Читать книгу "На крыльях. Музыкальный приворот"

По домам вся компания разъехалась только тогда, когда на небе вовсю уже сверкало солнце, золотя дороги и крыши домов. Нина и Келла отправились в гостиницу, где в номере – не в президентском и не для новобрачных, а в двухкомнатном люксе, их уже ждал дядя Витя, бережно собравший все денежные подарки. Увидев его, Келла, у которого были свои планы на Королеву, едва не позеленел – тесть успел достать его хуже горькой редьки.

– Ну что, – хмурясь сказал Виктор Андреевич, поставивший декоративный домик, в который гости складывали конверты, прямо на супружеское ложе. – Будем деньги считать, Ефим Александрович?

У Ниночки тотчас загорелись глаза, зато Келла помрачнел. Сидя в кресле с бутылкой, воду из которой он пил прямо из горла, парень молча смотрел на жену и ее папочку, размышляя о будущем.

Покинул их Виктор Андреевич не скоро. И молодожены, уставшие за весь день, рухнули на кровать. Правда, перед этим долго вытрясали из платья и волос невесты рис. Гости обильно обсыпали жениха и невесту лепестками роз, конфетти и рисом.

– Эй, – потыкала Ниночка Келлу в бок, прежде чем закрыть глаза и провалиться в сон.

– Что? – недовольно открыл тот один глаза. И явно подумал не о том. – Все завтра.

– Нет, сегодня, – вновь потыкала его пальцем в бок Журавль – уже больнее. Эй, животное! Не спи!

– Да что тебе надо?! – резко поднялся с постели Келла. Он ненавидел, когда его будят.

– Спой мне колыбельную, – умилительно глядя на него, попросила девушка.

– Сейчас соберу парней, Королева, и устроим тебе джем, подожди пять минут, – перевернулся на другой бок Келла. Глаза у него слипались.

– Ты же музыкант, – возмутилась такому нахальству Нинка и легонько ударила супруга по плечу. Тот дернулся.

– Я еще и человек. Дай поспать, не то запру в ванной, – пригрозил Келла.

– Тогда принеси мне сок, – постучала ногой по его согнутому колену Нинка, явно издеваясь. Настроение у нее было хорошее.

– Я тебе не мальчик на побегушках.

– А кто? – расхохоталась девушка.

– Будешь наглеть, разведусь и не получишь наследство.

– Ой, Келла, милый, зайка, пупсик, ну что ты, я же пошутила, – засюсюкала Нина язвительно, закидывая на него руку и ногу и, как пиявка, плотно прижимаясь к спине. Она жарко задышала ему в шею, и Келла, не выдержав, стряхнул с себя настырную супругу. Та снова принялась цепляться за него, как кошка за шторку. Не выдержав, он встал и пошел к бару, чтобы налить ей апельсинового сока на голову, но когда вернулся, Нина уже сладко спала. Ему оставалось лишь лечь рядом.

Их ждал второй свадебный день и путешествие.

* * *

Катя и Антон поехали к Тропинину, и как бы Антон ни старался скрыть свое настроение, девушка все равно поняла, что с ним что-то не то. Слишком долгими были паузы, слишком уставшим – взгляд. И он снова много курил, глядя на солнечный город, находясь в тени.

– Расскажи, что случилось, – мягко попросила она, подходя к Антону, сидящему на диване, кладя руки ему на плечи и целуя в макушку.

– Проблемы по работе, – задумчиво отвечал он, поднимая голову, чтобы видеть Катю. – Ничего серьезного.

– Если бы это было несерьезно, ты бы не был таким загруженным, – резонно заметила девушка и села рядом с парнем. – Я переживаю, Антош. Это из-за Кирилла? – в который уже раз спросила она. Вспоминать о нем до сих пор было обидно и неприятно.

– Отчасти, – ответил Антон, склонив голову и коснувшись ее волос. Катя нахмурилась.

– Рассказывай. Рассказывай все, – велела она. – Тропинин, я ведь с ума сойду. Если ты не в курсе – я беспокоюсь за тебя.

– А я – за тебя. И не хочу грузить.

– Ты не думал, что это – вопрос доверия? – спросила Катя.

Эти слова Тропинину не понравились, и он вдруг вспыхнул – слишком болезненной была для него тема доверия, слишком он боялся, что Катя все еще не простила его и не доверяет его словам, его поступкам, его чувствам.

– Не хочу говорить об этом.

– Не моего, твоего доверия, – тихо сказала девушка, сразу все поняв. И добавила почти неслышно:

– Пожалуйста.

И он рассказал – с горечью, с болью, которую не хотел показывать ей, с эмоциями. Рассказал все: и то, как хотел стать музыкантом, вырваться на свободу, выразить себя и свои мысли, подарить миру свою музыку, и про первую неудачу, и про то, как собрал вместе с Арином «На краю», и как они старались, сутками зависая на репетиционной базе, и как подрался с Кезоном тем знаменательным вечером. И про то, что продюсером его группы, которому по факту принадлежало все – даже название, является Кезон, рассказал тоже. Не умолчал и о том, что позвонил Андрею и потребовал объясниться – до последнего думал, что это глупая шутка.

Катя слушала его внимательно, не перебивая. А когда он закончил, вцепившись в волосы пальцами, погладила по руке.

– Я не знаю, как помочь тебе и что сказать, – призналась она. – Но я хочу, чтобы ты знал: я – с тобой. Что бы ни случилось.

– Знаю.

Его раздирали эмоции. В артериях бурлила морская вода. Льдом стыла в жилах. Подбиралась по венам к сердцу.

– Злись в голос, – сказала вдруг Катя, понимая, что происходит с Антоном. И он вдруг осознал, как сильно она повзрослела.

– Сейчас я хочу молчать.

– Тогда я буду молчать вместе с тобой. Ложись, – и Катя улыбнулась ему, похлопав ладонью по колену.

Антон лег на диван, согнув ногу, и положил голову на колени Кати, глядя в ее лицо и задумчиво накручивая на палец прядь темных волос.

– Нет, скажи мне что-нибудь, – тихо проговорил он.

Почему-то звуки ее мягкого голоса успокаивали его. И Антон Тропинин, человек, искушенный в музыке, искушенный в звучании и в звуках, в который раз поймал себя на мысли, что ему нравится ее голос, ее смех и даже ее слезы. Шепот, крики и даже ее молчание.

– Все будет хорошо, – повторяла она, как мантру, гладя его по волосам. – Все будет хорошо. Хорошо. Я верю в тебя. И в ребят. И знаешь, любимый, я просто верю в людей.

Голоса были для Антона вторыми лицами, по которым он многое мог сказать о человеке. Голоса завораживали, голоса выдавали, голоса заставляли любить и ненавидеть.

Ее голос был воздухом.

Ее голосом должно разговаривать небо.

Антон незаметно заснул, а Катя просто сидела, боясь пошевельнуться и разбудить его, и думала: о себе, о нем, о них. О Кирилле.

Когда Антон проснулся, она попыталась отвлечь его от темных мыслей. Много разговаривала, смеялась, потащила в кафе, а потом – на прогулку. Он, кажется, ожил, стал таким же ироничным, как и обычно, даже называл ее «деткой», явно подначивая.

А после, уже ближе к вечеру, они поехали на продолжение свадебного банкета. Второй день торжества проходил вполне традиционно. На нем настояли родители, которым хотелось ближе познакомиться, особенно Виктору Андреевичу и Александру Михайловичу, общие воспоминания об армии которых помирили только на один день. Родственников пригласил к себе дядя Витя – на Семейный ужин; очень уж не терпелось ему показать свое превосходство над папашей Ефима. Он даже позвал Томаса Радова, дабы показать, какой он интеллигентный и дружит с людьми искусства.

Молодожены же и их близкие друзья отправились в Нинкин любимый клуб, где заранее был снят ВИП-зал с изысканным интерьером, в котором странным образом сочетались классическое убранство и современный небрежный шик. Настоящий богемный стиль.

– Мы могли поехать на дачу и жарить шашлык, – сказала подруге Катя, которая разглядывала бело-золотые стены, скульптуры и кожаные диваны с некоторым скепсисом в глазах. Ей казалось, что это место – слишком искусственно, хоть и красиво. Единственное, что ей нравилось – панорамные окна, выходящие на реку, в которой начали тонуть вечерние огни.

– Ничего ты не понимаешь, Радова! – покровительственно сказала Журавль, которая маниакально желала быть первой во всем. – У меня должно быть все самое лучшее.

– Кроме жениха, – пошутил Келла, услышав это, за что получил локтем в живот. И захохотал.

– Молчи, образина, – прошипела Ниночка и тотчас заулыбалась какой-то из подружек, которая подскочила к ней, чтобы похвалить платье в стиле бохо – белое, как горный снег, из тончайшего шифона, с отделкой из кружева. Воздушный образ подчеркивали распущенные длинные волосы, струящиеся по плечам, которые украшала замысловатая диадема с этническими мотивами.

Веселье было бурным, музыка – громкой, и лишь спустя пару часов Кате удалось остаться наедине с Ниночкой. Они с ногами сидели на кожаном диване, и у обеих в руках был безалкогольный мохито. Нина – в белом эфирном одеянии, а Катя – в черном, почти строгом, разные, как день и ночь. Но близкие.

– Ну как там прошла брачная ночь, вернее, утро? – спросила весело Катя. Она никак не могла спокойно, без улыбки, смотреть на подругу и ее парня, вернее, теперь уже мужа.

– Какое там ночь – утро? – хмыкнула подруга. – Деньги считали! И чертов рис выколупывали из платья!

– Как он туда попал? – изумилась Катя.

– Вот так! – мрачно отозвалась Журавль и поделилась почти интимными подробностями:

– Я его чуть ли не из трусов доставала. Кстати, представляешь, какой-то покойничек подарил… Угадай, что?

– Что? Картину маслом с пауками? Или террариум? – Катя улыбнулась. Нинка была в своем репертуаре.

– Пустой конверт, – кисло сказала она. – Нет, ты представляешь? Пустой конверт! Пустой, мать его, розовый с узорчиками конверт! И это наверняка кто-то из мразеродственничков.

– А почему покойничек-то? – полюбопытствовала Катя. Отчего-то ей стало весело.

– Потому что папочка узнает, кто эта змеина, и ей не жить.

– А дядя Витя откуда знает про пустой конверт? – крайне удивилась Катя.

– А папочка с нами деньги считал, – отвечала Нинка. – Специально приехал в гостиницу.

– Дважды пересчитывал, собака! – раздался и голос Келлы, который плюхнулся на диван к подругам.

– Кого ты назвал собакой, псина ты смердящая, – заорала немедленно Нинка.

– Будешь орать, тетушка Эльза не получит наших счастливых фото, – заметил Келла, зная, чем можно шантажировать Журавля.

Катя зашлась смехом, представив вдруг эту картину: злой Келла ждет не дождется момента, когда сможет уединиться в номере отеля вместе с дорогой дважды супругой. А она вместе со своим папочкой усердно считает деньги, находит пустой конверт и начинает на пару с отцом разоряться и грозить посмевшему преподнести такой презент всеми смертными карами.

– Не смешно! – надулась Нина.

– Не смешно, – поддержал ее Келла. – А потом она мне спать не давала.

– Не заслужил, – прищурилась невеста.

Келла обиделся и ушел, не забыв забрать из рук девушки бокал. Та обозвала мужа вслед, но за ним не побежала.

– Ты бы с ним поласковее, – покачала головой Катя.

– И так сойдет. Кстати, Катька! – вспомнилось Ниночке. – Отец же по камере наблюдения посмотрел, когда все ушли, и узнал, кто подарил мне свиную башку. – Она весело рассмеялась, наверное, вспомнив, как Келла дрался с Матвеем.

– И кто же? Разве не Матвей? – удивилась темноволосая девушка.

– Нет!

– А кто? – искренне изумилась Катя.

– Кузина моя дорогая, – нараспев произнесла ее подруга. – Обзавидовалась, жаба, что Эльза на меня завещание написала.

Обзавидовалась, надо сказать, не она одна – многие Журавли были в настоящем трауре, узнав сию новость. Кто-то даже не смог заставить себя приехать на свадьбу.

– Прикинь, Катька, – вдруг сказала Нинка довольно серьезным тоном. – Ведьма перед тем, как уехать, подходила ко мне, – явно имела в виду она Эльзу Власовну. Сказала, что я не такая уж и ограниченная, – рассмеялась она.

– В смысле? – удивилась я.

– Она выпила лишнего, и ее на разговоры пробило, – сообщила Нинка. – Я с ней минут сорок сидела, чуть уши не завяли. Только так странно…

– Что странно?

– Показала фотку, где молодая, с мужиком каким-то – прикинь, а он на Синего похож чем-то. Рыло в рыло. В общем, Фимочка понравился ей из-за того, что напоминает ее древнюю любовь. У них с этим мужиком, с фото, не сложилось, они поссорились из-за какой-то фигни, и она его кинула. А он взял и помер до того, как Эльза решила его простить. В общем, она мне сказала, чтобы я не повторяла ее ошибок. А еще заявила, что я на нее похожа. Что, правда?!

– Есть такое, – улыбнулась Катя.

– Как жить? – трагически изрекла Журавль. Она помолчала и спросила вдруг осторожно: – Кать, я ведь правильно поступила?

– Правильно, – твердо сказала подруга. – Ты должна быть счастлива.

И она действительно так считала. Любовь может вырасти из многого – так ей сказал Антон. И она была с ним согласна.

– Видишь, как Блондинчик на нас смотрит? – рассмеялась Нина. – Наверняка, ревнует. Иди к нему. А лучше не ходи – пойдем веселиться!

И она потащила упирающуюся Катю на танцпол.

Веселье продолжалось почти до самого утра. И река за окном стала неподвижным черным небом со своими звездами – отблесками городских огней.

Незадолго до рассвета, когда небо было еще черным, а по городу с реки ползли клочья тумана, Антон и Катя вышли на улицу – шум клуба надоел им обоим, и хотелось свежего воздуха. А еще – побыть наедине друг с другом. Как вчера. Они, стук их сердец и утро, которое вот-вот наступит – романтика.

На улице, с задней стороны клуба, было безлюдно. Предрассветные сумерки окутывали дома, деревья и машины сизой пугливой дымкой, которая должна была растаять с первым лучами пробуждающегося солнца. Раздавался едва различимый мерный гул поезда, хотя железнодорожные пути были далеко от центра города.

– Надеюсь, тебе лучше, – сказала Катя, обнимая Антона – почему ее с такой силой тянуло к этому человек, она и сама не понимала.

– Мне и не было плохо, – улыбнулся он. – Минутная слабость.

– Я знаю, что музыка – твое все, но обещай, что не будешь делать глупостей. Хорошо? И… Антон, – вдруг сказала Катя удивленно, глядя через его плечо на подъехавшую машину.

– Что, моя девочка? – спросил музыкант, не отпуская ее.

– Там, кажется, твой брат, – проговорила растерянно Катя.

Антон нехотя отпустил руки девушки, обернулся и увидел Кирилла, который вышел из-за угла. Лицо его было решительным, и направлялся он к ним нервным быстрым шагом. Следом за ним, держась на некотором расстоянии, шли четверо парней. И они очень не понравились Тропинину – было в их походках, выражениях лиц и жестах что-то неуловимо знакомое, агрессивное.

Воздух сгущался и наливался алым.

Антон напрягся, поняв, что сейчас что-то произойдет.

– Уходи в клуб, – шепнул он Кате. Та испуганно на него взглянула.

– Уходи, – повторил Антон и пошел навстречу брату, лицо которого искривила злая улыбка.

Гул поезда затих. И стало совсем тихо.

* * *

Алла Адольская ненавидела, когда ее будят. Особенно если будят до того, как прозвенит будильник. И когда телефон затрезвонил на всю квартиру, отпугивая и без того хрупкий сон, налаженный лишь с помощью лекарств, она, проснувшись, выругалась сквозь зубы.

– Да, – проговорила Алла, решив, что если это опять нерадивые подчиненные, которые недавно напортачили с документами, – она их просто уволит. Однако звонили не они, а Кирилл. Сын.

– Мама, – голос сына был сбивчивым, нервным и ужасно перепуганным.

– Что случилось? – тотчас нахмурилась женщина. Она еще не совсем отошла от его глупого поступка. И что-то ей подсказывало, что Кирилл звонит не с извинениями столь ранним утром.

– Мама, – повторил Кирилл, явно позабыв все остальные слова.

– Говори уже! – прикрикнула раздраженно Алла. – Ты пьяный, что ли?

– Мама, я его убил, – выдавил Кирилл. Его сбивчивое дыхание нервировало.

– Кого? – не поняла сначала Адольская даже смысла его слов.

– Я убил Антона, – едва слышно проговорил Кирилл. В его голосе слышались слезы.

Аллу как будто бы оглушили. Телефон едва не выпал из ослабевших в одно мгновение пальцев женщины. Однако голос ее сохранил прежнюю твердость.

– Что ты несешь? Дорогой, ты пьян? – с надеждой спросила она.

Наверняка пьян. Или еще что похуже употребил. Несет бред. Потому что такой правды – не бывает. Ее дети будут жить вечно.

– Нет. – Кирилл выдохнул как-то странно, и Алла поняла, что он плачет.

От непонятного ужаса дыхание ее перехватило, словно на шею накинули железную удавку, и ей стоило немалых усилий не закричать во весь голос.

Никогда в жизни ей не было так страшно. Страх вонзился в ее душу медным копьем и пробил ее насквозь.

– Что произошло с Антоном? Говори немедленно! Отвечай! – потребовала она резко срывающимся голосом. Однако сын не отвечал, и Алла поняла, что ничего от него сейчас не добьется. Особенно – криками.

Он тяжело дышал в трубку, не в силах произнести ни слова.

– Кирилл, я прошу тебя – успокойся. И расскажи маме, что произошло.

Однако Адольская расслышала всего лишь одно слово: «драка».

– Где ты? – спросила она, чувствуя, как колет сердце – в него медленно вгоняли гвоздь, как в крышку гроба. – Скажи, где ты, и я приеду. Кирилл. Ответь. Где ты?

Сын не без труда назвал номер городской клинической больницы, в центральном корпусе которой находился. Больница располагалась недалеко от дома Аллы, в десяти минутах езды.

– Как ты туда… попал? – вымолвила его мать мертвым голосом. Происходящее казалось ей дурным сном, и она мечтала сейчас только об одном – проснуться. Дыхания не хватало.

– Драка… Черепно-мозговая… Не страшно.

– Где Антон? – продолжала женщина, пытаясь сохранять спокойствие, однако внутри все переворачивалось. Трескалось и разрывалось на части.

Кирилл опять замолчал.

– Говори, где твой брат! – повысила голос Алла.

– Тоже… Тоже в больнице. Сказали… Кома, реанимация, мало шансов, – только и смог выдавить сын. Он был перепуган и находился в состоянии, близком к истерике.

Все-таки еще жив…

Алла стиснула пальцами нежную ткань сорочки на груди. Выдохнула, прикрыв глаза.

– Это я, мама, это я… – И он вновь заплакал, беззвучно. В детстве так всегда плакал Антон. А Кирилл ревел белугой.

– Что делать? Что мне делать, мама?

Что делать ей?

Быть сильной. Ехать к Антону. Пытаться его спасти.

– Жди, я сейчас, – тихо велела ему мать, пытаясь сделать так, чтобы голос ее звучал уверенно.

Она не стала метаться по квартире – накинула поверх ночной сорочки пальто изумрудного цвета из дорогого кашемира, схватила кошелек, ключи от машины, телефон и выбежала из квартиры. Мать близнецов так спешила, что споткнулась на лестнице, но, не замечая боли в ноге, быстро двинулась к автомобилю, припаркованному на стоянке около дома.

На улице было уже светло, и небо было солнечным и теплым: акварельные краски рассвета смылись, но кое-где все еще плавали грязно-ржавые облака, как будто бы пропитанные кровью, которую кто-то долго пытался стереть.

Нервы сдавали. Сердце кололо. Трясущимися руками Алла едва открыла машину, а когда завела ее – далеко не с первого раза – и проехала несколько метров, резко затормозила, упав на руль, и закричала от внезапного приступа отчаяния.

Антон был сыном, который много лет не радовал ее.

Сыном, который все делал не так, как она хотела.

Сыном, который слишком сильно был похож на своего отца.

Сыном, который отказался от нее.

Сыном, которого она любила, несмотря даже на то, что он раз за разом своими глупыми поступками разбивал ей сердце.

Но все же сыном.

Которого она родила.

Которого кормила грудью.

Которого целовала и которому улыбалась, когда улыбался он.

Алла приподняла голову, и если бы кто-то увидел сейчас выражение ее лица, на котором явственно пробивался отпечаток горя, ни за что бы не подумал, что эта женщина может принимать волевые решения и жестко руководить большой компанией, исходя лишь из своих интересов.

…После того, как Антон ушел из дома, став жить с отцом, Алла ни минуты не радовалась за него. Как она могла радоваться тому, как прожигает он свою жизнь с гитарой в руках? С непонятными друзьями, легкодоступными девицами, алкоголем, наркотиками и грубой вульгарной музыкой?

Она не видела для Антона перспектив, и ей казалось, что у него нет будущего. Что он пропадет, сгниет в безвестности, нищете, позоре, одинокий и никому не нужный. Невостребованный. Никчемный. Несчастный.

А Алле, как и любой другой матери, хотелось, чтобы сын был счастлив, только он активно этому сопротивлялся. И тогда, когда Антон поступал по-своему, она против воли видела в нем Олега и начинала ненавидеть – не сына, а отца в его глазах. Алла раздражалась, злилась, срывалась, могла сказать отвратительные вещи и также отвратительно поступить, потому что считала свое мнение правильным, единственно верным.

Но ведь это не значило, что она не любила его.

Что не думала о нем.

Что не переживала.

Переживала, думала, любила! Своеобразно, но искренне.

Именно из любви к детям Адольская заранее до мелочей продумала их жизнь, распланировав ее четко, как по графику. Только Кирилл безропотно принял ее решение, а вместе с тем и счастье, а вот Антон сопротивлялся, и все бы ничего, да отец поддерживал его, потакая всем прихотям. Наверняка – назло ей.

Но… Как могло это быть?.. Как могло с ее Антоном что-то случилось?

Что Кирилл ему что-то сделал?

В ее ушах до сих пор стоял дрожащий отчаянный голос сына: «Мама, я убил его».

Убил.

Один сын.

Убил.

Другого.

Разве это возможно?!

Что ей теперь делать? Как жить? Как жить Кириллу? Выживет ли Антон?

Из ее груди вырвался короткий стон отчаяния.

И без того раненое сердце словно копьем пронзили, и она выдохнула от боли, прижимая кулак к левой стороне груди.

«Успокойся, – велела сама себе Адольская, тяжело дыша, – он еще жив. И ты должна ехать к нему. Больница – дрянь. Нужно перевести его в частную. В Москву. За границу. Успокойся, успокойся, – повторяла она, сдерживая полустоны – полувсхлипы. – Успокойся, твою мать! Антону нужна твоя помощь, дура. Собралась!»

С этими мыслями Алла, стиснув зубы, выпрямилась и вновь надавила на газ.

Сердце рвало на части безумное копье, но женщина не обращала на это внимания, как и на боль в лодыжке. Она крепко вцепилась в руль и, явно нарушая правила, мчалась к больнице. По пути Алла останавливалась, включая аварийку, еще дважды, когда понимала, что сейчас ее вновь накроет волна ужаса, паники и страха.

И каждый раз с трудом заставляла себя очнуться. В этом помогала цель, которую она четко поставила перед собой: как можно быстрее оказаться в проклятой больнице и помочь Антону, перевести его в частную клинику, найти хороших врачей, оплатить лекарства, операции – все, что нужно.

Кома… Из комы же выводят, верно?

Как она доехала до больницы, Алла помнила плохо. Все вокруг было подернуто дымкой тумана. Она хорошо запомнила лишь то, чтобежала, не обращая внимания на лужи, к главному корпусу больницы. И боли тоже не чувствовала.

Кирилла она увидела, едва только распахнула дверь. Он сидел на лавочке в приемном отделении, привалившись к стене. Голова его была перевязана, на лице – синяки и ссадины, но самым страшным казались в этот момент его глаза – в них застыл безмолвный ужас: как тонкий лед на озере с мертвой водой.

Видя мать, Кирилл встал. Его слегка покачивало. И не сказать, что взрослый самостоятельный парень – запуганный ребенок.

– Что случилось? Говори мне, что случилось, – стала трясти его за ворот Алла, не в силах больше сдерживаться. Нет, она не плакала, потому что слезы куда-то пропали, но чувства одолевали ее такие страшные, что иногда она переставала себя контролировать.

– Что с Антоном?! Что ты с ним сделал? – кричала она. – Где он?

А Кирилл молча смотрел на нее, не делая ни малейших попыток высвободиться, и губы его едва заметно дрожали.

– Вы его так не трясите, – посоветовала проходившая мимо женщина в белом халате. – Сотрясение, как-никак, – кинула она выразительный взгляд на перевязанную голову молодого человека. – Если ищите родственника – то он в реанимации. Сама звонила, спрашивала, – очень меня уж ваш сыночек достал.

Алла все же отпустила Кирилла, вновь пытаясь взять себя в руки.

– И раз уж состояние тяжелое, просите дежурного врача, чтобы пустил в отделение, – от души посоветовала медсестра. – Если попрощаться хотите.

Это были самые страшные слова в ее жизни. Но с сыном Алла прощаться не собиралась.

– Где отделение реанимации? – только и спросила она.

– На первом этаже, вам налево, а потом прямо…

Договорить женщина в белом халате не успела. Адольская, схватив Кирилла за руку, быстрым уверенным шагом направилась по указанному направлению. И лицо ее было бледным и решительным.

– Даже спасибо не скажут, – покачала головой медик.

Больничные темно-зеленые стены давили, потолок грозился вот-вот упасть на голову, погребя под собой и тоннами дурных мыслей, пахло фенолом – сильным антисептиком. Невидимый пугающий дух больницы грозился вот-вот сломать и здоровых людей, и какой-то момент Алла вдруг подумала почти отрешенно, что, наверное, отдала бы многое – или все, чтобы с Антоном ничего не случилось, чтобы сейчас он не находился в этом страшном месте, воздух в котором насквозь пропитался лекарствами.

Если выживет – она для него все сделает.

Хочет жить с этой девчонкой – пусть живет.

Хочет заниматься музыкой – пусть занимается.

Хочет прожигать жизнь – пусть прожигает.

Но пусть останется живой и невредимый.

Господи, ну пожалуйста, пусть он будет живой.

Она едва не упала, но Кирилл вовремя подхватил мать.

– Я не хотел, – прошептал он.

– Молчи, – приказала ему Алла и, невзирая на дикую боль в ноге, потащила его дальше.

Отделение реанимации и интенсивной терапии Адольская нашла быстро, но туда, естественно, не пускали абы кого. Одна из замотанных дерганых медсестер, пробегающих мимо, подтвердила, что в реанимации лежит Тропинин, и велела ждать дежурного врача, потому что никакой информацией, кроме той, что пациент в коме, не располагала. Или просто не хотела говорить.

Врач пришел отнюдь не сразу, не по первому требованию Аллы, которая привыкла к иному отношению. И за это время, пока они ждали перед дверями отделения реанимации, женщина заставила все-таки Кирилла рассказать, что произошло. Он, запинаясь и сбиваясь, рассказал.

Он, правда, не хотел.

Не думал, что так будет.

* * *

Кирилл узнал о том, где находится брат, от отца. Честно говоря, он не желал видеть его до боли знакомую мерзкую морду и, если бы не алкоголь и отчаяние, не отправился искать его этой ночью.

И тогда бы ничего не произошло.

Все началось с того, что Алла узнала о связи Кирилла и Алины. И он думал, что матери обо всем рассказал брат, желающий ему насолить. Откуда он мог знать, что это сделала Катя?

Тогда, еще осенью, Алла, весьма заинтересовавшись этим фактом, собрала в своей квартире обоих: и Алину, и Кирилла, который не ожидал такого поворота событий.

Разговор был короткий, но жесткий: мать, сидя напротив них в своей огромной гостиной, популярно разъяснила обоим, что собирается с ними сделать, если они не перестанут общаться. Алина, кажется, ее словами не впечатлилась, но спорить не стала, потому как отлично понимала, что Адольская – ее временная союзница на пути завоевания Антона. Зато Кирилл пришел в ярость. И когда Алина ушла, они с матерью стали ругаться. Вернее, орать начал он, а Алла лишь, сидя в кресле, как на троне, наблюдала, как сын мечется по комнате.

– Я запрещаю тебе общаться с Лесковой, – сообщила она ему в ответ на вопли о любви, которую считала блажью. – У тебя есть Дина, милый. Все, что ты получаешь от Лесковой, вполне можешь получить от нее.

– Какая разница! – кричал Кирилл в бешенстве. – Какая разница, кто из нас будет с Алиной! Тебе ведь выгодно иметь ее в невестках!

– Допустим, разница есть, – холодно ответила женщина. – Во-первых, договоренности с родителями Дины. Во-вторых, ты рядом с Лесковой как тряпка, дорогой мой. Антона она любит, а ты ей не нужен. И если ты не в состоянии это понять, то мне жаль тебя, милый. Мне не слишком приятно видеть, как об тебя обтирают ноги. Даже такие красивые, как у нашей замечательной Алины. Не промах девочка, – покачала она головой, делая глоток красного вина.

Честно говоря, ей уже надоело, что эта девчонка играет с ее сыновьями. Да, она импонировала Алине – слишком хороша та была: умна, амбициозна, богата, эффектна – куда до нее этой дочурке художника, да и малышка Дина не дотягивала, за исключением, разве что, связей отца, которые были нужны Алле.

Алина даже частично напоминала Адольской ее саму.

Когда-то, очень давно, Алла с таким же почти упорством добивалась своего Олега, который на момент их знакомства встречался с другой девушкой. Они учились в одной группе, и все вокруг считали, что у них – настоящие большие чувства. Разумеется, все, кроме Аллы, которая влюбилась в него с первого взгляда, переведясь из другого университета в параллельную группу и едва только увидев в толпе.

Увидела и поняла, что этот высокий сероглазый парень – ее.

Она отчего-то точно знала, что Олег с той своей девицей – как ее звали? Яна? – не будет и вполовину счастлив, как с ней. И упорно шла к своей цели – быть с ним. Поначалу ничего не получалось. Даже старший брат, который в то время уже давно преподавал в университете, успешно защитив кандидатскую, говорил, чтобы она оставила Тропинина в покое, а Алла лишь улыбалась. Отступать было не в ее правилах.

И шаг за шагом у нее получилось – Олег поссорился с Яной, которую, судя по всему, невзлюбила его семья, и обратил свое внимание на Аллу. Они начали встречаться. А дальше как в сказке с плохим концом: свадьба, дети, измены, развод… И вместо любви осталась ненависть и горечь. И желание сделать детей счастливыми. Хотя бы их.

Поругавшись с матерью, Кирилл одумался на следующий день и сказал даже, что больше с Алиной встречаться не будет – мол, он все понял и раскаивается. На это его надоумила сама Лескова, которая терпеть не могла, когда ей что-то запрещают. К тому же Кирилл стал для нее этаким наркотиком – когда она была с ним, она всегда представляла его брата, каким бы странным или даже извращенным это ни казалось.

Естественно, встречи хоть и редкие, но продолжились, и, кажется, Кирилл жил только ради них, все больше и больше понимая, как любит Алину. Чувства из глупого подросткового возраста, когда она выбрала не его, а брата, преследовали его всю прожитую жизнь.

Мучительные встречи продолжались до апреля, сводя с ума. Алина была то нежна, то вдруг отталкивала его прочь. Он понимал, что она думает о его брате, и это его и унижало, и злило. Кирилл безумно ревновал, но молчал. Наперекор Алине он пошел только однажды – когда она, охваченная безумной идеей, вдруг захотела поехать вместе с ним в Берлин. Кирилл сначала согласился, однако потом, когда узнал, зачем, пошел в отказ. Алина хотела сделать фото с ним на фоне Берлинских достопримечательностей, чтобы прислать Кате Радовой, девушке брата. И дать ей понять, что она, Алина, проводит время с Антоном.

– Ты разве не понимаешь, что это ненормально? – говорил Кирилл в тот день. – Оставь его в покое. И, думаешь, будет не понятно, что это он, а не я?