсем с ума сошла?! – заорал парень.

– Хотела тебя угостить, лапуль, – засюсюкала Нина. – Давай теперь ты откроешь рот, а я тебе туда начну закидывать чипсы с дивана. Как собачке вкусняшку.

Тут, как назло, команде, за которую болел Келла, забили гол. И он разозлился еще больше. Теперь была ничья.

Следующие полчаса были для него адом – ситуация на экране накалялась, команды вели за мяч нешуточную борьбу, а Журавль не отставала, требуя внимания. Она то крутилась рядом, одетая столь соблазнительно, что если бы не футбол, Келла бы на нее набросился, то обнимала его, то целовала и лезла на ручки. В конце концов, в перерыве, парень не выдержал – он хитростью заманил ее в ванную комнату и закрыл там. В отместку этой же ночью вдоволь наоравшаяся Нина, сделавшая вид, что простила мужа, проделала еще более забавную, по ее мнению, штуку.

Она увела его – довольного из-за того, что его футбольная команда выиграла, в спальню, и сказала, что хочет с ним поиграть. Глупый парень купился. В результате Нина, нежно его целуя, попросила закрыть глаза, а после ловко пристегнула наручниками к кровати. Наручники эти, между прочим, принадлежали Келле – их ему подарил Рэн, явно с намеком, что только с ними синеволосому удастся укротить свою Демоницу. Тот смеха ради взял наручники с собой – мало ли, вдруг пригодятся. Пригодились.

– Расстегни, – сквозь зубы проговорил Келла, слишком поздно понявший, что его надули.

– Посиди и подумай над поведением, – сказала Нина, ухмыляясь. – А я – танцевать.

– Уйдешь – можешь не приходить, – пообещал взбешенный парень.

– А я у тебя спрашивать не буду, Рыло.

– Лучше бы спрашивала. Не боишься потерять бабки? Я ведь могу и бросить тебя, – пригрозил Келла. Делать ему этого точно не стоило, потому что Нина вдруг закусила удила. И она, выхватив из шкафа короткое платье, ушла, не обращая внимания на крики мужа.

Девушка, гордо задрав голову, направилась в клуб, находящийся через дорогу от их отеля, расположенного на первой береговой линии. Там как раз проходила тематическая вечеринка, и были приглашены лучшие местные диджеи. Жизнь в ночном заведении кипела и искрилась, громко играл хаус, танцевали, веселились и пили коктейли люди, и воздух вокруг был наполнен драйвом, который так хотела заполучить и злая Нинка, сразу же направившаяся на танцпол. Иностранцев здесь было очень много, и вскоре она уже познакомилась с каким-то приятным на вид австралийцем. Он даже угостил ее коктейлем, когда она, порядком измотанная, подошла к барной стойке. Они разговорились, и Ниночка даже пофлиртовала, явно наслаждаясь восторженным взглядом австралийца. Они вышли на улицу, решив посидеть на террасе с видом на океан, что располагалась около клуба, дабы отдыхающие могли прийти в себя от танцев и алкоголя на свежем воздухе. Вообще, температура ночью здесь не слишком-то отличалась от дневной, однако дело спасал морской бриз, который действительно охлаждал разгоряченную кожу.

Но лучше бы Нинка этого не делала. Едва они с австралийцем сели за один из столиков, от которого открывался роскошный вид на океан, как в поле их зрения появился злой-презлой Келла. Освободиться ему удалось далеко не сразу. Он провел на кровати, пристегнутый к ее спинке наручниками, часа два, если не больше, и был дико зол. Хорошо, что смог дотянуться до косметички своей благоверной, в которой нашел шпильку. А освобождение от оков уже было делом техники. Вырвавшись на свободу, Келла в шортах и майке выбежал из отеля, горя ярым желанием отыскать Ниночку и наказать ее за проступок. Он тотчас сунулся в клуб, однако там был фейсконтроль – его просто-напросто не пустили из-за одежды, и парень занял выжидательную позицию, решив, что рано или поздно Демоница выйдет и тогда получит свое. То, что она вышла из клуба вместе с каким-то белозубым типом, которому улыбалась, взбесило ревнивого Келлу еще больше. Он, не контролируя себя, бросился к парочке, намереваясь набить морду ухажеру Нины, а ее саму – проучить.

Однако Нина, видя, как на нее надвигается крайне рассерженный Келла, медлить не стала. Резко подорвавшись с места и крикнув австралийцу слова прощания, девушка ломанулась вперед. Если честно, Журавль и не думала, что муженек освободился – надеялась, что заснет. А она сама расстегнет наручники с видом победительницы.

Келла бросился следом за Ниной, которая устремилась к пляжу, сейчас, глубокой ночью, безлюдному. Океанские волны плавно накатывали на песок, тихо шелестя. Над водой висела большая луна и заливала серебряным светом воду.

– Стой! – кричал он. – Королева, стоять!

– Пошел ты! – отвечала она, продолжая активно работать руками и ногами.

Они бежали по длинной пустынной полосе пляжа, оставляя на белом теплом песке следы. Правда, преимущество было на стороне Келлы – он был обут в шлепанцы, а Нина – в туфли. Естественно, расстояние между ними сокращалось стремительно. Правда, Келла решил поиграть – погонять «добычу», и замедлил бег, позволяя Ниночке направляться все дальше и дальше от клуба и скопления людей.

Он нагнал ее неожиданно, сделав резкий рывок вперед. И мертвой хваткой вцепился в плечи.

– Попалась, – сообщил он с усмешкой, глядя на жену. Парень был зол, крайне зол, однако и сейчас Нина по непонятной причине привлекала его.

Просто любовь и ненависть в одном флаконе.

– Отпусти, – злобно потребовала девушка, тяжело дыша после бега. Келле нравилось смотреть, как часто вздымается ее грудь. И ямочка между выпирающими ключицами приковывала взгляд.

– Ты знаешь, что я с тобой сделаю? – сказал он зловеще.

Нина дерзко на него смотрела, и тогда он, ни слова больше не говоря, поцеловал ее – грубовато и требовательно, положив широкую ладонь на затылок. Она должна расплатиться с ним – прямо здесь и сейчас, под размеренный естественный ритм морского прибоя. Вокруг на пляже никого не было – только звезды над головой – огромные, любопытные. Вся жизнь сейчас сосредоточилась вдалеке, у ярких огней отеля и клуба.

– Отстань, козел, – с трудом вырвалась Нинка, но Келла успел вновь схватить ее за руку и притянуть к себе, срывая с ее волос заколку и зарываясь в них носом, целуя шею.

– Я же сказал, – прошептал он. – За свой поступок ты расплатишься, Королева. Кто с тобой был? – его дыхание обжигало ее кожу, но Нина пыталась держаться.

– Мой друг, – заявила она, подавляя желание запустить пальцы в его волосы и выгнуть шею, которой касались сейчас его губы.

– Я твой единственный друг, – сказал Келла, чуть прикусывая кожу и прекрасно понимая, что девушке это нравится, хоть она и пытается не подавать виду. Он отлично выучил то, что ей нравилось и что – нет. И знал, что делать.

Келла вновь поцеловал ее – уже более чувственно, гладя по спине и чуть стягивая в кулаке длинные волосы. И целовал так, словно хотел выпить ее дыхание, разрешая ей царапать его за спину под футболкой, а потом и вовсе стянуть ее.

Он опустил Нину на бархатный песок, прекрасно понимая, что она сдается, и стараясь подарить ей как можно больше приятных ощущений.

А когда девушка сама потянулась к нему, забыв обо всем на свете, готовая ко всему, что он захочет, Келла, собрав воедино всю свою волю, отстранился и сказал насмешливо:

– Прости, дорогая, я так не могу. Вдруг кто увидит? – кивнул он на огни вдалеке. – Я стесняшка.

Нинка только зубами скрипнула, поняв, что ее обломали. Она вскочила на ноги, отряхнулась от песка, сняла туфли и пошла вдоль кромки накатывающей океанской воды, задрав подбородок. Келла зашагал следом, смеясь. Произошедшее снова вернуло ему отличное настроение.

– Эй, Королева, ты сердишься? – весело говорил он.

– Нет, милая стесняшка. Я планирую, как убить тупого муженька. В договоре, кажется, нет пункта, в котором обсуждается его смерть, – рявкнула, не поворачиваясь, Журавль. Она была зла, что поддалась на такую подлую уловку.

– Ого! Не повезло парню, – фальшиво посочувствовал он и, набрав в ладони теплой воды, вылил ее на обнаженную спину Ниночки.

– С ума сошел?! – заорала она, мигом остановившись. Туфли полетели на песок. Душа Нинки жаждала мести.

Эти двое долго еще носились по пляжу, обрызгивая друг друга, стоя по колено в воде. Кричали, смеялись, снова начинали целоваться – совершенно внезапно для самих себя. А потом вновь оказались на песке – Келла сидел, а Нина стояла рядом, держа в руках туфли. Оба они наслаждались шумом океана, который днем казался лазурным и прозрачным, а ночью – почти черным.

– Тебе нравится тут, Рылий? – спросила Нинка, глядя вдаль.

– Мне нравишься ты, – зачем-то сказал он, стряхивая с ее щиколотки налипший песок. А потом вдруг не удержался и зачем-то поцеловал Нину – чуть выше колена. Зачем – и сам не понял. Она провела рукой по его волосам и разрешила ему усадить себя к нему на колени.

– Больше не делай так, хорошо? – попросил Келла, обнимая девушку и крепко прижимая спиной к своей груди. – Хорошо?

– Хорошо, – согласилась Нина, завороженная и океаном, и голосом парня, и его сильными руками.

Келла коснулся столь манящей его ямки между ключицами. Ему показалось, что он почувствовал Ниночкин пульс.

– Ты знаешь, что в старину считали, будто здесь живет душа? – проговорил он ей на ухо, поглаживая обнаженную кожу. И как бы невзначай оголил загорелые плечи с тонкой светлой полоской от купальника.

– Хочешь отыскать мою душу? – хмыкнула она, тая от прикосновений. – И забрать себе? А потом продать?

– Хочу поближе с ней познакомиться, – отозвался шепотом Келла и развернул Ниночку к себе лицом, а после поцеловал в эту самую завораживающую ямочку, точно зная, что девушке это нравится.

Он опустил ее спиной на теплый мягкий песок, зная, что она не будет возражать. И вновь целовал колени, которые отчего-то вдруг так сильно стали его привлекать. И заводил руки за голову. И хрипло говорил ей на ухо, что она – его.

Звезды над ними шептались. Бриз щекотал обнаженную кожу. Кончики пальцев ног ласкала вода, она же коварно подбиралась к лежащей рядом одежде. А они ничего не замечали, занятые только друг другом.

«Я тебя люблю», – хотел сказать Ефим, не прерывая поцелуй в губы, зная, что Нине уже не хватает дыхания и сквозь ее пальцы бежит песок, который она хватает, боясь закричать. А когда он все же услышал сорвавшееся с ее губ свое имя, потерял всякий контроль над собой, своими движениями и словами.

…Возможно, Келлу услышал океан – волны, бьющиеся о берег, стали сильнее, неистовее – наутро начался шторм…

Келла ужасно хотел спать, а Нинка лежала рядом и громко и фальшиво пела песни, не давая ему уснуть.

– Прекрати, – говорил ей Келла. Нинка кивала и снова начинала петь – еще громче. А изредка заглядывала ему в лицо и дула в ухо.

– Журавль, угомонись, а? – сонно просил ее Келла.

Она не успокаивалась до тех пор, пока не получила поцелуй, и сладко уснула под грохот волн за окном, уютно устроившись у Келлы под боком.

С Филиппин домой они возвращались неохотно – покидать райское местечко с голубым небом, прозрачной синей водой и роскошными пляжами не хотелось ни ему, ни ей. Однако оба они старались не показывать виду: шутили, подкалывали друг друга, смеялись. На борту самолета умудрились поссориться, помириться, заснуть, снова поссориться и молчать до конца полета, а потом вдруг начать внезапно, словно ничего и не было, разговаривать.

В родной город они прилетели днем. И Келла знал, что уже завтра ему придется вновь возвращаться сюда – чтобы улететь, но уже вместе с Кеем.

Погода обоим после солнца и зноя Филиппин показалась отвратительной. А еще больше настроение испортил неожиданный звонок Матвея, когда парочка уже ехала домой в машине Журавля, которую та специально оставила на платной стоянке аэропорта.

– Хорошо отдохнула? – спросил он Нину, и та тут же поморщилась, словно съела лимон. О Помойке она уже и думать забыла. А он опять вылез, как клоп из старого дивана.

– Более чем. Что нужно? – резко спросила она, держа руль.

– Ты все еще не передумала? – поинтересовался молодой человек. – Я знаю, что ты – умная девочка. И прекрасно понимаешь, что этот урод, – явно имел он в виду Келлу, – ничего тебе не даст. Кроме наследства, разумеется. Это я уже знаю от дяди. И приятно удивлен тем, Нина, как ты умеешь решать дела. Не промах.

– Я-то, может, и не промах, – хмыкнула девушка, – а вот ты мажешь мимо. Не тревожь меня больше. Если не хочешь проблем.

– Кто это? – спросил Келла и, поняв, поменялся в лице. Парень выхватил из рук Ниночки телефон и в выражениях скупых, но крайне доходчивых, треть из которых была нецензурная, объяснил Матвею, что с ним будет, если он не прекратит звонить его жене.

– Давай встретимся, – вдруг предложил Матвей. – Поговорим по-мужски.

– О чем мне с тобой разговаривать, дятел?

– Боишься? – поинтересовался Матвей. – Правильно.

– Я? – хохотнул Келла. – Нет. А тебе бояться советую.

На этом разговор прервался – Ниночка вырубила телефон.

– Нечего говорить с грязью, – заявила она зло.

– Потому что можно запачкаться? – спросил Келла с улыбкой.

– Потому что в добром здравии с грязью никто не разговаривает. От нее молча избавляются, – отвечала Нина.

– А ты бываешь умна, Королева, – по-хозяйски положил ей ладонь на колено парень. Ему не особо нравилось, что за рулем жена, однако поделать парень ничего не мог, решив для себя, что иногда будет давать ей возможность побыть главной в их паре. По крайней мере, это ему втолковывал хитрый Рэн.

– Я всегда умная, Рылий, – хвастливо заявила девушка. – Приедем и сделаешь мне массаж. У меня спина затекла в самолете.

То, как Келла делает массаж, ей ужасно нравилось. Как будто он был настоящим массажистом.

– И не только массаж, – пообещал Келла многозначительно. Перелет был долгий и утомительный, и наедине они не оставались уже много часов.

Однако их планы рухнули – дома у Журавлей их с большим нетерпением ждали родственники. Родители Келлы все еще не уехали обратно и очень хотели пообщаться с сыном. В результате после бурных посиделок, в ходе которых Виктор Андреевич дважды успел поругаться с Александром Михайловичем, Келла уехал домой вместе с родителями – наутро у них был поезд.

– Дорогой, почему ты не можешь ужиться с Виктором? – спрашивала уже в такси Марина Сергеевна, которой, как и Софье Павловне, было ужасно стыдно за поведение супруга. – Мне очень неловко перед нашими родственниками!