Читать книгу "На крыльях. Музыкальный приворот"

Вместе с кожей. И что эта тварь здесь делает?

Она подняла лицо, обрамленное черными блестящими волосами, и усмехнулась.

– Мышка, а вот и ты. Как дела?

– Что ты здесь делаешь? – потрясенно спросила я.

– Сижу, – пожала плечами Лескова.

– Где Антон? – мой голос был резок, а в груди зародилось нехорошее чувство. А что, если…

Даже думать об этом не хотелось, и я, как могла, отгоняла эту мысль прочь от себя.

Антон бы не поступил со мной так. Нет. Нет.

– Спит, – сказала Лескова и потянулась как ни в чем не бывало. Движения ее были грациозны. – У нас были жаркие несколько часов.

– Что? – прошептала я, не веря ее лживым словам.

– Честно сказать, Дракон меня утомил – кажется, у него давно не было женщины. Было горячо. Ты ведь знаешь, Катенька, первые чувства мужчин – они ведь навсегда. Потом, конечно, Дракон одумался – или сделал вид. И выставил меня прочь, велел забыть. Но, черт возьми, я так по нему скучала. Тебе нравится, как он целуется? Я пьянею от его губ. А ты?

И она улыбнулась мне – так, словно победила.

– Ложь, – сказала я дрожащим голосом.

– Нет, Катенька, это правда, которую ты должна принять. Сколько раз я говорила тебе об иллюзиях. Твои иллюзии растаяли. Стали дымом. Твоим прахом.

Не выдержав и перестав себя контролировать, я пнула ее туфли, и они упали.

Алина резко вскочила. И подошла ко мне вплотную – так, будто готова была обнять. Наши взгляды встретились.

– Мышка, ты все еще не поняла? – проговорила она ласково, глядя на меня со странной смесью умиления и ненависти. – Он – мой. А я – его. Всегда. Каждую минуту. Каждый удар сердца. Ты все еще не поняла, – повторила она.

Я хотела уничтожить ее. Стереть в порошок. Сделать тенью самой себя.

Таких, как она, не должно существовать.

Ее слов не должно существовать.

Ее не должно существовать.

– Это, кажется, ты все еще не поняла, – хрипло прошептала я, чувствуя, как меня накрывает тоннами багряного света ярости, слепящего глаза. – Это ты не поняла, Алина: Антон не игрушка. Он не твой. Он не мой. Он принадлежит сам себе. И вправе сам выбирать, с кем быть. Ты знаешь, кого он выбрал. Он – со мной. И ты не сможешь заставить его быть с тобой.

Пульс частил, дыхание срывалось, как после долгого поцелуя, но в голове были лишь черные гнетущие мысли-тени. Они росли, вились как злые духи, кричали что-то, заставляя сердце сжиматься. Мучили. Разрывали сердце когтями. Почти касались души ядовитыми огненными языками.

– Ты сама в это веришь? – спросила Алина, и на лице ее появилась какая-то ненормальная улыбка. А голос постепенно понижался. – Не пытайся убедить себя в том, что Дракон полюбит такую, как ты. Катя-Катя, глупая наивная мышка, разве ты все еще не поняла? Ты была для Дракона экспериментом. Той, которая приняла его таким, какой он есть – в двух ипостасях. Возможно, он даже искренне думал, что полюбил тебя. Но принятие – этого мало, – Алина нежно провела пальцами по моим волосам и склонила голову на бок – теперь в ее черных глазах было сочувствие. – Любовь – это страсть. Это искры, звезды, северное сияние. Любовь – это я.

– Замолчи, – попросила я, понимая, что скоро просто не смогу сдержаться. Наброшусь на нее.

Но она говорила дальше, и в голове возникали непрошеные черно-белые смазанные картинки, на которых Антон, обнаженный по пояс, обхватив руками лицо Алины, самозабвенно целовал ее – так же, как недавно меня. А она обнимала его, проводила пальцами по татуировке дракона и запрокидывала голову вверх, подставляя шею для жарких поцелуев.

В горле застрял черный ком, глаза стали слезиться, хоть плакать мне и не хотелось.

Алой звездой в сердце горела жгучая ненависть.

– Я даю тебе возможность самой бросить его, – продолжала Алина, ласково гладя меня по щеке и склонившись так близко к моему лицу, будто хотела поцеловать. – Не топтать свою гордость. Не унижаться. Это слишком больно, поверь. Я даю возможность тебе первой сделать шаг назад – до того, как он сам оставит тебя. Ты будешь в выигрыше, Катя. А знаешь, почему? – она стерла с моей щеки слезу. – Потому что если ты первой бросишь его, он будет тебя помнить. Месяц, год – но будет. А если он сам уйдет от тебя, забудет мгновенно. Потому что рядом я. Потому что рядом – другие девушки. Стань первой, Катя, – голосом змея искусителя прошептала Лескова мне на ухо. – Не допусти, чтобы Антон стал твоим наркотиком. Откажись. Первой. Иначе будешь жалеть.

Ее горячий шепот обжег кожу, и я, вдруг перестав контролировать свои действия, резко оттолкнула ее от себя. Со всей силы. Вложив всю свою злость и обиду. Свой страх.

Уничтожь ее!

Алина, не думавшая, что я могу поступить так, не удержалась на ногах и упала. Сидя на полу, нелепо подогнув ноги, она рассмеялась, как будто только и ждала этого. А после вскочила и кинулась ко мне. Как дикий зверь. В последнем рывке. Кажется, она тоже не контролировала себя.

Алина была сильной, ее пальцы – цепкими, взгляд – горящим адским пламенем. Та нежность, с которой она шептала свои мерзкие мысли, исчезла, уступив место агрессии.

Лескова с размаху залепила мне хлесткую пощечину – почти отточенным движением, заставляя кожу гореть от боли. А потом еще одну – но я попыталась увернуться, и удар пришелся по носу. Тотчас вниз, к губам, поползла тонкая струйка. Драться она умела. У меня же такого опыта не было.

На какое-то мгновение я растерялась – и этого мгновения ей хватило.

Она прижала меня к стене, навалилась, держа одной рукой за горло и заставляя хватать воздух ртом. Второй – крепко вцепилась в волосы.

– Оставь его, сучка, – прошипела Алина в гневе. – Оставь нас в покое!

– Пошла ты, – только и сказала ей я, до крови цепляясь в ее руки ногтями. Впервые в жизни я хотела сделать человеку больно – так больно, чтобы он кричал.

И впервые в жизни вид крови не испугал меня. На губах появился солоноватый вкус, но мне было все равно. И все равно было, что мои ногти оставляли глубокие царапины на ее коже.

Бей ее! Не дай себя в обиду.

Я попыталась оттолкнуть Алину. Вид крови только лишь подстегнул спящую где-то внутри ярость, и я почти перестала контролировать себя. Во мне проснулось дикое желание победить, поставить ее на место, а еще лучше – на колени.

И у меня это получилось – вся та ярость, которая скопилась в мышцах, выплеснулась наружу вместе с черными тенями, обручами обхватывающими голову и давящими на виски. Алина отлетела к стене, вырвав клок моих волос – но я не почувствовала боли.

Я ничего не чувствовала, кроме всепоглощающей ненависти. И вкус крови тоже не чувствовала.

Она. Не. Должна. Прикасаться. К. Антону.

Алина выругалась. А я схватила стоящую рядом на столике вазу и молча замахнулась.

Я не знала, на кого была сейчас похожа.

На сумасшедшую?

Я просто отстаивала себя и свое право на Антона. Свою любовь.

Нас.

Я вдруг точно поняла – эта встреча должна все решить. Больше терпеть нельзя. Не я первая начала. Не я!

Я всего лишь защищаю свое.

– Тебе конец, – тихо сказала я, замахиваясь еще выше. Я почти видела картинки, как ваза разбивается о ее голову, и ее злые глаза, ее красивое лицо, тонкую шею заливает багряная кровь.

Я хотела этого, охваченная праведным гневом. И Алина, кажется, понимала это. Читала в моих глазах.

Она инстинктивно сжалась, закрыла лицо и голову руками.

Ваза с громким звоном разбилась о стену рядом с Лесковой. По полу разлетелись осколки – как лепестки белоснежного фарфорового цветка.

В это же время дверь одной из спален резко распахнулась, и на пороге появился заспанный Антон. Первую секунду он не понимал, что происходит. Только переводил потрясенный взгляд с меня на Алину, с Алины на осколки.

– Катя! – воскликнул он.

– Любовь – это выбор, – срывающимся голосом сказала я, понимая, что плачу, и не в силах была остановить слезы. – Любовь – это небо, Алина.

Злость резко прошла, схлынув и оставив усталость, и мне вдруг стало жаль нас всех – себя, Антона, ее.

Всех потерявших любовь. Оскорбленных любовью – чужой. Недовольных любовью – своей.

Забывших о небе.

Забывших о счастье.

– Что случилось? – спросил Антон, прижимая меня к себе. Он не мог понять, что произошло. Единственное – убедился, что мы обе в относительном порядке.

– Твоя девка напала на меня, – сказала Алина. – Она ненормальная. Сумасшедшая! Дракон, она….

– Замолчи! – велел Антон, на миг прикрыв глаза. – Ты с ума сошла? Какого черта ты творишь? – его голос становился все громче и громче. – Я же ясно сказал тебе – уходи.

– Как я от тебя уйду?! – закричала вдруг Алина. И сейчас вид ее был не столь воинственным, как при общении со мной. – Я люблю тебя, люблю!

– Ты любишь себя, – жестко отвечал Тропинин. – И то, что ты устроила сейчас драку с Катей – подтверждает это.

Она закрыла лицо руками, поддавшись временной женской слабости – слезам.

– Не выставляй меня чудовищем, – тихо сказал Антон, успокаивающе гладя меня по спине одной рукой, а второй пытаясь дозвониться, как позже выяснилось, до Арина.

– Что происходит? – появились вдруг в коридоре Рэн и несколько парней. Как оказалось, они хотели забрать в одной из комнат набор для покера. А наткнулись на нас.

– Женская драка? – весело осведомился кто-то из них, но Рэн обернувшись, покрутил пальцем у виска, явно имея в виду, что при Кее подобные вещи говорить не стоит.

– Это вы нам тут вазы бьете? – попытался разрядить атмосферу Рэн.

Вместо ответа Кей кивнул на Алину, а потом – в сторону, явно имея в виду, чтобы тот утащил Лескову. Тот, все поняв, увел ее, хоть она и пыталась сопротивляться.

В конце концов, она повернулась и сказала Антону:

– Любимый, а что бы ты выбрал? Ее, – кивнула она на меня, и во взгляде ее читалось отвращение, – или музыку, славу?

Тропинин молчал.

Рэн и Алина скрылись из вида. Парни тоже ушли. И мы остались вдвоем с Антоном.

Он пальцами вытирал кровь с моего лица, заглядывая в глаза с каким-то ужасом, явно боясь – не меня, а за меня.

– Девочка моя, – говорил он, – все хорошо?

– Хорошо… Я тебе верю, – прошептала я, глядя ему в серые глаза, – верю тебе, верю, верю.

– Я знаю, Катя, знаю.

Его губы осторожно коснулись моего лба. Самый невинный поцелуй, самый честный.

– Прости.

– Ты не виноват, Антон, – сказала я едва слышно.

– Виноват. Я до сих пор думаю – простила ли ты меня? – его голос звучал измученно. – Смог ли я доказать?..

– Смог. Простила.

Мои пальцы коснулись запястья Антона – казалось, я тотчас уловила его пульс. Я подняла его руку и поцеловала – так, как обычно делал он, ласково касаясь тонкой кожи, под которой вился синий узор вен.

– Поэтому я не поверила ей, – продолжала я, прижимая его ладонь к своей щеке. И Антон только выдохнул.

Он отвел меня в ванную комнату, где я привела себя в порядок. Драка с Лесковой особого урона не нанесла – скорее больно было не физически, а душевно. На лице, слава Богу, никаких следов не осталось.

– Она никогда от нас не отстанет? – спросила я, рассказав ему, что случилось.

Антон молчал.

– Может быть, тебе стоит поговорить с ней? Объяснить, дать понять, что вы больше не пара?

– Она не понимает слов, – с горечью сказал он. – Доводов. Объяснений. Грубости. Ничего не понимает. Ни я, ни Арин не можем донести до нее простой истины. Может быть, это получилось у тебя? – с некоторой иронией глянул на меня Антон, подавая полотенце. Кажется, то, что я едва не разбила о голову Лесковой вазу, его потрясло.

– Ты все еще меня удивляешь, детка, – словно подтверждая мои мысли, сказал он, сидя на бортике огромной ванны, широко расставив ноги.

Я рассмеялась и подошла к нему, встав вплотную и положив руки на его плечи. Он смотрел мне в глаза с легкой улыбкой, будто бы говоря: давай, смелее. То ли пытался отвлечь, то ли просто соскучился. А, может быть, то и другое. Я склонилась к нему, касаясь волосами его плеч, и поцеловала.

– Как насчет того, чтобы вместе принять ванну? – спустя несколько минут спросил он, свободной рукой включая воду.

– После свадьбы, – отвечала я устало – сейчас мне было не до этого. – В смысле, не после нашей, после Ниночкиной.

– Как скажешь, – не стал настаивать Антон, мигом поняв мое состояние. И увел на воздух – хотел, чтобы я окончательно успокоилась.

Пару часов мы с ним провели вместе – сидели на лавочке вдалеке от всех, под бесконечным ночным небом, и он грел мне озябшие в ночной прохладе руки. А его ладони, казалось, никогда не мерзли, и я все никак не могла понять, холодные они или горячие.

Я попросила его спеть мне что-нибудь, и он тихо пел – своим обволакивающим бархатным голосом. Пел песню об оригами, которая меня совершенно заворожила и успокоила. Она была совершенно не похожа на прочие его песни, и я спросила, о чем она. А Антон ответил – о тебе.

И эта ночь мне казалась волшебной, несмотря ни на что.

Уезжали из гостеприимного и шумного особняка мы все тем же составом, вчетвером. Нинка натанцевалась вдоволь, Кира и Нелли – наобщались с близнецами, и если первая восприняла этот эпизод, как классное нетривиальное времяпровождение с крутым музыкантами, то вторая даже разговаривать не могла от счастья. Младшая сестра вздыхала, охала, ахала, произносила какие-то нечленораздельные звуки и улыбалась все время, что дало мне повод заподозрить ее в некоторой степени неадекватности.

– Я это… Того… Ну… Кокорушко замерло, – более-менее внятно начала сестра разговаривать уже тогда, когда мы проехали половину пути до дома.

– Что у тебя там замерло? – спросила я.

– Сердечко! Я его люблю, онни!

– Кого? – удивилась Кира.

– Фила! – оглушительно заорала Нелли. – Я хочу быть с ним!

– Его посадят, – хмыкнула Нинка, одной рукой держа руль, как опытный дальнобойщик. – Ты же несовершеннолетняя.

– Пусть подождет меня четыре года! – в азарте воскликнула сестра, поцеловав экран телефона, на котором был запечатлен Фил.

Я и Нинка даже спорить с ней не стали – понимали, что бесполезно, а вот с Кирой они препирались до самого дома, к которому мы подъехали, обгоняя рассвет. Хотя время выспаться у нас еще было – церемония проводилась вечером.

* * *

Рэну хотелось веселья и ярких эмоций. Смеха, шуток, объятий красивой девушки. Именно для этого они с братом и устроили всю эту шумную тусовку, на которую в результате пришло столько людей. Рэну нравилась атмосфера драйва, нравились вечеринки и вообще собрания людей – на стадионе, в аэропорту, на концертах, и он чувствовал себя в такой обстановке, словно рыба в воде. Запись альбома основательно вымотала его, и хотелось расслабиться. Однако этого у него не вышло. К ним с Филом в дом каким-то образом попали Катя и Нина, подружки Кея и Келлы, и ему пришлось, как хорошему другу, сначала следить за Демоницей, на которую, естественно, тотчас положили глаз парни, а затем увозить из дома Алину – сестру Арина и по совместительству бывшую Кея, которая никак не могла забыть его. Рэн хорошо помнил эту черноволосую красотку с высокомерным лицом – она дважды приезжала в Берлин, что приводило к тому, что Кей и Арин начинали холодно общаться. А теперь Алина и вовсе подралась с хорошей девочкой Катей.

Хороших девочек Рэн ценил, и Катя нравилась ему своей простотой, мягкостью и искренностью. К тому же летом, во время игры, она показала себя молодцом. Ему такие девочки не попадались. Не то чтобы Рэн завидовал Кею – чувство зависти было крайне редким его гостем, но он был человеком азартным. И чувствовал, как в игре Кей обошел его. Нашел свою Катю. Ту, которая ценила не только его внешность, популярность и деньги, но и человеческие качества. Сначала Рэн считал, что это и есть основа любви – той, о которой пишут книги и снимают фильмы. Но как-то однажды Кей объяснил ему, что это не так. Тогда они как раз разговаривали про игру с девочками.

– Понимаешь, друг, – говорил Кей, сидя с сигаретой в руках в кресле, закинув ногу на ногу, – у тебя слишком однобокий взгляд на отношения. Ты имел негативный опыт, и игра для тебя стала местью за то, что играли с тобой. Ты изначально рассматривал девушек не как гипотетических возлюбленных, а как модели для своей вендетты. Ты уже был в более проигрышной позиции, чем я.

– Вот ты психолог, – делано восхищенно всплеснул руками Рэн. – Сейчас слезу пущу из-за твоих размышлений.

– Не иронизируй, ты же знаешь, что я прав, – затянулся Кей и медленно выпустил терпкий белый дым, наблюдая, как тот растворяется в воздухе. – Для меня это был способ найти своего человека. Для тебя – снова прожить ту ситуацию, в которую ты попал, при этом поменявшись местами с той, которая тебя предала.

– Психотерапия без границ, – ухмыльнулся Рэн. Но он знал, что Кей прав. И вдруг спросил прямо:

– То есть, ты изначально рассматривал Катю как девушку, которую можешь полюбить?

– Я каждой давал шанс, – отозвался Кей. – Ты – нет.

– Может, и так, чувак, может, и так. Но я не могу понять одного – Катя приняла тебя. И ты ее полюбил. Но если бы тебя приняла любая другая девушка, не Катя? Ты бы любил ее? – спросил Рэн дотошно.

– Ты все никак не можешь отойти от своего взгляда на отношения, – спокойно сообщил ему Кей, вновь выпуская дым. – Ее принятие стало основой для моих чувств. И для ее чувств – тоже. Еще до того, как она сделала свой выбор, я понял, что не оставлю ее. Понимаешь эту разницу? – Кей отпил из бокала – сегодня воду, ибо завтра был важный день.

– Понимаю, – кивнул Рэн. – А малышка, которая приезжала – Алина, она совсем мимо кассы?

– Мимо.

– Серьезно? Она такая плохая девочка? – с насмешкой спросил гитарист. Алина ему нравилась – была в его вкусе.

– Скорее, плохой человек.

– Так любишь свою Катеньку? – удивленно спросил Рэн. Сам он не чувствовал ничего подобного – ни к кому.

– Так люблю свою Катеньку, – отозвался лениво Кей.

На этом их разговор был закончен, и почему-то сегодня, когда Рэн вынужден был уводить Алину со второго этажа, он вспомнил это.

Плохой человек.

Да, она казалась классической стервой – красивой, яркой, самоуверенной, самовлюбленной. И упрямой. Зачем ей так нужен был Кей, Рэн не понимал. Такие, как Алина, могли заполучить почти любого мужчину. Или ей, как настоящей женщине, нужен был самый недоступный в окружении?

– Ты в порядке? – посмотрел он на Алину. Ее лицо было каменным, неподвижным, но вот в черных глазах плескались эмоции.

– В порядке, – отвечала девушка, не глядя на Рэна.

– Вы что, подрались с Катей? – поинтересовался он, пытаясь понять, пьяна она или нет. Вроде бы алкоголем от Лесковой не пахло.

– Какая тебе разница, – услышал он надменный ответ и усмехнулся.

– Думаю, сейчас тебе лучше уехать, – сказал Рэн. – Я тебя не гоню, ты сестра моего друга и все дела, но вам сейчас стоит побыть на разных территориях. Успокоиться.

– Я спокойна.

– Я вижу, – вновь позволил себе ухмыльнуться Рэн, но Алина одарила его таким взглядом, что он предпочел перевести тему:

– Арин здесь?

– Не знаю.

До друга Рэн дозвониться никак не мог.

– Ты на машине? – продолжал расспрашивать он, пытаясь понять, как выпроводить гостью и идти веселиться дальше.

– Нет.

– Поня-а-атно, – озадаченно протянул Рэн, все еще пытаясь дозвониться до Арина.

– Что случилось? – появился откуда-то Фил. На его щеке было много розовой помады. И Рэн молча коснулся щеки, давая понять брату, чтобы тот убрал ее. Близнец понял его без слов и принялся тереть кожу.

– Девочки не поделили Кея, – поделился с ним Рэн тихим голосом, чтобы Алина не слышала. – Подрались наверху.

Фил присвистнул. Впрочем, подобное его не удивило – из-за него девочки дрались часто.

– Арина не видел?

– Он уехал.

– Мне, что ли, ее вести домой? – рассердился Рэн на друга. Пришел, бросил сестру, смотался. А он все расхлебывай!

– Побудь паладином света, – обворожительно улыбнулся Фил.

– А ты им не хочешь побыть? – прищурился Рэн.

– А меня ждут девушки, – еще шире и обаятельней улыбнулся брат.

– Коз-зел. Я тоже хочу веселиться.

– От барана слышу, – тотчас нашелся Фил. – Кстати, где твои медиаторы?

– А тебе зачем? – мигом насторожился Рэн.

– Мы тут конкурс устраиваем. Кто лучше всех на гитаре играет, – пояснил спокойно Филипп.

– Если это будет моя гитара, я тебя уложу, – пообещал ему брат. Но Фил уже не слышал его – вновь растворился в толпе.

Алина пребывала в отстраненном состоянии и разрешала вести себя сначала вниз, а затем прочь из дома, к машинам, на которых приехали гости, припаркованным неподалеку от ворот. И даже сказала свой адрес. Рэн попытался дозвониться до Арина, но тот не брал трубку. И тогда он понял – ответственность за чужую сестру придется брать на себя. Что ж, ему было не привыкать.

Сам Рэн вести машину не мог – пил алкоголь, но попросил одного из непьющих приятелей побыть водителем. Они втроем загрузились в один из автомобилей и выехали прочь из поселка. Алина даже не сказала спасибо – воспринимала все, как само собой разумеющееся.

– Что он говорит про мышь? – спросила вдруг на середине пути девушка. Рэн, оторвавшись от телефона, изумленно на нее посмотрел.

– Какую мышь? – не понял он.

– Радову, – отрезала Алина. Фамилия соперницы в ее произношении звучала как грязное ругательство.

– Он – я так понимаю, Тоха? Любит ее, – отвечал Рэн. Ему было непонятно, зачем Лескова все это у него спрашивает. Наверняка же задавала эти вопросы брату.

– Спит с другими? – продолжала Алина.

– Не спит, – отозвался, усмехнувшись, парень. – Верный.

– Знаю, – с неожиданной нежностью сказала девушка. Она замолчала. Достала телефон и принялась листать новости.

Рэн, изредка странно посматривая на Лескову, тоже уставился в свой мобильник, время от времени переговариваясь с водителем. Они уже заехали в город и мчались вперед по ярко освещенному проспекту. В какой-то момент из переулка вдруг вынырнула юркая машина с явно неадекватным водителем, и их машина резко затормозила. Телефон Алины выпал из ее рук и попал под сиденье.

– Вот гады! – выругался с переднего сидения приятель Рэна. – Нажрутся и гоняют!

– И ментов, как назло, нигде нет, – посетовал Рэн и сказал нахмурившейся Алине:

– Я достану.

Ему искать упавший телефон было гораздо удобнее, чем ей.

Поиски увенчались успехом, и спустя секунд двадцать Рэн протягивал мобильный Алине. Он случайно задел одну из клавиш, и тотчас загорелся экран телефона. А парень не без удивления узнал в заставке фотографию с выступления «На краю» на одной из европейских площадок в марте. На переднем плане стоял держащий микрофон Кей, пояс которого был обмотан пиратским флагом, на заднем виднелись Арин и Филипп в сценических костюмах.

Фото, скорее всего, было сделано с первых зрительских рядов.

И Рэн вдруг понял, что Алина была на этом самом выступлении, но никто об этом не знал – ни Арин, ни Кей. Она приехала специально, чтобы увидеть Тропинина. Сфотографировала его во время выступления и поставила на заставку.

Почему-то вдруг это задело Рэна.

– Ты понимаешь, что это зависимость? – спросил зачем-то он. Алина выдернула телефон из его руки и одарила не слишком приятным взглядом. Рэн залез слишком глубоко. Узнал то, чего знать не должен был.

Не его дело.

Не его жизнь.

– Какая тебе разница? – с вызовом спросила Алина. – Расскажешь дружку? Или доложишь брату?

– Не расскажу и не доложу, – недовольно поморщился Рэн. – При чем тут это? Я просто знаю, что это такое.

– И что? – насмешливо спросила Алина.

– Это зависимость, – неожиданно серьезно сказал парень.

– Это любовь, – возразила с хищным оскалом девушка.

– Называй, как хочешь, – пожал он плечами. – Просто помни, что твоя зависимость делает плохо не только тебе, но и тем, кто рядом. Арину, – чуть помедлив, сказал Рэн, зная, как друг постоянно переживает за сестру, хоть и не подает вида. Недавно они курили и говорили об этом. Ну, как говорили? Арин вдруг сказал – так, между делом, когда они обсуждали отношения и странную темноволосую девчонку, которая сохла по нему – что не может быть счастливым до тех пор, пока несчастна его сестра. Сказал и замолчал, заставив Рэна скептически выгнуть бровь.

– Арину? – переспросила Алина и громко расхохоталась.

– Что ты несешь, малыш? Глупости. Моя зависимость и брат никак не взаимосвязаны.

– То есть ты признаешь, что у тебя зависимость от Тохи? – хитро улыбнулся Рэн.

– А я должна разговаривать с тобой об этом? – спросила со злой насмешкой черноволосая девушка. Она всем своим видом давала понять, что хочет закрыть тему. Это не то, что она готова обсуждать с каким-то незнакомым идиотом.

Ничего не говоря, Рэн вдруг высоко задрал майку.

– Хочешь соблазнить меня? – спросила насмешливо Алина. – Прости, низкорослые клоуны не в моем вкусе.

– Да и ты не вызываешь во мне желания, – хмыкнул Рэн, ничуть не обидевшись. – Просто посмотри на меня.

И он повернулся к ней спиной.

Алина опустила глаза, рассматривая поджарое тело парня. Выпирающие лопатки, прямая линия позвоночника, россыпь родинок, загорелая кожа… На спину причудливо падали косые тени, и Алине показалось, что на спине Рэна два крыла. А еще на его спине были шрамы. Один большой, пересекающий спину наискосок, на фоне темной кожи выглядевший белой уродливой полосой, и несколько поменьше, не таких заметных.

– И что это значит? – спросила Алина.

– Это последствия зависимости, – ответил Рэн – шрамы его ничуть не смущали. – Одни из. Можно по телу пару резаных ран, а можно по душе. Какие ты предпочитаешь для Арина?

Пристальный взгляд Алины обжег его, но Рэн лишь улыбнулся. Он точно знал, о чем говорит.

Зависимость всегда останется зависимостью, будь то от человека, алкоголя или наркотиков. Зависимость – дно пропасти, куда люди толкают себя сами, не видя ничего в иллюзии опьяняющей свободы, которой нет.

И безнаказанно зависимым можно быть только от неба. И от самого себя.

* * *

Почему-то Игорь думал, что стоит Филу вернуться домой из Штатов, как все пройдет. Вернется на круги своя. И это дерьмо закончится. Брат придет в норму, забудет о наркоте и тусовках со своими заграничными друзьями. Он станет таким же, каким и был: улыбчивым, веселым, разговорчивым, обидчивым, светлым, помешанным на музыке.

Однако зависимость так просто не отпускала Филиппа – она стала его постоянной спутницей, и крепко держала его за руки.

Игорь не знал, в какой ад он попадает. Они вдвоем прошли несколько кругов персонального ада. Шли то за руку, то по разным дорогам, то и вовсе теряя друг друга из виду.

Тот день, когда внезапно приехавший к брату Игорь застал его в наркотическом угаре, обоим врезался в память, как невидимый шрам в душе. Фил третий день был на «марафоне» – трое суток беспрерывно употреблял «фен». И только приезд Игоря заставил его остановиться. Он почти насильно утащил Фила на второй этаж дома, в одну из комнат, и запер в ней их обоих, никому не открывая.

Когда Филипп пришел в себя поутру – помятый, вялый, с бледным лицом и синяками под глазами, плохо соображающий и ничего не помнящий, он, увидев брата, сидящего на окне, испугался. Игорь никогда не видел, чтобы зрачки близнеца так бегали – он всегда смотрел прямо, не вызывающе, не дерзко, но прямо. Никогда не отводил взгляд. А тогда брат просто не мог посмотреть ему в глаза.

– Это какая-то ошибка, – говорил он, обхватив себя руками. Его трясло, по коже бегали мурашки, пульс усилился, и было видно, что Филу плохо и физически, и морально – наступил абстинентный синдром, «отходняк».

– Это случайно вышло, я и не думал, что так получится. Я не знал, что это, понимаешь? Понимаешь? Ты же понимаешь? – спрашивал дрожащим голосом Фил. Зрачки его были расширены, и радужка казалась не коричневой, а почти черной. Игорь смотрел в его глаза и не понимал: это глаза брата или чужого человека?

Тогда он поверил. Поверил в то, что наивный братишка по глупости, за компанию со всеми попробовал дурь. Или он просто хотел в это верить.

Осознать, что родной человек стал зависимым от этого дерьма, Игорь смог лишь позднее. А в те дни был согласен со всеми сказками, которые говорил ему брат.

– Не говори родителям, – попросил Фил умоляюще и взлохматил волосы.

– Если ты вернешься домой, не скажу.

– Мне надо доучиться этот семестр.

– Нет. Возвращаешься со мной, – был непреклонен Игорь. Оставлять брата одного он не собирался.

Филиппу пришлось вернуться – в родной город они прибыли спустя три дня. И за время долгого перелета почти не разговаривали. Игорь был зол, Фил – испуган.

Сначала он был замкнутым и раздраженным, то пребывал в полнейшей апатии, то вдруг без причины на всех срывался, приводя в изумление родителей – людей интеллигентных, мечтающих, что семейным делом, связанным с медициной, займется кто-нибудь из сыновей. Игорь ничего им не говорил – держал слово, данное брату.

А спустя несколько недель Фил вдруг стал самим собой: веселым, активным, жизнерадостным. Он был бодр, постоянно куда-то рвался, что-то хотел делать, отлично учился, почти не спал и очень мало ел, много времени проводил с гитарой. Он словно ожил. Между братьями снова начались перепалки, в их разговорах появились шутки и взаимные подколы, они проводили много времени вместе – и на учебе, и после нее, и Игорю казалось, что все нормализовалось. Близнец стал прежним. Все стало таким, каким и было.

То ли Игорь ничего не замечал, то ли просто не хотел смотреть в глаза реальности – и спустя несколько месяцев он не мог этого понять. Даже на то, что у него и родителей изредка пропадали деньги, Игорь не обращал внимания. Только когда у него вдруг исчезла банковская карта, на которую он откладывал деньги на машину, подрабатывая, чтобы самому себе доказать свою состоятельность, парень заволновался.

Карту Игорь искал тщательно, долго, думая, что, может быть, куда-то переложил, однако в его комнате ее не было. И тогда он пошел в комнату брата, подумав, может быть, карта где-то в его вещах – иногда они брали одежду друг друга.

Однако вместо карты в шкафу Фила он совершенно случайно нашел наркотики – остатки какого-то порошка, и все необходимое для инъекций: шприцы, ложки, воду…

Сначала Игорь глазам своим не поверил. Решил, что это – дурной сон. Или бутафория, которая зачем-то понадобилась брату. Однако реальность не отступала и буквально рухнула на него. В какой-то момент (резкий, как удар хлыста) он точно понял: его брат – наркоман.

Это изначально звучало как приговор.

Сам Игорь никогда не был хорошим мальчиком – он и курил, и, бывало, употреблял алкоголь, – как все парни, гулял с девчонками, довольно потребительски начав к ним относиться после неудачных отношений с Ульяной. Пробовал «травку». В школе из-за его поведения отец и мать были частыми гостями директора, зато Филипп был любимчиком всего класса и всех учителей. В университете ситуация была примерно та же: Фил хорошо учился, со всеми находил общий язык, участвовал во всякого рода самодеятельности. И не пил даже пиво, зато обожал шоколад.