Читать книгу "На крыльях. Музыкальный приворот"

– Посиди с ним, – сказал Антон мне, тотчас вскочив на ноги, – пока я не вернусь.

– Куда ты? – вцепилась я в него, подумав, что Тропинин отправился к Кезону. И была права.

– Я должен с ним поговорить, – нахмурившись, сказал он. – Обещаю, просто с ним поговорю. Просто разговор.

И Антон стремительно удалился.

– Что случилось? – удивленно спросил Филипп, садясь рядом и протягивая мне молочный коктейль, который заботливо взял с собой.

– Глупость одна… Лучше расскажи, что случилось с Келлой и Матвеем? – перевела я разговор. – Все в порядке?

– Если у Келлы – то да, – отозвался задумчиво Фил. – А у второго разбито лицо. Не страшно. Но крови много было.

– Что они не поделили?! – посмотрела я на парня.

– Думаю, Демоницу, – отвечал он.

Как оказалось, Келла ударил Матвея не просто так, а за дело.

Филипп поведал мне странную историю.

Жених совершенно случайно заглянул в зону с кэнди-баром. Его туда отправила Ниночка, дав задание принести ей сладости – какие-то мудреные миндальные пирожные. Не знаю, что она пообещала Келле, но тот поручение своей Королевы решил выполнить. Однако едва он оказался в кэнди-баре, который был отгорожен перегородкой от основного зала, как весьма удивился. В кэнди-баре никого не было, кроме Матвея. И свиной головы на столике со сладостями, разумеется. Как рассказывал потом Келла, Матвей держал в руках записку и задумчиво смотрел на голову, как будто размышляя, куда эту самую записку запихать – в пасть или положить между ушами. Обалдевший Келла подскочил к ухажеру его законной дважды жены, вырвал эту самую записку, прочитал: «Подарок невесте-свинье» и, мгновенно разозлившись на Матвея за такой замечательный презент, бросился на него. Разбил ему лицо, повалил вместе с перегородкой, ну а остальное мы видели.

Парней разняли и развели по разным углам. Матвей уехал, а на Келлу набросились собственный отец и дядя Витя, которые орали наперебой. По их мнению, Ефим был неуравновешенным мужланом, который умудрился испортить даже собственную свадьбу. Правда, узнав про то, что свиная голова – подарок Матвея, оба успокоились. Зато побледнел Нинкин крестный, не ожидавший от племянничка таких фортелей.

– Это Матвей решил подложить Ниночке такой подарок? – прижала я пальцы к губам. – Ужас! Отвратительно!

– Приятного мало, да, Катенька. Зато какую песню можно написать, – сказал Филипп, у которого, как и у Антона, явно была уже профессиональная деформация: на многие вещи он смотрел под творческим углом.

– Матвей псих!

– Все мы немного не в себе, – пожал плечами гитарист НК.

– А как там Нина? – забеспокоилась я. Если бы подобное произошло на моем празднике, я бы, наверное, очень расстроилась.

– Демоница есть Демоница, – мечтательно отвечал Филипп. – Велела запечь голову. Наверное, вскоре ее преподнесут гостям.

Ну Нинка дает!

– Боже. Она тоже не в себе! – воскликнула я пораженно.

– Они с Келлой друг друга стоят, – с улыбкой подтвердил музыкант.

* * *

Кирилл словно знал, что Кей вернется к нему – для разговора. А потому никуда не ушел. Он так и сидел в той самой лаундж-зоне, только уже не на лавочке, а на подвесных качелях. И неспешно раскачивался, отталкиваясь ногами от пола.

Приход Антон заставил его улыбнуться.

Честно говоря, Кезон пожалел уже, что так опрометчиво сказал Кате о своих чувствах, хотя был искренен. Она действительно понравилась ему. То ли потому, что была особенной, то ли потому, что принадлежала Антону Тропинину – кто знает?

Важно было то, что его к ней тянуло. И когда Катя оказалась в его руках, он с трудом сдерживался от того, чтобы не сделать чего-то непозволительное.

Рядом с ней, такой беззащитной и очаровательной, хотелось быть романтичным. Дарить нежность. Проявлять заботу.

Кирилл говорил Кате правду – это чувство было фантастическим, по крайней мере, для него. Он давно не чувствовал такой привязанности к женщинам. Не испытывал желания защищать и радовать.

Антон встал напротив, сложив руки на груди и пристально глядя на раскачивающегося Кирилла. А тот выглядел мальчишкой со взрослыми глазами, которые больше не прятались за очками в роговой оправе.

– Подтолкни? – с усмешкой попросил Кирилл.

Антон словно не услышал его. И спросил негромко, с едва уловимой угрозой в голосе:

– Что тебе нужно от моей девушки?

– Ревнуешь? – рассмеялся коротко Кирилл.

Антон не ответил.

– Ревность – признак собственничества, – уколол его вроде бы невинными словами Кирилл.

Антон ненавидел ревность, но прекрасно осознавал, что ревнует, и это бесило его едва ли не больше, чем смазливая морда с темными патлами.

Ему не нравилось то, что Кезон общается с его Катей. И то, что она считает его другом, – тоже. А когда он узнал, что Лорд отправил ей подарок, взбесился так, что с трудом пришел в себя.

– Ответь на вопрос.

– Повтори, пожалуйста, я не расслышал, – скромно попросил Кезон, продолжая отталкиваться ногами и раскачиваясь сильнее.

– Что тебе надо от моей девушки? – с трудом сдерживался Тропинин.

– От какой такой твоей девушки? – поднял на него смеющиеся карие глаза Кирилл. Лицо его было совершенно спокойным, даже серьезным, а вот глаза искрились задорным весельем. Антона это бесило неимоверно, и сохранять хладнокровие – науку, которую он то успешно, то, напротив, с провалами, постигал до сих пор, становилось все труднее.

– Будто ты не понимаешь, о ком речь. Решил, что она – твоя? – с угрозой в голосе спросил Антон. И сам же себе ответил: – Ошибаешься. Моя.

– Твоя – моя… Так звучит, как будто бы ты занимаешься работорговлей. Ну или, по крайней мере, покупаешь товар, – отвечал Кирилл и сам рассмеялся своей шутке, скорчив уморительную мину. – Сколько стоит?

– Моя девушка? – глухо спросил Антон.

– Я вообще-то говорил о другом, но раз ты воспринял мой вопрос именно в этом контексте… Пусть будет так.

Щеки Антона заледенели, ладони, напротив, стали горячими, и кто-то шепнул ему в ухо, опаляя кожу дыханием: «Ударь».

– Ты, наверное, о Кате? Чудесная малышка, – словно прекрасно понимая, что происходит со светловолосым собеседником, говорил Кезон, глядя на него снизу вверх. – И как ты ее только нашел? Удивительно. Я влюбился.

Карие глаза с любопытством глянули на Антона. А тот едва сдерживал себя.

Ударь. Толчок крови по венам.

Ударь. Еще один толчок. Задержка дыхание.

Ударь. Вместе с кровью – волна гнева. Такая же алая, такая же горячая, такая же напористая.

– Знаешь, я тут подумал. Есть в ней что-то такое неуловимо тургеневское. Истинно тургеневское, я имею в виду, а не тот сопливый образ несовременной и поэтичной кисейной барышни, что сложился вокруг этого стереотипа. А-а-а, ты, наверное, не знаешь, что это значит, ты же спортсмен, – с уважением в голосе, которое больше походило на этакое специфическое глумление, произнес Кезон, медленно потирая ладони, на пальце одной из которых сиял искрящийся коричнево-оранжевый камень в оправе из черненого серебра. Взгляд Антона сфокусировался отчего-то именно на нем.

Ну же, будь сильным. Бей первым. Иди напролом. Отбери свое. Покажи себя.

И он едва сдержался, силой воли прогоняя все эти мысли из головы прочь и заглушая волну ярости.

– Просто нам, музыкантам, нужно многое понимать не только в самой музыке, но и в других областях искусства – литературе, театре… – продолжал Кезон. – Краткий ликбез, друг мой. Тургеневская девушка – тонко чувствующая, чистая, мечтательная, но вместе с тем сильная – такая, что ее силу замечают далеко не сразу. Настолько, что идет вперед, идет до конца, подпирая жалких тургеневских юношей. Обожаю этот редкий типаж, – с явным намеком подытожил он.

Антон одарил соперника долгим взглядом, словно запоминая его.

Волна растворилась во внутреннем океане. Дышать стало легче.

– Можешь говорить все, что угодно, болтун. Кстати, ты забыл упомянуть о том, что тургеневские барышни – истинно тургеневские, конечно же, – верны, а любовь их постоянна, ибо искренность бывает только вечной, или же ее не бывает вовсе, – отчеканил он. Уроки литературы Тропинин любил, да и помнил их весьма хорошо. Элитная школа, в которой он получал образование, недаром так называлась – преподаватели в ней были отменные, и знания, полученные парнем, обладающим неплохой памятью, сохранились надолго.

* * *

За одну парту с Арином они сели в классе восьмом или девятом. И сидели вместе до окончания школы, став лучшими друзьями. Они тогда вместе стали отращивать волосы – два идиота, – чтобы быть похожими на любимых дэт-металлистов. Слушали одну и ту же музыку. Ходили по концертам.

Учителя и администрация не предъявляли к ним никаких претензий – в элитной школе не смотрели на внешний вид: ходите, в чем хотите, делайте любые прически и красьтесь, как угодно – за деньги ваших родителей любые капризы. А вот сверстники, парни, стали обращать на это внимание. Естественно, негативное – по их мнению, Тропинин и Лесков хотели выделиться, и это следовало пресекать. На корню или даже раньше. Тропинин и Лесков, может быть, и хотели обратить на себя внимание внешним видом, но быть козлами отпущения не желали вовсе. А потому какое-то время они дрались. Отстаивали право быть самими собой в стычках, дрались плечом к плечу и с переменным успехом. Оба они были довольно сильными для своего возраста – Арин занимался тай-дзи-сюанем и знал от тренера некоторые приемчики, а Антон – плаванием, и очень серьезно, был КМС и подавал большие надежды. Да и выносливости у него было с избытком.

Драками друзья доказали свое право ходить так, как они хотят, и их, как-то отрешенных от мира моды, классных тачек и технических новинок, стали даже уважать, что безумно раздражало Кирилла – близнеца Антона, который все меньше и меньше тусовался с ними, предпочитая иные компании.

Тогда, на том уроке литературы, Кирилл сидел впереди вместе с Алиной, которую рассадили с Ольгой за постоянную болтовню. Шла лекция. Пожилой учитель в массивных очках и вечном серо-синем свитере неспешно, но крайне обстоятельно рассказывал ученикам о творчестве Тургенева. Рассказывал он так увлекательно, что даже Алина слушала, хотя гуманитарные науки терпеть не могла – они казались ей скучными и ненужными, в отличие от физики и математики, которые девушка, как бы странно это ни было, обожала.

– Рассмотрим образ так называемой «тургеневской барышни», – вещал литератор – его имя Антон напрочь забыл. – Кто мне скажет, что это за образ? Ведь наверняка вы раньше слышали это словосочетание!

Ученики стали выкрикивать с места.

– Дура плаксивая.

– Милая и изящная!

– Ну, такая, безвольная, но очень милая эмоциональная девушка… Тихоня…

– Культурная, воспитанная, скромная!

– Не приспособленная ни к чему, добренькая!

– Трепетная и ранимая… Как эмо, только в девятнадцатом веке, – мечтательно произнесла одна из девчонок, сидевшая позади Антона.

– Романтическая идиотка, – отчетливо ляпнул Кирилл. И Антон вспомнил, что мать так часто называла дочку своей знакомой, которая собралась поступать в театральное.

Литератор, слыша все это, просиял.

– Спасибо за ответы! Вы только что показали всем нам крайне ошибочный стереотип, сложившийся вокруг термина «тургеневская барышня»! – воскликнул он. – Но сейчас я попытаюсь донести до вас настоящую интерпретацию, то, что вкладывал в своих героинь сам Иван Сергеевич!

И преподаватель долго и с воодушевлением рассказывал об истинной тургеневской девушке, о ее благородстве, нравственности, справедливости и, конечно же, умении любить. А также о силе духа и стремлении идти до самого конца, во что бы то ни было.

Почему-то такой девушкой Антон считал Алину, в которую тайно был влюблен.

И в конце урока ему на стол прилетела записка от нее.

«Я похожа на тургеневскую барышню?» – спрашивали мелкие, но отчетливо, с силой выведенные буквы с завитушками. Лескова всегда писала черной гелиевой ручкой. Сообщение прислать она не могла. В элитной школе нельзя было пользоваться мобильниками – строгий закон, который всецело поддерживали родители, знающие цену хорошему образованию.

И тогда Антон решился.

«Скажу тебе об этом сегодня в четыре, в «Парусах», – написал он в ответ. «Парусами» называлось кафе неподалеку от школы, где они часто бывали: он, Алина, Арин и Ольга.

«Идет», – одним словом ответила Алина. Отчего-то на губах ее появилась улыбка.

А вот Кирилл не улыбался – он смотрел на брата холодно и презрительно, увидев, что тот переписывается с Лесковой. Антон лениво показал ему средний палец, заставив близнеца психануть.

Второй раз в этот день он увидел Кирилла через стекло кафе, когда сидел в нем вместе с Алиной.

О том, похожа ли она на тургеневскую барышню, он так и не сказал ей; зато они говорили о многих других вещах. Куда более важных.

С братом с тех пор они почти не общались, хоть и жили в одном доме.

Алина выбрала Антона.

* * *

Все это махом пронеслось в голове Антона – как порыв ветра, и секунды не прошло.

И он вдруг подумал, что образ тургеневской барышни больше применим к Кате, не к Алине. Тогда он слишком сильно романтизировал ее. Почти боготворил. Как выяснилось – напрасно.

– Ты такой начитанный, оказывается, – одарил Тропинина новой улыбкой Кезон. – Кстати, с Катей мы как-то читали одну кни…

– Заткнись, – перебил его в своей обычной нагловато-хамоватой манере Антон, понимая, что оставаться в этом месте больше не может. Из-за драки с этим уродом могут быть проблемы. И он обещал Кате.

Он может себя контролировать, черт возьми, может! Может, может!

Покажет этому уроду, что у него нет прав на Катю, и уйдет. Не поддастся на провокации.

– Ух ты-ы-ы, как невежливо, – протянул Кезон.

– Да мне плевать. Просто запомни: Катя – моя. Не бери чужое, малыш. Чревато неприятностями.

– Ты мне их, что ли, доставишь? – отчего-то потемнели и без того темные глаза Кирилла.

– Может, и я, а может, и нет, – туманно отвечал Тропинин. – Тот, кто их ищет, всегда найдет, – позволил он себе кривоватую улыбочку, более похожую на оскал, придававший его лицу хищное, не слишком приятное выражение.

– Как грозно, – покачал головой Кезон, продолжая раскачиваться. – Кстати, я тут подумал. Так странно выходит. Я сделал тебя тем, кем ты являешься. Своей копией. А та, которая мне нравится, выбирает тебя, а не меня. Не смотрит на оригинал. Несправедливо?

– Тебе плохо? – осведомился Тропинин. Волны гнева вновь зашептали, но он держался – теперь было легче.

– Да, мне плохо. Катрина сегодня меня расстроила, – резко остановился Кирилл, тормозя о пол. – И ты меня тоже расстроил. А расстраивать продюсера – дело ли это?

– Что ты несешь? – с великой неприязнью смотрел на него Антон.

– Истину глаголю, – притворно вздохнул Кирилл. – Неужели ты до сих пор не знаешь, почему стал популярным? Почему смог достичь того, чего не смогли достичь другие? А ведь ты не единственный талантливый парень в этом городе, Тоха.

Он попытался положить руку на плечо Антону, но тот тотчас сбросил ее.

– А ты любишь провоцировать, – усмехнулся он.

– Это не провокация. Это правда, которую ты не знаешь, – ответил серьезно тот. И добавил: – Блóнди.

* * *

Они познакомились на одном из прослушиваний, когда «На краю» только начинали. С ними уже связался Андрей, видевший их выступление и искавший для группы способы реализации.

В тот далекий холодный день Андрей сказал Антону, что на прослушивании в клубе будет какой-то важный тип, открывший свою звукозаписывающую студию. И что он ищет группы, которые будет раскручивать.

– У него много денег, а у вас – много шансов, – сказал Андрей тогда, и Антон почему-то ни разу не сомневался, что «На краю» понравится этому продюсеру.

Откуда у него появилась такая самоуверенность, он понятия не имел – просто знал, что однажды НК повезет. Потому что парни жилы рвали на постоянных репах. Делали все возможное, чтобы звучать лучше. Хотели идти дальше. И самое главное – горели. И сердца их горели, и глаза, и надежда – тоже горела как факел, освещая путь вперед.

И сам он вкладывал в музыку всего себя – полностью, искренне, безотчетно. Пути назад для Антона не было. Позади – только море. Без берега и кораблей.

…В клубе, куда «На краю» в полном составе приехали на прослушивание, было душно, накурено и многолюдно. Не только они хотели попасться на глаза продюсеру – счастье решили попытать многие, но не у всех был Андрей Коварин, человек, взявший на себя непосильную задачу найти финансирование для группы и возможности для раскрутки.

Может быть, Антон был уверен в успехе и благодаря ему. Андрей был не тем человеком, которого можно с легкостью назвать филантропом. Он не занимался благотворительностью, он делал деньги и за провальный проект никогда бы не взялся. Если бы НК не виделись ему перспективной группой, он бы и не посмотрел на них.

Но ток по нервам все равно был.

Антон нервничал, как и его парни.

Группы выступали одна за другой на тесной сцене клуба, а продюсер сидел наверху, в нависающем над музыкантами балкончике с комнатами для особо важных гостей, и его даже не было видно. Поэтому понять, понравилась ли ему та или иная группа, было невозможно.

От выступления к выступлению у Антона росла уверенность в том, что они лучшие – по качеству и звучанию, в первую очередь. К тому же «На краю» не стремились копировать кого-то из знаменитых музыкантов – на этом с самого начала настаивал Тропинин, который точно знал – чтобы найти слушателей, надо прежде всего найти себя. Нервозность, однако, ни у него, ни у его музыкантов не пропадала. Единственный, наверное, кто казался беззаботным в те часы, – так это Келла, про которого Рэн шутил, что его подобрали с улицы. Они действительно познакомились в переходе. Кей просто услышал, как тот играет на гитаре, и потащил с собой на репетиционную базу, там оказалось, что Келла еще и стучит по тарелкам, а «На краю» как раз искали нового барабанщика.

Все шло хорошо до того момента, как после небольшого перерыва, тогда нужно было идти на сцену настраивать свое оборудование, Антон и Арин не столкнулись с каким-то странным парнем в темно-красной худи с капюшоном, закрывающим пол-лица. Он налетел на Тропинина в полутемном коридорчике и едва не сбил его с ног. Тот едва удержал равновесие – все мысли в его голове были только о гитаре за спиной.

– Осторожнее, – довольно грубо оттолкнул его Антон. Парень в худи оказался не самым вежливым человеком в этом заведении и послал светловолосого далеко и качественно. Тот не мог не ответить. Завязалась перепалка. Слово за слово – и они зацепились друг за друга. Как так случилось, даже сам Антон не понимал. Минута – и он дышал огнем, когда как незнакомец в капюшоне, казалось, глумился над ним, не показывая лица.

– Кей, пойдем, нам пора, – тронул за плечо друга Арин, терпеливо ждущий, пока Тропинин остынет. У того в последние годы часто бывали вспышки агрессии, а после расставания с Алиной ему иногда и вовсе сносило башню.

– Иди-иди, – засмеялся тип в худи. – Выступать, что ли, пошел, блонди? Куда тебе, фальцетом там кукарекать начнешь?

Антон был так зол и ему так была нужна эмоциональная разрядка, что он от души ударил того, кто смеялся над ним и его командой.

Парень, кажется, не ожидал подобного – он был не готов к внезапной злой атаке и не успел блокировать удар, пришедшийся не в скулу, не в челюсть, не в губу, а прямо под глаз.

– Кей! – схватил Тропинина за плечи Арин. – Ты с ума сошел? Никаких драк.

Антон исподлобья глянул на обидчика и ухмыльнулся.

– Проваливай, крошка.

– Ты пожалеешь, – сказал вдруг парень – совсем иным голосом. Без тени глумления и насмешки. – Понял?

– Тебя – может быть, – легко согласился Антон. – Испытываю патологическую жалость к носителям большего числа хромосом, чем нужно.

Парень расхохотался.

– Люблю дерзких девочек. Я запомнил тебя, блонди.

И на этом он удалился, а Арин едва удержал вырывающегося друга, желающего еще раз врезать наглецу по морде.

Вскоре они уже выступали на сцене перед ленивой толпой и сидящим где-то там наверху продюсером. Антон был так зол, что и песня получилась резкой и агрессивной, и это даже немного завело скучающую толпу. Все свои эмоции, свой гнев и разочарование в людях он выплеснул в той песне, и когда они ушли за кулисы, долго не мог отойти от сценического яростного образа – эмоции внутри хлестали жгутами.

А после к ним подошел Андрей, серьезный и едва сдерживающий торжествующую улыбку.

– За мной, – только и сказал он, и парни отправились следом – на второй этаж, прямиком в ту комнату, в которой находился таинственный продюсер.

Злость Антона почти торжествовала – музыканты отлично понимали, что их не просто так повели наверх, однако какое бешеное злобное разочарование поджидало его за дверью, которая отделяла НК от продюсера!

На низком алом диванчике, перед столиком с напитками и закуской, закинув ногу на ногу, сидел тот самый тип – Антон тотчас узнал его по темно-красной худи. Капюшон был снят. А под глазом его виднелась примочка – под тем самым глазом, в который его ударил Антон. И парень недобро ухмылялся, глядя на лидера группы. Тот упрямо не отводил глаз.

Лицо продюсера в ярком электрическом свете было неуловимо знакомо.

– Это Кезон из группы «Красные Лорды», – сказал Андрей, не придавая значения взглядам, которыми обменивались Антон и продюсер.

Услышав столь громкое имя, парни изумленно переглянулись. Такого поворота они явно не ожидали. Слишком известной была эта группа, чтобы можно было взять и поверить в то, что один из ее членов просто так приехал в их город и решил продюсировать кого попало.

Это казалось нереальным. И было похоже на розыгрыш.

– Да ну, – насмешливо сощурился Келла. Он, кажется, единственный не поверил. – Гон!

– Ефим, – терпеливо попросил его менеджер. – Помолчи. Сядь. Все сядьте, – велел он.

– Не стоит, я скажу быстро, – махнул рукой Кезон и отпил темного пива из высокого стакана. И кто бы мог подумать, что Лорд – их соотечественник?!

– Да, меня зовут Кезон, и как вы понимаете, в музыке я разбираюсь более чем. Вы мне понравились, парни, честно. Крепкий середнячок. И знаете, я бы хотел дать вам шанс стать рок-старс и все такое. Это крутая жизнь, поверьте: деньги, фанаты, девчонки, – со знанием дела сказал Кезон. – Но есть один неприятный факт. Неприятный и болезненный.

Лорд поднес указательный палец сначала к собственному подбитому глазу, затем ткнул им в сторону крепко стиснувшего зубы Антона.

Андрей изумленно глянул на знаменитого музыканта, как будто бы тот нарушал некую договоренность. Он смолчал, однако видно было, что все это ему не нравится.

– Из-за этого урода никаких шансов, чуваки. Он ударил меня. Это больно и неприятно. А прощать я не умею, – пожал сочувствующе Кезон плечами. – Так что сегодня вы в самом большом пролете.

Антон смотрел на глумящегося Лорда глазами, в которых полыхало море кипящей ярости. Фил и Арин молчали, Рэн и Келла одновременно заговорили, но их никто не слушал.

– Я ведь сказал, что ты пожалеешь, принцесса, – улыбнулся Кезон, и теперь уже вся группа удерживала Кея от того, чтобы тот не набросился на звезду мировой сцены вновь.

А тот только смеялся звонко. И даже Андрей не понимал, что происходит.

Вовремя подоспела охрана и выпроводила «На краю» вон. Они уходили из клуба оглушенные, потрясенные и злые, но поникшим был только солист.

Антон молча сел в свою машину и резко сорвался с места, не слушая крики друзей.

Он провел всю ночь, сидя на крыше отцовского дома, не отвечая на звонки, и Арин с трудом нашел его перед рассветом – не сразу сообразил, где может прятаться Тропинин наедине с собой.

– Я все испортил, дружище, – заплетающимся языком сказал Антон, увидев Арина. Тот сел рядом, не боясь испортить одежду. Зеленые глаза его скользнули по пустым бутылкам, бровь чуть вздернулась.

– Все в порядке, – сказал длинноволосый, глянув в небо, на котором только-только загорелся рассвет: неровная раскаленная полоса зажглась над горизонтом, разгоняя дымные сизые тучи.

– Испортил всем вам будущее, – отпив прямо из горлышка, сообщил Антон с горькой насмешкой и повторил слова Кезона:

– Урод.

– Глупости. Хватит пить, – вырвал у него из рук бутылку Арин. – Вставай и пойдем.

– Сам иди, – отмахнулся Тропинин и рывком взъерошил выбеленные волосы, закрыв лицо руками. Длинные пальцы его, на которые были нанизаны перстни, слегка подрагивали.

Нет, естественно, в серых глазах Антона не было слез, но выражение их было таким, что Арину стало не по себе. В этих глазах не было боли или отчаяния, что-то другое пряталось за ресницами. Но вот что?

Злость?

Ярость?

Ненависть?

Наверное, так. Только к кому?

И когда пьяный Антон упал на спину, Арин понял, что к самому себе.

Но что он мог сделать? Арин сам искал утешение в музыке, и бас-гитара заменила ему любимого человека.

Приехавшие вскоре Келла и Рэн помогли ему дотащить старого друга до дома, и когда ребята уходили с крыши, закат играл над ними в полную свою силу, алыми всполохами жаля перистые тонкие облака.

Ак полудню их всех ждали странные новости.

Андрей сообщил, что все-таки нашел продюсера для НК – не Кезона, а некого бизнесмена, который хотел вложить деньги в развитие музыки. Он готов был дать уже сейчас крупную сумму.

Парни согласились единогласно.

И дальше все завертелось само собой, словно и не было того неприятного инцидента. Репетиции, запись песен, ротации, выступления, клипы, грамотный пиар, поклонники…

С бизнесменом – он просил называть его меценатом – музыканты виделись нечасто: когда заключали договор и еще несколько раз. В остальное время работали с менеджером и исполнительным продюсером, который отвечал не за финансы, а за, собственно, музыку. Да и вообще команда у НК была большая и грамотно составленная, в том числе, и для продвижения их в массы. Чего стоит только то, что в этом мае парни должны были выступать на одном из самых известных и многочисленных фестивалей в США. Как они туда попали, для самих музыкантов оставалось почти загадкой, однако то, что это стало для НК отличной рекламой, было фактом. Их известность росла уже не только в Европе, но и за ее пределами.

О том, что Кезон из «Красных Лордов», которых Кей уважал, и песня которых стала для него началом новой жизни, парень старался не вспоминать – да и некогда было. Музыка, игры, самокопания – для воспоминаний оставалось мало места.

Однако для него было большим сюрпризом, что Лорд до сих пор помнит ту их старую, почти детскую стычку. И пытается отомстить.

Через его Катю.

Через, мать его, Катю!

Через нее он хочет его покусать!

Этого Тропинин не собирался терпеть.

* * *

Антон смотрел на Кезона удивленно и почти с жалостью, не понимая, что тот несет, однако того такой взгляд не смущал.

– Как ты думаешь, чувак, почему вы стали такими популярными? – продолжал Кирилл глумливо и сам же ответил:

– Не потому, что вы – таланты, бриллианты в куче навоза современной музыки. И не потому, что в вас вкладывали огромные бабки. – Он сделал эффектную паузу. – Потому что вашим корабликом рулил я.

– Что ты несешь? – нетерпеливо спросил Антон. Его рука, сжатая в кулак, подрагивала. Он был не против повторить тот свой удар многолетней давности. Разбил бы этому ублюдку все лицо в кровь.

– Истину, мой маленький вспыльчивый друг, только истину, – отвечал темноволосый музыкант. – Я тебе сейчас скажу одну вещь, но ты не плачь. О’кей? На самом деле я вас не бросил. Я взялся за вас, несмотря на твое поведение. Просто не хотел, чтобы вы знали, кто стоит у руля, – подмигнул он напрягшемуся Антону.

– Бред.

– Реальность, – улыбнулся ослепительно Кирилл. – Я попросил Андрея не говорить, что решил взяться за вашу команду. Попросил дезинформировать моих ребяток. И даже нанял человека, который играл роль мецената.

Это было ударом. И не по лицу – по сердцу. По душе.

– Зачем? – прямо спросил Тропинин, чувствуя, что Кезон не врет.

Врать о таком – глупо. А если и врет, то он все равно узнает.

– А ты как думаешь? – изучающее, вприщур взглянул на него Лорд.

Издевательская улыбка исчезла с его лица. Ее будто волной смыло, как нарисованный пальцем смайл с золотого песка.

– Ну же? – подбодрил его Кезон. Антон молчал.

За шелухой всех его слов скрывалось что-то иное. Странное.

Вызывающее желание позабавиться? Страсть к розыгрышам? Или к унижениям?

Что?

– Ну же, – вновь шепотом подбодрил его Кезон.

И Антон вдруг понял, что с ним играют. И ему это очень не нравилось.

Он сам часто забавлялся с людьми, как с красивыми податливыми куклами, не особенно заботясь о том, что чувствуют они. И это было сродни болезни, запрещенному плоду, вкушая который, Антон чувствовал себя на время легче.

Нет, он не пытался самоутвердиться. Он лишь хотел отыскать свое «я» среди бесконечного коридора с зеркалами, отражающимися друг в друге.

Он хотел быть нужным.

А что хотел Кезон, играя с ним?

Катю?

Или что-то иное?

Антон не понимал.

Кирилл смотрел на него почти с надеждой: «Ну, давай же, догадайся. Пойми. Ты же умный», – читалось в его глазах.

Это была не месть: это оказалось бы слишком глупым даже для Кирилла, который иногда забывался.

Напротив, тогда, в том клубе он сам специально толкнул Антона. Хотел посмотреть его реакцию.

И приехал он тоже – специально, потому что знал, что Тропинин стал заниматься музыкой.

Это было не желание стать учителем или наставником – на людей Киру было, в принципе, плевать. И ничего гениального в музыкантах он тогда не увидел – да, старательные, да, техничные, да, с изюминкой – но им еще работать и работать. Он вообще не верил, что начинающие группы могут поразить чем-то необыкновенным, особенно таких, как он – искушенных. Можно быть тысячу раз талантливым, но без должной работы и упорства кануть в лету безвестным.

«Ты ведь понимаешь меня?» – спрашивали карие глаза, хотя точно знали ответ – Антон не понимает. И не помнит его. Одну из встреч.

* * *

Все началось с наивной детской мечты. Найти отца.

Тогда, с первой попытки у него ничего не получилось. И он на время забыл об этом.

Не то чтобы Кирилл чувствовал себя одиноким – его никогда не обделяли вниманием девушки, да и друзья у него были отличные, однако все же изнутри его грызло неприятное чувство сиротливости, особо остро ощущаемое по праздникам. Он не чувствовал себя сопричастным какой-либо семье или клану, не ощущал поддержки со стороны людей, в жилах которых текла такая же кровь, как у него, не испытывал ни к кому, за исключением друзей, глубокой эмоциональной привязанности.

Кирилл не встречал таких, как он, и в глубине души осознавал, что это неправильно – быть одному.

Много лет ему снился один и тот же сон: нестрашный, но похожий на дурман. В этом сне он чувствовал себя цветком, единственным на всей крохотной планетке, который замер, вцепившись корнями в землю. И небо над ним было черное и в подтеках.