Читать книгу "На крыльях. Музыкальный приворот"

– Хоть какая-то стабильность, – тихо отозвалась я. – Тебя всегда бесят люди. При любых обстоятельствах.

– Ну, это же люди, Катенька, – хихикнула Нина. Но, поймав строгий взгляд преподавательницы, которая выступала за строгую дисциплину в аудитории, замолчала.

Домой возвращались мы не вместе. Подруга ушла раньше, заявив, что поедет делать ногти, а я осталась на спецкурс по выбору. Обычно спецкурс я выбирала такой же, какой и Нина, но в последние два семестра стала полагаться на саму себя и выбирала то, что мне было больше по душе. Поэтому мы с подругой посещали разные спецкурсы, которые стояли в разное время. Домой я возвращалась уже довольно поздно – пар и без того сегодня стояло много, и голова моя пухла от знаний, полученных в стенах родной альма-матер – на завтра нужно было выполнить большой объем домашней работы, заданной к семинару. На улице было пасмурно, солнце спряталось за плотным слоем сизых, угрожающего вида туч, нависших над городом. Было безветренно и сухо, и почему-то мне казалось, что на улице пахнет старыми книгами и пылью.

Вот-вот должен был начаться дождь, и я спешила к остановке, потому что не взяла с собой зонтик.

Гроза грянула тогда, когда я села в автобус, оказавшись на заднем сиденье, у самого окошка. В одной руке у меня был телефон, в другой – стакан только что купленного горячего капучино, а на коленях – сумка. Началось все с порывов ветра, бьющих по зданиям и начавшим зеленеть деревьям, а потом в окна стал стучаться дождь – его косые капли казались царапинами на стекле, которых становилось все больше и больше. А я ехала, включив музыку и воткнув в уши наушники, и вместо стука дождя и грома слушала голоса Антона. Я смотрела в окно, видя за крышами домов тонкие росчерки молнии. Ехали мы долго, и почему-то мне было уютно и казалось, что я приеду домой, а там меня встретит Антон.

Но меня встретил совсем другой человек.

Мне повезло – гроза кончилась раньше, чем я вышла из автобуса. Домой пришлось идти то по мокрому асфальту, то прямо по лужам. После грозы было хорошо: пыль улеглась, воздух стал свежим, а далеко на западе небо разгладилось, подернулось бледно-розовой дымкой – напоследок солнце все же решило выглянуть. Правда, и пропало оно быстро. Когда я, решив немного прогуляться, вошла в парк, небо все еще озарялось тусклым закатом, и по окнам многоэтажек все еще блуждали заходящие лучи. А когда вышла из него спустя полчаса, на землю опускались апрельские прозрачные сумерки, хрупкие, с холодными промокшими тенями и акварельными огнями фонарей и фар в стекле луж, расплывшихся по асфальту.

Я не сразу узнала Кирилла, шагнувшего из сумерек ко мне навстречу – он ждал меня во дворе дома. На нем был капюшон, скрывающий глаза.

– Привет, – сказал он мне, улыбаясь, словно ничего и не произошло.

– Привет, – осторожно сказала я. – Думала, ты уехал.

Мне казалось, что после того, что произошло на Ниночкиной свадьбе, мы не увидимся.

– Приехал, – поправил меня Кирилл. – Ездил в родной город. И вернулся обратно. Хотя не планировал, – с легкой укоризной сказал он, как будто бы в чем-то обвиняя меня.

– Ты что-то хотел? – спросила я. Он склонил голову набок и засунул руки в карманы.

– Поговорить.

– Тогда говори.

– У тебя плохое настроение? – его вопрос показался мне странным, совсем неуместным.

– Ровное.

– Тогда… Ты злишься? – с любопытством поинтересовался Кирилл.

Я промолчала. Он всерьез спрашивает это? И зачем только пришел. Продолжить дальше свое шоу?

– Нет, серьезно? – не отставал он. И, пристально на меня глядя, констатировал:

– Ты обиделась на меня, Катя.

– Ты не понимаешь, что сделал? – спросила я сердито.

– Что же?

– Разрушил дружбу.

Я сама поняла, как по-детски это прозвучало. И он рассмеялся – весело, звонко, будто услышал смешную шутку. Но, заметив мой злой взгляд, резко замолчал – как по щелчку пальцев.

А на улице становилось все темнее и темнее.

– Я просто хотел быть честным, Катя. Рассказал тебе о своих чувствах. Не преследовал цели обидеть тебя, задеть или оскорбить.

– Меня – может, и нет. А его – да, – проговорила я.

И Кирилл отлично понял, кого я имею в виду – Антона. Но продолжал изображать клоуна – замотал головой, отрицая мои слова.

Меня вновь охватила обида – не такая яркая, горящая серым пламенем, как на свадьбе, уже прожитая, потускневшая, но все еще тлеющая на костре чувств. Я не чувствовала себя оскорбленной, я чувствовала себя покинутой.

Друзья не должны предавать друг друга.

Дружба не должна строиться на лжи.

Ничто не может строиться на лжи – однажды она сгниет и все рухнет.

У нас с Кириллом – рухнуло. Я была слишком наивной, слишком доверчивой, когда общалась с ним. И, наверное, стоило сказать ему на прощание, что я думаю. Чтобы поставить все точки и остаться без многоточий и запятых.

– Я все знаю. Знаю, что ты – продюсер «На краю», – продолжала я совершенно устало, без особых эмоций и чувств. – И что между тобой и Антоном – сложные отношения. Я долго не могла понять, почему со мной и с Ниной общается такой человек, как ты. Известная личность, талант, звезда. Это с самого начала не вязалось у меня с общением по Интернету. Но, знаешь, Кирилл, я верю людям и верю в людей. Как ребенок я искренне надеялась, что ты просто увидел во мне личность. Втайне даже гордилась собой, что смогла заинтересовать такого человека, как ты – известного, неординарного. Ты отлично умеешь создавать иллюзию нужности: твои сообщения ждешь, читаешь с интересом, с таким же интересом отвечаешь, думая, что это не игра в одни ворота.

Он молча слушал меня, глядя пристальным взглядом в лицо.

А я продолжала:

– Но мне стало понятно – ты просто захотел насолить Антону. Поэтому и сделал вид, что мы – друзья. Решил подобраться к нему через меня. Кирилл, это неправильно. Нельзя так играть с чужими чувствами. Я ведь действительно считала тебя другом.

– Но ведь он же тоже с тобой играл, – возбужденно сказал Кирилл. – Куда жестче играл, втоптал в грязь. Поступил, как полный придурок.

Откуда-то он все знал, и я даже не стала спрашивать, откуда.

На руки мне падали редкие капли вновь начинающегося дождя.

– Ты ведь простила его! А я и вполовину не был таким уродом, как он! И я правда считал тебя своим другом. Да, мне стало интересно, что за девушка появилась у Кея, но, клянусь, я был искренен! Я относился к тебе, как к сестре. А потом понял, что ты мне нравишься. Знаешь, Катя, – продолжал он, не чувствуя ни прохлады, ни поднявшегося вновь ветра, – когда я сидел у тебя на кухне, когда видел тебя, меня переклинивало. Я смотрел на тебя и понимал – хочу подойти и обнять. Коснуться волос. Узнать, какие у тебя губы на вкус.

– Перестань, – попросила я. – Ты ведь прекрасно понимаешь, что ничего не чувствуешь ко мне.

– Это ты не понимаешь.

– Ты путаешь кайф от победы с удовольствием от общения человека. Очнись, Кирилл! Я не понимаю, что Антон сделал тебе, раз ты так хочешь его одолеть… Но в чем? Переманить к себе его любимую девушку? Низко. Ты же не такой.

Я не знала, как донести до него простую истину.

– Я хотел быть тебе другом, – упрямо повторил Кирилл.

– Поэтому говорил неправду про Антона, – усмехнулась я, вспомнив все его слова о том, что «На краю» – посредственная вторичная команда. У которой нет будущего.

– Потому что никто не должен был знать, что мы – связаны! – воскликнул Кирилл.

В его голосе были искренность и горечь, но я уже ничему не могла верить.

Карма у тебя такая – быть обманутой.

Он вдруг шагнул ко мне совсем близко, откинул капюшон, и я увидела, как в темных немигающих глазах Кирилла отражается свет фонарей. Его обаяние, легкость и непринужденность, которые мне всегда нравились, исчезли. Его свет померк, стал таким же тусклым, как эти хрустальные сумерки.

«Такой», – говорил его взгляд. Или мне просто это казалось в пылу эмоций.

– Ты веришь в случайности? – спросил Кирилл вдруг. Он стоял так близко – всего полшага для поцелуя, и от него исходил тонкий цветочный аромат, как будто бы он долго прижимал к себе розы.

– Во что? – процедила я сквозь зубы. Дождь постепенно набирал силу.

– Случайные встречи, случайные события… Они ведут нас туда, где мы могли бы быть счастливы. И ты была моей случайностью.

– Что ты несешь? – устало спросила я.

– Мы ведь встречались с тобой раньше. – Кирилл вдруг улыбнулся далекому воспоминанию. – Помнишь, лет пять назад… Я сидел на ступеньках около твоей квартиры, а ты шла заплаканная – кажется, из-за парня. И я тебя поцеловал. А ты смутилась и убежала, Катя. Я тогда оставил у вас гитару…

Я помнила.

Далекий, смутный, почти забытый эпизод из жизни всплыл в моей памяти, как труп в весенней реке. Да, было что-то подобное… Было. В тот поздний вечер я, потерянная из-за поступка Максима, видела его вместе с Ирой. Они шли по улице за руку, улыбающиеся и счастливые. Совершенно забывшие обо мне. Бросившие меня в мусорный бак, как ненужную вещь. Не знающие, как мне больно.

Я увидела их, свернула на другую сторону улицу и заспешила домой. Тогда я не выдержала и расплакалась по дороге. А потом я вышла из лифта, и ко мне пристал какой-то непонятный тип. Даже попытался поцеловать. Я так испугалась тогда, что даже рыдать перестала.

– Смутилась? – с нервным смехом спросила я. – Ты серьезно? Я испугалась. И после твоего так называемого поцелуя губы с мылом мыла. Идиот!

А Кирилл словно меня не слышал.

– Я был первым. Не он. Понимаешь?

– Ошибаешься, – вдруг рассмеялась я, вспомнив Красную елку и то, как словно сама себе выбрала Антона, когда пыталась помочь Алине Лесковой.

– Я нашел тебя первым, – повторил Кирилл.

– Это я нашла его первым.

– В смысле? – не понял он. Видимо, ждал других слов.

– В прямом. Ты говоришь про судьбу, и если следовать твоей логике о том, что какие-то люди предназначены друг другу, то Антон предназначен мне, – я разрешила себя ухмыльнуться, хотя внутри все ныло от щемящего чувства предательства. Кирилл использовал меня, как разменную монету. – Я встретила его, когда мне было лет тринадцать или четырнадцать. А потом училась с ним несколько лет, не обращая внимания. Судьба ли это? Я не знаю.

Он молчал, хмуря брови.

– Знаешь, что я поняла, Кирилл? – продолжала я. – Это все мы. Мы сами строим нашу судьбу. Ты обманул меня, поступил совсем не по-дружески, и не стоит все спихивать на судьбу или прикрываться ею. Это был твой выбор. – Я замолчала на мгновение. – Мне пора. Ты тоже иди. Под апрельским дождем легко простудиться.

Он не двинулся с места. Стоял, смотрел и молчал.

– Кирилл… Иди. И я пойду. Мне холодно.

Я пошла к подъезду. А он – за мной.

– Кирилл, – обернулась я, уже стоя под козырьком. – Зачем ты это делаешь?

Я злилась. Он улыбался. И вдруг снял с себя ветровку и протянул мне, оставшись в одной темно-синей майке. А я увидела татуировку, на которую то ли не обращала внимания раньше, то ли впервые заметила – на его плече был паук с крыльями. Что-то очень знакомое.

Гитара, точно! Та, что осталась у нас. На ее корпусе – такой же рисунок.

– Я хочу, чтобы мы были друзьями, – сказал Кирилл. – Без какого-либо подтекста.

– Ты шутишь? – устало вздохнула я, понимая, что он просто меня не понимает. Антон сказал однажды, что до некоторых людей, например, до Алины, слова не доходят – они просто не слышат их, но доходят действия.

Может быть, и мне стоит попробовать воспользоваться советом Антона?

– Я люблю шутить, – кивнул Кирилл. – Но сейчас серьезен.

– Ты помнишь, что в тот раз забыл у нас кое-что? – спросила я.

– Помню, – не стал скрывать он. – Я оставил у вас свою малышку. Когда-то я отдал за нее последние деньги, что у меня были.

И мне вдруг до ужаса захотелось, чтобы он забрал забытую вещь.

– Я была бы рада, если бы ты взял ее обратно, – продолжала я. – Подождешь? Я сейчас вынесу.

Кирилл кивнул. А я пошла к подъездной двери.

– Ты же вернешься? – окликнул он меня. Я молча кивнула.

– Иначе я постучусь к тебе в окно, – пообещал парень. И я уже не знала – то ли это шутка, то ли правда. Я чувствовала, что больше не понимаю его.

Вернулась я спустя пять минут, неся гитару фирмы Taylor – ту самую, которую Кирилл когда-то забыл у нас: из черного дерева, с аэрографическим изображением паука с ангельскими крыльями. Я думала, что Кирилла уже не будет, но он все так же стоял и ждал меня, засунув руки в карманы.

– Вот, – сказала я, отдавая гитару ему. – Возвращаю. Она слегка поцарапана, но вроде бы с ней все в порядке. Знаешь, я хотела бы вернуть тебе твои подарки, но не могу – я хочу, чтобы они напоминали о том друге, который у меня был. Спасибо, хоть и ты не считал меня своим другом, а дорогой к мести Антону. До свидания, Кирилл. Я была рада нашему общению.

Я развернулась, но он схватил меня за руку.

– Катя! Ты не понимаешь.

Это ты не понимаешь.

Я вырвала ладонь из его пальцев, понимая, что все это – неправильно. Да и ощущение того, что со мной играют, не покидало.

– Возможно, где-то неподалеку стоит человек с камерой и скоро у Антона появятся снимки, где ты держишь меня за руку, – горько сказала я, вспомнив, что Тропинину присылали снимок, где я сидела на коленях у Кезона во время фан-встерчи. – Не надо со мной играть.

Я не жертва.

– Вся жизнь – игра, – исказила лицо Кирилла улыбка. – Только я играю по-честному, а твой Антон – нет. Катя. Катя, если ты так решила – прекратить общение, поцелуй меня на прощание? Чтобы у нас был и первый поцелуй, и последний.

– Ты смеешься? – закричала я.

И он правда рассмеялся.

Не желая больше слушать его, я спешно ушла под раскат грома и краем глаза увидела букет белых роз, мокнущих в урне.

Это было ужасно знакомо, но почему-то не вызывало жалости – лишь сердило, как плохой спектакль.

На следующий день, серый и беспросветно тусклый утром, но теплый и солнечный вечером, мне позвонила мать Антона. Я как раз сидела на паре, когда заметила, как беззвучно светится экран мобильного телефона. Увидев знакомый номер и поняв, что это Алла Георгиевна, я впала в ступор. Однако все-таки выскользнула тихо из аудитории и приняла вызов с бешено колотящимся сердцем.

Что она опять задумала? Вновь будет шантажировать меня и мою семью?

– Катя Радова? – услышала я голос Адольской. Такой же надменный, как и в прошлый раз, но чуть более теплый – всего на пару градусов.

– Здравствуйте, – тихо ответила я.

– Узнала? – осведомилась Алла.

– Да. – Я прислонилась к стене, не понимая, чего она от меня хочет.

– Радует твоя хорошая память. Я хочу поговорить с тобой, – словно услышала Алла мои мысли.

– Снова что-то случилось с Антоном? – спросила я тревожным голосом.

– Нет. И, думаю, ты лучше знаешь, что с ним происходит и случается.

– Тогда что вы хотите? – этот вопрос я задавала с опаской.

– Поговорить. Приезжай ко мне в семь. – Она продиктовала адрес, вновь даже не интересуясь, смогу я или нет.

И бросила трубку, оставив меня в недоумении.

В аудиторию я вернулась на ватных ногах. Нет, я не хочу, чтобы все начиналось сначала. Не хочу выяснения отношений. Унижений. Злости. Отвратительных слов. Почему ей не живется спокойно?

– Что случилось? Где лицо потеряла? – шепнула мне Нинка, одновременно успевая записывать конспект. Писала она быстро и размашисто, и почерк был ей под стать характеру: когда Нинка хотела, почерк ее становился аккуратным и едва ли не каллиграфическим, округлым и с завитушками, а когда ей было все равно – писала размашисто, крупно, скача то вверх, то вниз.

– Мать Антона звонила.

– Опять?! Что ей надо? Надеюсь, ты закрыла ей хлебалку? – возмущенно спросила подруга.

– Она хочет поговорить, – ответила я. – Пригласила меня к себе.

– О чем? Как вам поделить Антошика? – ухмыльнулась подруга, продолжая записывать за лектором.

– Я не знаю.

– Я пойду с тобой, – заявила Журавль. – Посмотрим, как мадам Тропинкина будет петь при мне.

– Нет, Нин, спасибо, но нет. Я должна пойти одна. Показать ей, что не боюсь. И вообще, я не могу вечно перекладывать ответственность на тебя.

– Тоже верно, – не особо расстроилась подруга. – Иди и напинай ей.

– Хорошо тебе, – вздохнула я. – У Келлы мама адекватная.

Я помнила ее со свадьбы.

– Она только с виду милая, – хмыкнула Нина, которая не жаловала родственников мужа. – А на самом деле заправляет всей семьей. И папаша у нее в ежовых рукавицах.

О том, что ее собственный отец находится под строгим контролем с виду, казалось бы, мягкой Софьи Павловны, я предусмотрительно промолчала.

Занятия в университете закончились днем, и я, дожидаясь аудиенции у Аллы, поехала в центр города, побродила по магазинам и зашла в кафе. Сначала компанию мне составляла Нинка, а потом она убежала на тренировку. И я осталась одна.

У дома Адольской я была уже за двадцать минут до назначенного времени. А за пять – звонила в дверь, пройдя мимо охраны, которая спросила мое имя и сверила его с каким-то списком.

Дверь мне открыла незнакомая пожилая женщина ужасно пристойного вида, в черном платье с глухим воротником-стойкой и с собранными в пучок волосами. Такой бы очень подошло быть директором строгой закрытой школы для девочек.

– Екатерина? – оглядела она меня так, будто бы я была ее потенциальной ученицей.

– Да, здравствуйте, – сказала я.

– Проходите, – пригласила она меня в квартиру Аллы Георгиевны. Молча взяла из моих рук тонкую ветровку и велела идти следом за ней, не давай времени особо оглядеться.

Мать Антона ждала меня в гостиной, которую я про себя окрестила малой. Это была небольшая комната неправильной формы, соединенная со стеклянной лоджией.

Комната была необычной – слишком светлой, слишком солнечной для такого человека, как Адольская. Светлый паркет, золотистые теплые стены, белоснежный потолок с подсветкой – все это создавало ощущение уюта. Угловой диван сливочного цвета с подушками, над которым висели картины, цветы в больших горшках, круглый столик на трех ножках, шкаф с книгами, два кресла-качалки у лоджии – все это мне очень понравилось. А сидящая на диване Алла в алом атласном халате не нравилась совершенно. Она внимательно на меня смотрела – так, будто бы я прорвалась в ее дом с боем и помешала спокойствию и уединению. Ощущая на себе ее пристальный взгляд, я села на диван. Спина у меня была неестественно прямая, а руки лежали на коленях, как у прилежной девочки.

– Принесите нам кофе, – велела Адольская, и женщина, что сопровождала меня, степенно удалилась.

– Итак, Катя Радова, ты пришла, – обратилась она уже ко мне.

– Что вы хотели? – нервно спросила я.

– Я же сказала – поговорить, – насмешливо сказала Алла.

– Об Антоне?

Все то сочувствие, вся та жалость, что я испытывала к ней в больнице, когда она плакала, обнимая сына, моментально пропали. Неужели она снова будет предлагать мне деньги? Или запугивать? А может, Адольская нашла новый способ помешать нам быть вместе?

Не позволю.

– О тебе, – усмехнувшись, сказала Алла.

– Обо мне? – растерялась я.

– Именно.

– Я не понимаю, что вы хотите, – пришлось признаться мне. Пальцы, лежащие на коленях, вцепились в платье.

– Немудрено, – позволила себе заносчивую улыбку женщина. – Не хочу ходить вокруг да около. Скажу прямо: ты мне не нравишься. В тебе нет хватки, прагматизма, не хватает уверенности и умения себя подать. Но, – Адольская сделала значительную паузу, – мне понравилось, как ты повела себя в прошлый раз, несмотря на то, что ты попыталась мне угрожать. Использовать моего бывшего мужа было достаточно умным ходом. Видимо, ты не совсем пропащая, в тебе есть потенциал. Но не обольщайся, – тотчас предупредила меня Алла Георгиевна. – Потенциал – не гарантия успеха.

Я все равно не понимала, что мать Антона хочет мне сказать. Она вроде бы и похвалила, при этом успев унизить.

– И что вы мне предлагаете? – спросила я осторожно.

– Что я должна тебе предлагать? Подумай. – Алла закинула ногу на ногу и посмотрела так, будто бы я была личинкой жука. На ее голени все еще была повязка.

Я молчала.

– Я предлагаю тебе перемирие, – сказала резким тоном она.

Эти слова для меня были шоком.

– Перемирие? – повторила я.

– Я терпеть не могу, когда меня не понимают. Но еще больше не люблю, когда за мной повторяют слова, – поморщилась женщина. – Поэтому контролируй себя, чтобы не раздражать меня.

Я молчала – просто непонимающе смотрела на мать Антона, пытаясь найти в ее словах подвох.

В это время нам принесли кофе – горячий, ароматный, с пенкой.

– Я не хочу войны, Катя Радова, – продолжала Алла, сделав глоток. – Прекрасно зная упрямство Антона и примерно представляя степень твоей глупости, могу предположить, что разрушить ваши отношения будет не просто. К тому же, – была она совершенно пряма, – я не могу давить на Антона, поскольку мы только-только начали общаться. И скажу тебе честно, девочка, терять сына я не хочу. Поэтому мне придется смириться с тобой. Однако, Катя, ты должна понимать одну простейшую вещь.

Ее пристальный взгляд буквально просканировал меня. И я не отвела глаз – с трудом, но выдержала его.

– Какую вещь? – спросила я.

– Статус, – просто ответила Алла. – Моя семья имеет определенный статус. Если ты захочешь войти в мою семью, то ты также должна иметь статус. Для Олега, – не без отвращения произнесла она имя бывшего супруга, – ты – девочка из интеллигентной семьи, чей отец – знаменитый художник. Ему этого достаточно. Однако мне – нет. Я приму тебя в качестве женщины моего сына, если ты сможешь чего-то добиться.

Я с удивлением глядела на мать Антона.

– И чего я должна добиться, по вашему мнению?

– Ты будущий юрист по образованию. Подумай сама – прокуратура, адвокатская контора… Хотя, – прищурилась она, – защищать преступников такие идейные девочки, как ты, не будут. А для работы в прокуратуре в тебе нет должной жесткости и железного стержня. Юридическая фирма. Неплохой бизнес, кстати говоря. Как ты на это смотришь?

Я молчала, не зная, что ответить.

– Еще один вариант – остаться в аспирантуре, затем преподавать, защищать научные степени. Мой брат поможет.

– Я не хочу работать по специальности, – сказала я, все еще не понимая – это розыгрыш? Адольская дала свое согласие на то, чтобы мы с Антоном были вместе? Конечно, нам это было не важно, но она, судя по всему, считает иначе.

– Даже так? – откинулась Алла Георгиевна на спинку дивана. – Тогда чем ты хочешь заниматься? Сидеть на шее моего сына?

Это прозвучало резко.

– Глупости, – сказала я, чувствуя, как загорелись щеки. – Я никогда не гналась за деньгами. И сидеть на шее вашего сына точно не собираюсь.

– Тогда что ты хочешь делать после университета? Остался год, насколько я помню. Или так и останешься официанткой? – спросила она снисходительно. Видимо, изучила мою биографию.

– Нет, у меня другая цель, – вдруг сказала я. – Хочу поступить заочно на ресторанное дело. Учиться и работать. А потом открыть кофейню. Или кондитерскую. И создать не просто место, где можно перекусить, а место, куда будут приходить отдыхать.

Алла смотрела на меня, как на дурочку.

– Не романтизируй. Работа в сфере общепита сложная.

– Я знаю.

– И ты думаешь, у тебя что-то получится?

– Как знать, – пожала плечами я, сожалея, что рассказала матери Антона о своих планах. – Но я буду стараться.

И я сделала первый глоток кофе – он оказался на удивление вкусным, насыщенным, с приятной горчинкой и стойким послевкусием.

– Если бы ты ответила что-нибудь в духе: «Конечно, нужно лишь верить, и я всего добьюсь», я бы крайне разочаровалась и попросила тебя покинуть мой дом, – сообщила Алла. – Но, как я уже говорила – в твоем случае еще не все потеряно. Что ж, я поняла тебя, Катя. Подумаем, что с этим можно сделать?

– Почему вы должны что-то с этим делать? – неожиданно резко спросила я.

– Почему ты заставляешь меня повторять дважды? Я же говорила. Статус. Ты должна иметь статус. Поскольку ты молода, неопытна и имеешь весьма радужное представление о мире, мне придется тебе помочь. Нет, милая, не думай, что я буду спонсировать тебя. Но мои связи могут многое решить.

Похоже, желание контролировать все и вся у Адольской не пропало. Не получилось с Антоном – она решила взяться за меня. Наверняка подумала, что такую девчонку, как я, можно будет воспитать под стать себе. Не думая, что у нее получится.

Однако на душе у меня почему-то стало спокойнее, стоило мне понять, что Алла приняла меня – со скрипом, со своим нелепым условием статусности, но все же приняла.

– Спасибо, но я сама попытаюсь чего-то добиться, – сказала я, а Алла меня словно не услышала.

– Это не ради тебя. Ради моего сына, – ответила она.

– Антон вас любит, – зачем-то добавила я. – Но вы слишком сильно на него давили. И он ушел. Он ведь как вода – перекрой реку, и она поменяет русло.

– У всего есть цена, – вдруг проговорила Алла. – И я ее заплатила.

Она не стала мне улыбаться и просить остаться на ужин, не стала просить меня рассказать об Антоне, не стала показывать альбомы с его детскими фотографиями, просто дала понять, что не будет мешать нашим отношениям. И, честно говоря, от этого мне стало легче.

Мы молча допили кофе, и я, встав, сказала, что мне пора.

– Красивая комната, – сказала я напоследок, оглядывая солнечную гостиную. – Очень уютная.

– Моя любимая, – ответила Алла. – Люблю здесь читать. Провожать не стану. Если будут проблемы – обращайся ко мне, а не к Тропинину. Поняла?

– Поняла. До свидания.

И я вышла из комнаты, оставив Аллу одну. Из тени тотчас вышла та самая женщина в черном платье с глухим воротом и молча проводила меня до прихожей.

– Вкусный кофе, – сказала я ей. – Спасибо.

– Пожалуйста, – несколько растерялась она, но тотчас взяла себя в руки: – Рада, что вам понравилось. В следующий раз приготовлю что-нибудь более изысканное.

Она как будто знала, что я приду снова. И знала о том, о чем мы с Аллой разговаривали с малой гостиной.

Я улыбнулась на прощание и ушла. С неожиданно легким сердцем.

Едва я только вышла с территории жилого комплекса, как меня окрикнули.

– Катя! – услышала я смутно знакомый голос и обернулась.

Из припаркованной неподалеку бледно-желтой женской машины вышла длинноволосая тоненькая девушка с васильковыми, словно это были линзы, глазами. На ней были бледно-коралловая короткая кожаная кутка и узкие джинсы.

Узнать ее было не сложно. Кажется, Дина немного повзрослела с нашей последней встречи, но яркие глаза все так же оставались наивными и широко распахнутыми.

– Привет, – сказала я с улыбкой.

Она подошла ко мне и в знак приветствия дотронулась до моего предплечья.

– Привет. Не ожидала тебя увидеть, – ответила она.

– Я приехала к Алле. Ты, наверное, тоже к ней? – спросила я.

– Да, – тряхнула она хвостом, в который были собраны ее волосы. – Но видеть тебя намного приятнее, чем ее, – добавила она, и я ее понимала. – Хоть мне до сих пор стыдно, что я ударила твоего парня. Брата Кирилла.

– Все в порядке, – махнула я рукой. – Антон об этом уже забыл.

Кстати, это было неправда – Антон был человеком если не злопамятным и мстительным, то очень хорошо запоминающим обиды. И Дину он отлично помнил.

– Не люблю с ней встречаться, – вдруг сказала Дина. – Очень сложный человек.

– Вы хорошо с ней знакомы?

– Скорее, мои родители хорошо с ней знакомы. Она нормально к тебе относится? Не против ваших отношений с Антоном? – почему-то спросила она.

– Теперь – нет. А как у вас дела с Кириллом? – скорее из вежливости спросила я и вдруг поняла, что ее глаза моментально краснеют, отчего кажутся еще ярче.

– Свадьбы не будет, – проговорила Дина слабым голосом. – Ничего не будет.

– Как? – искренне удивилась я. – Вы поссорились?

– Нет… Он меня бросил. Извини, – закрыла она вдруг глаза ладонью. И прошептала: – Мне тяжело об этом говорить.

– Все в порядке, – несколько растерялась я. Только тут до меня дошла одна вещь: драка после клуба, где ранили Кирилла – Антон сказал, что это сделал брат Дины и его друзья. Как я могла забыть об этом. Уголовное дело тогда не завели только из-за вмешательства Адольской, которая не хотела никакой огласки.

– Извини, – снова сказала Дина и расплакалась, пряча лицо в ладонях.

– Я не знаю, что случилось, но не стоит так переживать, – говорила я, прекрасно понимая, что каждое мое слово ничего не значит. – Дин, не надо так. Чем я могу помочь?

Она молчала, лишь тихо плакала и ее худые плечи вздрагивали. Успокоилась она с трудом через несколько минут.

– Как идти к Алле? – выдохнула она, глядя на себя через камеру мобильного телефона. Тушь грязными потеками растекалась по ее лицу, нежная помада смазалась, глаза были красными и больными.

В таком виде к Алле я бы тоже заявляться не захотела – лишний повод для того, чтобы она унизила.

– У меня идея, – заявила я, доставая влажные салфетки. – Пойдем в кофейню, тут неподалеку есть хорошая. Посидим немного, ты успокоишься, съешь что-нибудь вкусное. А потом пойдешь к Алле. Только позвони, предупреди ее.

Наверняка Адольская относится к ней лучше, чем ко мне, и опоздание простит.

– Хорошо, – кивнула Дина, убирая влажными салфетками тушь с лица. – Только если тебе не сложно. А Алла и не знает, что я приду.

– Не сложно, – ответила я. – Идем?

В кофейню, находящуюся на углу, мы пришли минут пять спустя и сели за столик на двоих около окна – с видом на небо, которое должно было скоро озариться закатом. Людей тут было много, играла музыка и одурманивающе пахло кофе. Я, правда, заказывать его не стала – взяла горячий шоколад, такой густой, что в нем стояла ложка, и маршмелоу. А Дина заказала холодный кофейный напиток с мелким льдом и сливками сверху.

– Извини, что устроила при тебе истерику и отвлекаю, – в который раз сказала она.

– Ничего, я понимаю. Расставание – это всегда тяжело.

– Я не хотела расставаться. Кирилл сам меня бросил, по телефону, – тихо сказала Дина. – Позвонил моим родителям, все отменил.

Этого Кирилла захотелось придушить. Вот придурок! Даже лично не мог сказать!

– Они были в ярости, – продолжала она, отстраненно глядя на окна дома напротив. Возможно, ей нужно было выговориться. – Звонили ему, Алле, кричали, угрожали. На меня что-то нашло, и я плакала почти весь день. А потом двое суток просто лежала и ничего не чувствовала. Как бревно. Не ела, не разговаривала. Ко мне приходил брат и сидел рядом. А потом уехал. Вчера я узнала, что он и его друзья поехали в ваш город, чтобы найти Кирилла и отомстить ему. Глупый.

Я так и не поняла, к кому относилась последняя фраза, сказанная с нежностью – Кириллу или тому самому брату.

– И я приехала, чтобы попросить у Кирилла прощения за то, что сделал Рик. И поговорить с Аллой. Объяснить ей все. Я не хотела, чтобы так вышло.

Я потрясенно смотрела на эту хрупкую несчастную девушку с волшебными глазами. Ее бросил тот, кто должен был жениться на ней, тот, кого она любила и любит, но вместо того, чтобы разобраться с ним и понять, почему он это сделал, вместо отборных ругательств, звонкой пощечины и презрительного взгляда, Дина едет из другого города просить прощения за то, что сделал ее брат.