Читать книгу "На крыльях. Музыкальный приворот"

Фил всегда был противоположностью Игоря, его светлой стороной: приличный, вежливый, творческий, добрый – действительно добрый. Он мог подобрать на дороге голодного котенка и пристроить его, мог финансово помочь другу, оказавшемуся в беде, поддержать в любой ситуации. Там, где Игорь, бывало, пускал в ход кулаки, Филипп все решал словами – он был убежденным противником насилия. И одно время даже был вегетарианцем – перед тем, как уехать за границу по обмену студентами.

Это не значит, что Фил был ангелом – как и у любого человека у него были недостатки. Но Игорь никак не мог понять – и его долго, очень долго мучила эта мысль – почему именно он стал зависимым от наркотиков? Почему именно его брат? Почему он, черт возьми?

Бездумно глядя на пакет со шприцами и всем прочим, Игорь сидел на кровати брата, запустив пальцы в волосы и не зная, что делать. Фила дома не было, и дозвониться до него он не мог.

До шприцов – своего самого большого детского страха – он больше не дотрагивался. Они валялись на кровати брата – безмолвное доказательство его диагноза. Его приговора.

Вечером Игорь все же собрался с духом и все рассказал родителям. Те пришли в ужас – никак не могли поверить, что их сын, их добрый и честный мальчик, который никогда даже не курил, стал употреблять наркотики. Мать плакала, не понимая, почему она, медик, не заметила перемен в поведении сына, занятая с утра до поздней ночи работой, а посуровевший отец, который, казалось, постарел сразу на десяток лет, категорично заявил – отправит его в больницу. Без вариантов. Он отлично понимал уже тогда, что самостоятельно Фил просто не выкарабкается. И он даже сказал Игорю, сидевшему за кухонным стулом, безвольно опустив руки на колени:

– Если бы это был ты, у тебя был бы шанс выбраться из этой ямы самому. А он один не справится.

И сжал Игорю плечо. Тот понял отца. Но ничего не сказал.

– Что ты говоришь! Хочешь, чтобы и Игорь тоже начал колоться?! – закричала мать, у которой началась настоящая истерика.

Ее долго пришлось успокаивать.

А потом они искали Филиппа.

Игорь обзвонил всех их общих друзей и знакомых, пытаясь понять, куда пропал близнец, не берущий трубку. Но никто ничего не знал. Лишь сокурсница Фила сказала, что видела его издалека утром в компании с какими-то незнакомыми парнями.

Поздним вечером с банковской карты Игоря сняли все деньги – ему пришло об этом сообщение. Вместе с суммой в сообщении была указана и информация о том, где именно были сняты деньги. Игорь с отцом немедленно поехали по указанному адресу. К ним присоединился и приятель отца, работающий в полиции.

Фила нашли в совершенно невменяемом состоянии в клубе неподалеку от банкомата. Он, ни на кого не обращая внимания, танцевал в компании таких же веселых парней, недавно принявших очередную дозу. Сопротивляющегося Фила отвезли домой, реквизировав у него и телефон, и деньги, и заперли в комнате Игоря – боялись, что у него в комнате могут быть где-то еще спрятаны наркотики. Позднее оказалось, что это действительно было так. Заначка у Фила была не одна.

Отец тотчас стал обзванивать знакомых в поисках хорошей наркологической клиники для сына. Мать беззвучно плакала, закрыв лицо ладонями, и слезы бежали по шее, впитываясь в ворот блузки. А сам Игорь лежал на кровати брата, глядя в темный потолок и не понимая, как в один момент все рухнуло.

Утром брат пришел в себя. Есть он отказывался – только пил холодную воду, сидел, забившись в угол, с трясущимися руками и забитым взглядом из-под длинной отросшей челки. Чувствовал Фил себя ужасно, его накрыло депрессивное состояние, у него болело сердце и ему все время казалось, что за ним кто-то наблюдает. Находящийся с ним Игорь просто молча сидел рядом, не веря, что все это происходит с его братом. Что этот человек и есть его брат. Смотреть на Филиппа было откровенно страшно, но Игорь никуда не уходил. Они провели вместе целый субботний день.

К вечеру Филу стало лучше. Он смог внятно разговаривать, его руки почти не тряслись, а взгляд прояснился. Ему было до ужаса стыдно, и он не мог смотреть в глаза ни родителям, ни брату; сидел, опустив голову и подтянув к себе коленки, и молчал. Иногда Игорю казалось, что беззвучно плакал.

– Давай, поговорим, – сказал он, подсаживаясь на кровать к Филу. Тот съежился.

– Я взял твою карту, прости, – прошептал брат, кусая и без того серые губы. – Не знаю, что на меня нашло. Когда ломка, в голове все путается. Забываешь, что воровать нельзя. Все забываешь.

Игорь положил ему на плечо руку, пытаясь дать понять, что он – с ним. Они же братья. Они же с детства вместе.

– Не о деньгах, – мягко сказал Игорь. – Расскажи, как это началось. Где? Когда?

– Когда я приехал. Спустя месяц или полтора. Это было умопомрачение, – говорил Филипп, все так же пряча глаза, – я не знаю, что на меня нашло. Все пробовали, и я попробовал, чтобы не оставаться в стороне. Никогда не думал, что попробую, но… Пойми, мне просто не хотелось быть изгоем, одиночкой. Я же привык всегда быть вместе с кем-то. Вместе с тобой. А там остался один. Не знал, как начать нормально общаться.

– А когда попробовал – понял? – спросил Игорь, начиная злиться.

– Когда попробовал, понял, что это – кайф, – вдруг поднял на брата слезящиеся глаза Филипп. И слабо улыбнулся. – Легкость, наслаждение, радость. Я написал до фига песен. Фен – лучшая приманка для вдохновения. Это было чудесно.

– Чудесно?! – вдруг прорычал Игорь и с размаху ударил брата по лицу. – Что ты несешь, придурок?! Ты должен сейчас каяться! Должен просить прощения у родителей! Должен умолять помочь тебе избавиться от этого дерьма! Какого черта ты не жалеешь?!

Он повалил брата на кровать, и тот не сопротивлялся – лишь кричал окровавленными губами Игорю в лицо, вцепившись в его плечи:

– Что вы все от меня хотите?! Меня все достало! Я хотел жить, хотел играть в рок-группе! Сочинять музыку! Мне не нужна эта ваша медицина! Меня заставили учиться там, где хотели предки!

– Заткнись! – со всей злостью встряхнул его Игорь, которого переполняла ярость. – Теперь у тебя предки виноваты?! В том, что ты стал нарком?!

– Ты тоже виноват, урод! Ты нашел себе эту девчонку, а куда должен был деться я? – не переставал кричать Филипп. – Я стал лишним! Я уехал! Я уже нашел себе группу, с которой хотел работать! А тут опять приехал ты! Все разрушил! И мне пришлось возвращаться!

– Мальчики, умоляю, – не деритесь! – вбежала в комнату мать. И только из уважения к ней Игорь оставил брата в покое.

Он нехотя отпустил Фила и ушел в свою комнату – остывать. Если его накрывала злость, то это было надолго – человеком он был злопамятным и мстительным. Не забывал обиды и оскорбления.

В тот день Игорь понял, как многого он, оказывается, не знал о родном брате. Не знал, что тот не хотел учиться в нелюбимом вузе, мечтал быть музыкантом, ревновал его к Ульяне – черт бы ее побрал! Боялся одиночества и хотел быть «как все». Испытывал сложности с вдохновением, над которым сам Игорь всегда смеялся, полагая, что во главе угла любой творческой деятельности стоит все же труд.

Филиппа увезли в хорошую клинику на лечение, однако врач сразу предупредил Демина-старшего – если у Филиппа нет особого желания, то он не вылечится. Все зависит только от него самого. И его прогнозы оправдались. Начался ад. Фил лечился в клинике, отправлялся домой, возвращался в прежнюю компанию, и все начиналось сначала.

В общей сложности в наркологической клинике он лежал четыре раза и два из них сбегал. По классике жанра из дома пропадали и деньги, и вещи, и постоянно устраивались скандалы, плакала мать, кричал отец, пряча все ценное в сейф, пытался что-то доказать Игорь, но Филиппа, казалось, было не остановить. Он ничего не слушал. И ничего ему не было нужно – кроме дозы.

– Ты не понимаешь, брат, – говорил он близнецу, и глаза его лихорадочно блестели, а руки дрожали от нетерпения.

– Так объясни мне! – орал Игорь. – Объясни! Или чтобы понять, я должен начать колоться вместе с тобой?!

На этом Фил затихал – тряс головой и говорил, что нет, Игорь не должен пробовать это дерьмо. Он должен держаться от него подальше.

– Так и ты держись!

– Я уже не могу иначе.

– Я тебе не верю.

– Это правильно, – шептал Филипп, и в его глазах мелькало что-то прежнее, человеческое. – Не верь мне. Никогда. Понял?

Игорь больше не видел в нем своего брата, он видел чудовище. Иногда Фил приходил в себя и тогда ужасался тому, что делает. В те дни он пытался выползти из своей выгребной ямы, терпел, плакал, выл – Игорь слышал все это и понимал, что сам плачет, но Филипп срывался. И так раз за разом. Месяц за месяцем.

Они как будто бежали по кругам ада, не останавливаясь и даже не сбавляя темп.

О музыке Фил забыл, о прежних друзьях и учебе – тоже. Круг его интересов сузился до того, как достать очередную дозу.

Когда его в очередной раз нашли в каком-то откровенного вида притоне и насильно привезли домой, чтобы запереть, это и случилось – то, что перевернуло жизнь им обоим.

В тот дождливый грозовой день в квартире с братом остался только Игорь – родители уехали по срочным делам клиники. И тогда Фил словно с ума сошел. Он кричал, метался по своей комнате, пытаясь сбежать из дома и утверждая, что за ним кто-то охотится. Говорил, что кто-то сидит в углу и наблюдает за ним. Игорь отлично понимал, что это галлюцинации. Но все, что он мог, стоять и успокаивать брата. Тот, впрочем, его не слышал. Он слушал лишь свои собственные страхи. Стук своей крови в ушах. Крики демона зависимости, обхватившего когтями его голову.

На какое-то время Филипп затих, а потом его начало вновь ломать.

– Помоги мне, – просил Фил Игоря срывающимся голосом. – Ты же мой брат. Дай мне денег и выпусти из квартиры. Мне нужен фен. Хотя бы одна доза. Понимаешь? Мне плохо. Черт, мне так плохо. Пожалуйста, Игорь. Я не хочу, чтобы за мной пришли.

– Я не могу, – раз за разом отвечал тот, понимая, что сам находится на эмоциональном пределе. – За тобой никто не придет. Тебе это кажется.

– У тебя же есть деньги. Есть! – говорил Филипп, тяжело дыша. – Ты знаешь код от сейфа предков, точно ведь знаешь! Скажи мне, а? Я возьму ровно на одну дозу, куплю и вернусь. Последний раз. Клянусь. Последний раз.

– Нет, – отвечал Игорь.

– Ты же не хочешь, чтобы я подох? Помоги. Они все смотрят на меня. Смотрят. Уйдут, когда получат свое.

– Здесь только мы вдвоем, – твердо говорил Игорь. – Успокойся.

– Помоги.

Но Фил получал отказ за отказом. И тогда взбесился – словно на несколько минут сошел с ума, позволив вселиться в него своему демону. Филипп схватил на кухне нож и, когда Игорь стоял к нему спиной, нанес косой удар – не колющий, а режущий, но глубокий, злой, со всего размаху. А потом еще и еще.

Игорь, не сразу поняв, что произошло, повернулся, попытался выхватить нож у брата, но получил еще один удар – уже колющий, в предплечье.

– Дай мне деньги! – кричал Фил, не понимая, что делает. – Я не хочу умирать! Не хочу!

Он толкнул близнеца, и тот упал на колени, цепляясь за стол. Рядом с ним с глухим стуком упал окровавленный нож. Филипп торопливо сорвал с него золотую цепочку и убежал, явно не понимая, что только что наделал.

Игорь не сразу потерял сознание. Он, зажимая руку, из которой фонтаном била кровь, сам вызвал себе «скорую», почему-то не чувствуя особой боли – лишь горячее жжение на спине и в руке, а еще – головокружение и слабость. Кое-как встал, понимая, что по спине течет что-то теплое, пропитывая насквозь футболку. Заранее открыл дверь. И упал уже в коридоре – в расползающейся луже собственной крови. Раны были не опасными, но глубокими и задели крупные сосуды.

Сознание Игорь потерял не внезапно – оно погасло постепенно. И глаза Игоря закрылись тогда, когда в квартиру вошли медики. «Скорая» успела вовремя. Парня увезли в больницу и сделали переливание крови. Раны зашили, но сразу сказали, что на спине останутся шрамы.

Когда вечером Филипп вернулся домой, видимо, осознав, что произошло, он нашел лишь засохшие лужи крови и валяющийся на полу нож – родители еще не заезжали домой, а сразу отправились к Игорю в больницу. И Фил, стоя на пороге и видя кровь брата – и на полу, и на стенах, держался за косяки дверного проема и кричал. Кричал отчаянно, как больной дикий зверь, громко, с ненавистью – к себе.

Он упал на пол, закрывая лицо руками, захлебываясь воздухом и слезами, бил себя по лицу, голове, и кричал, кричал, кричал.

Желание быть нужным и не одиноким, которое он жадно испытывал на учебе в США, желание вдохновения привели его к тому, что он хотел убить родного брата. И ради чего? Ради золотой цепочки и короткого кайфа от инъекции? Ради дня без ломки? Ради собственного самоуничтожения?

Осознание всего этого было для Фила столь остро, столь болезненно и сильно, что в его голове что-то поменялось. До этого ни пламенные уговоры отца, ни слезы матери, ни крики брата не могли заставить его измениться.

А кровь Игоря – смогла.

Филипп добровольно отправился в клинику на лечение. С полным пониманием того, что еще немного – и он перестанет быть человеком. И с мечтой стать тем, кем он был. Вернуться к прежней жизни.

Произошедшее настолько потрясло его, настолько перевернуло, вытрясло душу, что парень дал себе обещание – или вылечиться, или убить самого себя. Кроме того, он заявил, что понесет всю ответственность за содеянное, однако когда к Игорю пришли из полиции, он заявил, что раны ему нанес позвонивший в дверь незнакомый человек. Да и отец братьев Деминых прекрасно понимал, что уголовное наказание, пусть даже условное, на пользу Филиппу не пойдет и, подключив связи, замял дело.

С Игорем Фил встретился только через месяц – тот, уже придя в норму, приехал к нему в клинику, и когда они остались вдвоем, Филипп, еще больше похудевший, бледный, с выцветшими глазами и впалыми скулами, сказал всего одно слово:

– Прости.

И плакал. Плакал много, как девчонка, но не навзрыд, а тихо, дрожа всем телом – исхудавшим, слабым. Глядя на него, Игорь тоже хотел плакать – кричать на всю больницу, но он держался, сидел спокойно, положив брату руку на спину, и говорил, что все будет хорошо. Даже пытался шутить – как раньше.

– Я в тебя верю, – сказал на прощание Игорь. – Хватит пускать сопли, как девчонка. Будь мужиком, тряпка. Соберись.

– Сам тряпка, – отозвался Филипп.

Перед тем как Игорь ушел, они обнялись – впервые за много-много лет.

От своей зависимости Фил избавился – для этого потребовалось много времени и усилий, и перед его глазами долго еще стояла картина прихожей, забрызганной кровью брата. Наверное, только это его и держало первое время.

Все свои старые связи он обрубил на корню, резко прекратив общаться с прежними приятелями. С позволения родителей бросил учебу и всерьез занялся музыкой. Психотерапевт, с которым и он, и его семья встречались каждую неделю, это поддержал, сказав, что музыка может стать для Филиппа лучшим лекарством, смыслом жизни. И музыка действительно стала для него мощным стимулом, новым наркотиком – безопасным и поощряемым. Он мог целыми сутками сидеть с гитарой, не замечая ничего вокруг, и постепенно заразил этим и Игоря – у него, как и у брата, был отличный слух и хороший голос, да и сам он неплохо играл на гитаре. До брата, конечно, не дотягивал, но старался и даже получал удовольствие.

Фил мечтал создать свою команду и играть ту музыку, которая жила в его сердце. И они с Игорем даже попробовали себя в нескольких местных группах. Правда, ничего не получалось: в первой они спустя месяц поругались с вокалистом, во второй уровень музыкантов был совсем никаким, и они никак не могли сыграться, в третьей не сошлись вкусами и стилем исполнения, а в четвертой, весьма талантливой и перспективной, Демины пробыли не больше недели – Игорь с ужасом понял, что парни не прочь наглотаться «колес» или вдохнуть «треки».

На пятой, два года спустя выздоровления Фила, им повезло – они встретили Кея и Арина, которые как раз собирали группу. То, как играл Фил, безумно понравилось парням, и близнецы оказались в «На краю». Игорь прекрасно понимал, что его всерьез не рассматривают и что для Кея он – прицеп Фила. Однако сдаваться Игорь не собирался – тренировался столько, до мозолей на пальцах, что однажды даже вечно всем недовольный Кей похвалил его. И сказал, как будто бы между делом:

– Возьми псевдоним, твое имя меня раздражает.

– Ты меня тоже раздражаешь, – отвечал Игорь тогда. – Я же не прошу заменить солиста, чувак.

Но псевдоним взял, использовав японское имя Рэн, которое переводилось как «лотос». Почему именно его, он и сам не знал – это было сиюминутное желание человека, который любил аниме и японский язык, однако, как ни странно, прозвище прижилось.

Потом от них ушел барабанщик, они нашли Келлу и стали теми, кем стали.

Каждый из них стоял на краю. И у каждого был свой край. Каждый боролся со своими демонами и каждый нашел способ, как их победить.

С тех пор Фил забыл о наркотиках, не вспоминал об этом периоде своей жизни, считая постыдным и грязным, и не хотел, чтобы когда-либо эта информация всплыла на всеобщее обозрение.

Но Игорь не забывал. Он отлично помнил, что такое зависимость. И знал – быть зависимым ни от чего не хочет: ни от веществ, ни от алкоголя, ни от человека.

Он хотел лететь вверх, сорвавшись с края, а не падать вниз, в самую бездну.

* * *

– Ты думаешь, что это должно меня впечатлить? – с отвращением спросила Алина, и Рэн сам себя отругал за сиюминутную вспышку желания доказать этой девушке ее неправоту.

– Я ничего не думаю, – отвечал он, опуская майку и скрывая шрамы. – Я знаю: у нас одна жизнь. И тратить ее не на себя, а на какую-то зависимость – глупо, по меньшей мере. Даже если эта зависимость зовется Кей.

Он недоуменно пожал плечами. Рэн любил жизнь и хотел прожить ее ярко и счастливо.

– У тебя эмоциональная тупость, – хмыкнув, сказала Алина. Для нее ее чувства были всем. Частью ее самой. И Дракон был ее частью. До сих пор.

– Аффективное уплощение, – весело отозвался Рэн, поднимая кверху указательный палец и поправляя несуществующие очки. – Это не я такой умный, это Кей рассказывал. Он же у нас знатный психолог. И нет, это не ко мне. Просто я здоров, а ты… – И он замолчал, видя, как у Алины меняется лицо – печать злости исказила красивые породистые черты.

– Зависима, – развел он руками.

– Останови машину, – сказала девушка резко.

– Почему ты так реагируешь? – удивился Рэн, который искренне хотел помочь.

– Машину. Останови, – потребовала Алина вновь. И парень за рулем, с удивлением прислушивающийся к их разговору, подчинился.

– Я тебя держать не буду, – развел руками Рэн. – Хочешь – иди.

– Запомни, мальчик, – сказала Алина перед тем, как выйти из автомобиля на пустую, ярко освещенную дорогу, – никто не имеет права читать мне нотации. А такой, как ты, – тем более.

– Какой – такой? – весело спросил Рэн. Его почему-то все это забавляло.

– Второсортный, – прошептала ему на ухо Алина, щекоча дыханием и обдавая горьковатым ароматом дорогих духов.

– Зачем они тебе? – спросила Алина напоследок, прежде чем открыть дверь и уйти, и Рэн отлично понял ее.

– Чтобы помнить, – ответил он.

– Чтобы помнить, нужна память, а не шрамы, – сказала Лескова уверенно. – И громкие слова не нужны. Кей – моя любовь. Моя цель. А для такой бездарности, как ты, которая меняет девок, как я – туфли, я даже пояснять не стану, что значит любить.

Рэн вдруг подумал, что она ведет себя точно так же, как Фил, который поначалу отрицал, что наркоман, и говорил, что в любой момент может бросить.

Черноволосая девушка вышла из машины, громко хлопнув дверью, и пошла прочь, стуча каблуками. Спина ее была гордо расправлена, на лице застыло безразличное выражение.

– Горячая штучка, – проводил ее взглядом водитель.

– Обжечься можно, – хмыкнул Рэн, подумав, что Арин ему навешает за то, что он отпустил его сестричку посреди ночи. А что он мог поделать? Удержать ее силой.

Ненормальная.

А его шрамы стали частью его памяти.

* * *

Следующий день был суматошным. Я ничего не успевала и ужасно нервничала. И хотя свадьба Ниночки и Келлы несколько отличалась от других свадеб, на которых я была, не включала в себя поездку в ЗАГС, выкуп или традиционное катание по городу кортежем, но дел все равно было ужасно много.

Когда утром, поспав несколько часов, я пошла мыть голову, выяснилось, что отключили горячую воду, мне пришлось нагревать себе холодную, и все это заняло много времени.

На свадьбу лучшей подруги я должна была надеть то самое платье, которое она мне подарила: коктейльное атласное, цвета румян, с элегантно задрапированной юбкой в стиле шестидесятых и с декольте, украшенным прозрачным кружевом. Я долго искала туфли, которые кто-то явно из добрых побуждений переложил в дальний угол шкафа.

Когда я уже вышла из подъезда, выяснила, что забыла опознавательный знак подружки невесты – изысканный браслет из нежнейших пионов и бледно-розовых лент. Пришлось возвращаться.

К часу дня, запыхавшись, я, наконец, прибежала к Журавлям. Дома у них была шумная предпраздничная суматоха.

Орал по телефону дядя Витя, ругались Ирка и Сережа, пыталась воззвать всех к порядку бегающая туда-сюда Софья Павловна, мяукал кот – думаю, из вредности, и фоном играла в одной из комнат музыка прошлого десятилетия. Телефоны – и домашний, и мобильные – то и дело разрывались: о том, что Нина Журавль выходит замуж, знало, казалось, полгорода.

Сама Нинка, благоухающая свежестью после душа, сидела в нарядной гостиной в роскошном белоснежном халате с диковинной вышивкой и позировала оператору и фотографу, которые должны были провести с невестой весь день. Они же без устали снимали то висевшее тут же свадебное платье – легкое, красивое, сшитое Алексеем и его командой, то туфли, то иные аксессуары и даже попытались заснять Кота. Оператор сказал, что это будет красивый кадр: котик невесты сидит около букета или у подушечки с кольцами. И они вместе с фотографом попытались напялить на животное бабочку, за что едва не поплатились. Кот решил, что подобное оскорбление смывается кровью – ну, или чем-нибудь иным, оцарапал фотографа и едва не наделал в ботинок оператору. Спасло обувь лишь своевременное появление Сергея, который Кота спугнул и навлек тем самым его гнев на себя – уж с его-то ботинком домашний любимец не промахнулся.

– И что я должна делать? – поинтересовалась я у Нинки между делом.

– Развлекать меня будешь, – решила та. – Я тебе буду говорить название песен из детства, а ты будешь их включать.

– Не знала, что у подруги невесты такие функции, – улыбнулась я.

Однако спорить с ней не стала, и мы слушали старые песни, которые выучили еще в далеком-далеком детстве. Правда, слушать получалось урывками – Нина перезванивалась со свадебным распорядителем и принимала поздравления от знакомых. С милой улыбочкой она благодарила за добрые слова, а после того, как вешала трубку, бурчала:

– Задрали. «Совет да любовь», «совет да любовь». Любви не существует, а советы свои засуньте себе туда, куда лучи солнышка не заглядывают.

Через пару часов, когда с лицом Ниночки работал мастер – визажист и парикмахер в одном лице, один из лучших в городе, о чем мне подруга сообщила раз пять, под окнами вдруг раздался какой-то треск и громкий веселый голос, усиленный мегафоном:

– Нина!

Я удивленно посмотрел на окно, изящно задрапированное светлыми шторами, Нинка скривилась, а щетка мастера замерла в воздухе. Фотограф и оператор переглянулись.

– Нина! Нина, выходи! – не унимались на улице. Теперь орали хором несколько человек.

– Я его урою, – прошипела Журавль, узнав голос. Я хмыкнула в кулак.

– Это ваш жених? – удивленно спросила мастер. Ответить та не успела.

– Где это?! Что это?! – ворвался в гостиную отец невесты. Дядя Витя был крайне зол.

Он кинулся к окну, отталкивая заинтересовавшихся фотографа и оператора, и едва ли не позеленел. Впрочем, я понимала почему. Келла, стоящий внизу вместе с близнецами и еще какими-то парнями, выложил имя своей невесты. И не цветами, и даже не камешками – а пивными бутылками и банками. И даже выложил нечто, напоминающее кривое сердечко.

Глядя на всю эту красоту из-за спины дяди Вити, я улыбнулась. Келла в своем репертуаре.

– Опять! – заорал Виктор Андреевич. – Этот косомордый свинорыл опять позорит меня перед соседями! Сергей! – завопил еще громче глава семейства Журавлей.

– Что, пап? – заглянул в комнату парень.

– Немедленно тащи ведро воды. Будем охлаждать пыл Зелибобы.

– Лучше помои, папа, – вставила Ниночка, подходя к окну. Она распахнула его, схватила с блюда красное яблоко, которое нужно было для композиции фотографу, прицелилась и пульнула прямиком в толпу парней. Те с хохотом разбежались.

– Проваливайте, – прошипела Нина, хватая остальные яблоки. Но, увы, и они не достигли цели.

– А что с невестой? – шепотом поинтересовалась у меня мастер.

– Нервничает перед свадьбой, – отвечала я.

– Я таких нервных невест давно не видел, – услышал фотограф, который, кажется, находился под впечатлением. Зато оператор умудрялся все это снимать на камеру.

Словно подтверждая слова фотографа, Ниночка, забывшись, выругалась, аки сапожник, у которого сгорела мастерская. Хорошо, что дядя Витя не слышал – убежал за водой вместе с Сергеем, посчитав, что одного ведра будет маловато.

– Нина! – орал Келла дурашливым голосом. – Я тебя люблю! Ай лав ю! Соу матч! – и он развел руки в стороны, показывая, как сильно.

А после сложил руки сердечком и забегал под окном. Даже мне хотелось его пристрелить, честно слово.

– Катька, неси яйца, – распорядилась озлобленная Нинка, чувствуя себя оскорбленной.

– Не надо. У меня тяжелая артиллерия есть, девочки, – ухмыльнулся дядя Витя, таща полный мешок из-под мусора. Следом шагал Сергей с ведром воды.

– Может, не надо? – засомневался фотограф.

– Надо, – всегда был уверен в себе Нинкин папа. Он молниеносно швырнул содержимое мешка вниз, но парни успели разбежаться. Зато имя его дочери было теперь усеяно шкурками от бананов, пакетиками, мятыми бумажками, обертками и прочим мусором.

Как я держалась от смеха, ума не приложу. Зато Нинка взбеленилась так, что я думала, она сейчас вспыхнет синим пламенем.

– Убью, – проскрежетала она не своим голосом.

– Я сейчас отомщу, систер, – бодро подмигнул ей младший брат, схватил ведро, однако уже во второй раз представителей семейства Журавлей ждала неудача: Сергей был то ли косоруким, то ли слегка косоглазым, но он, споткнувшись о провода оператора, едва не облил Нинку – она вовремя отскочила в сторону. И пока подруга ругалась с братом, обещая его придушить прямо тут, Келла и компания убрались восвояси.

Дальше было куда спокойнее, и все, кажется, шло по плану. Нинку привели, наконец, в порядок, и визажист занялась ее мамой, сестрой и мной.

К половине пятого вечера к дому подъехал заказанный мощный лимузин «Хаммер» с блестящими черными боками, из которого с воистину аристократическим достоинством вышел Ефим Александрович, выглядящий не как рок-музыкант, а как бравый офицер в костюме-тройке темно-грифельного цвета с удлиненным приталенным пиджаком, светлой рубашкой, шелковым жилетом и в тон ему подобранным галстуком. Волосы его были зачесаны назад, открывая высокий благородный лоб, и смотрелся жених эффектно и незнакомо.

– Милая, – улыбнулся Ефим Ниночке и подал руку. – Ты такая красивая.

– Спасибо, дорогой, – с достоинством кивнула девушка.

Выглядела она, и правда, прелестно в облегающем платье цвета айвори с изумительной вышивкой, украшающей лиф и линию бедер. Мягкие ниспадающие волны юбки и шлейф подчеркивали нежность невесты. А двухслойная фата с вуалью добавляли этакой изысканности, присущей романтическим особам.

Парочка выглядела аристократично, друг другу под стать, но не строго, а с нотками небрежности, которые могут позволить себе истинные дворяне.

– Ты тоже выглядишь хорошо, – продолжила Нина. – Я тебя убью, – одними губами прошептала она тому, кто сегодня должен был стать ее мужем уже во второй с половиной раз. Однако при всех убивать его не стала. Наверное, задумала месть.

Невеста, жених, а также их друзья, среди которых были я и Антон, погрузились в черный «Хаммер», и тот неспешно тронулся в путь. Следом отправилась машина с Нинкиными родственниками.

По дороге мы пили шампанское, смеялись, поздравляли молодоженов, которые притворялись любящими, и мне оставалось, обнимая Антона, с умилением смотреть на подругу.

Пусть она найдет свое счастье.

– Хочешь так же? – шепнул Антон, на коленях у которого я сидела.

– Хочу на море, – ответила я ему. – Ты, я и море – здорово же, правда? Шум волн, солнце, соленый ветер.

– Тогда там будем только ты и я, – ответил он, смотря мне в глаза.

– Потому что море – это ты? – я не могла не улыбнуться.

– Потому что море – это ты, – эхом откликнулся Антон и сказал, осторожно касаясь волос, которые волнами рассыпались у меня по плечам:

– Твоя обычная прическа мне нравится больше.

– Вечно все испортишь! – сощурилась я.

– Я просто привык говорить правду. И браслет мне тоже не нравится. Но в этом платье ты хороша.

Это меня почему-то рассмешило, и я поцеловала Антона, чувствуя на его губах слабый привкус шампанского.

Вскоре мы приехали на место регистрации.

Она проводилась на крыше самого большого в городе отеля со звучным названием и чудесным видом на простирающиеся внизу улицы. Там нас ждали заранее расставленные белоснежные, украшенные воздушными лентами стулья, находящиеся напротив импровизированной арки из пышной цветочной композиции. Цветы на крыше были всюду: белые, розовые, персиковые, голубые, лазурные, сиреневые, песочные, малиновые – казалось, что их бесчисленное множество. Они облаком возвышались на декоративных колоннах, украшали столики с напитками и фруктами, изящно обвивались вокруг массивных перил ограждения, тянущегося вдоль периметра крыши. В воздухе витал легкий цветочный аромат. И все вокруг было так утонченно-изысканно, с налетом винтажной сказочности, что, кажется, даже Нинка осталась довольна. Мне тоже здесь, на высоте, в окружении цветов, безумно нравилось. Проходя к своему месту, я кончиками пальцев осторожно коснулась мягких лепестков на перилах и улыбнулась. На душе отчего-то было светло и радостно.

– Мама, мама, как красиво! – услышала я детский восхищенный голос – какая-то девочка лет шести с огромным бантом на голове с восторгом смотрела на цветы. Рядом с ней стояли девушка в голубом платье в пол и высокий мужественный молодой мужчина, довольно похожий на Келлу, только коротко стриженный и без дерзости в глазах.

Один из старших братьев Келлы со своей супругой и дочерью.