Читать книгу "На крыльях. Музыкальный приворот"

– Я хочу, чтобы мышка сомневалась в нем, – отвечала Алина. – Ты же понимаешь, как это важно?

Кирилл все же не согласился. И долгое время они не виделись. Однако стоило Лесковой ему позвонить, как он сорвался и кинулся к ней, вновь оставив и работу, и Дину, которая порядком раздражала его, и свою гордость.

А потом мать узнала о них. И Кирилл, которого Алина часто обвиняла в мягкотелости, наконец, решился. Он долго к этому шел, не желая противоречить матери, но все же понял – больше не может так жить, мечась между Алиной и Диной. Любовью и долгом.

К тому же Дину было жаль – кажется, девчонка что-то напридумывала себе и решила, что влюбилась.

Кирилл пошел на отчаянный для себя шаг. Несколько дней назад он сказал матери, что не женится на Дине. Она ему не нужна – он не любит ее и не чувствует, что будет испытывать хотя бы симпатию к ней.

– Для меня она – маленькая девочка, – сказал с вызовом Кирилл, глядя молчавшей матери в глаза. – И да, мама, я с ней уже расстался. Сегодня. Она опять приехала, и я сказал ей все. Что не могу так больше. И что со мной она будет мучиться. И да, по телефону поговорил с ее родителями. Извинился.

Алла устроила ему страшный скандал: для нее подобное заявление было поистине ножом в спину от сына, на которого она возлагала большие надежды. Кажется, даже на Антона она так не злилась, когда он собрал вещи и ушел из дома к папаше. Алла кричала, пыталась воззвать то к совести, то к доводам рассудка, то угрожала, но Кирилл держался. Его словно заклинило на своей Алине.

Сама Алина, узнав о поступке Кирилла, долго смеялась. Звонко и высоко. Надменно.

– Зачем ты это сделал, идиот, – говорила она по телефону. – Ты на что надеешься? Я тебе тысячу раз говорила, ничего серьезного между нами не будет. Боже, ну ты меня и насмешил. Шутник.

– Давай, попробуем быть вместе, – попросил Кирилл. Но получил лишь жесткий отказ. И новую порцию смеха.

А после звонила Дина и плакала в телефон, просила вернуться, клятвенно обещала, что все забудет, кричала, что станет лучше – ради него и что будет любить его так, как никто не любил.

Кирилл отвечал ей коротко и грубо. А после разговора поймал себя на мысли, что с бывшей невестой ведет себя не лучше, чем Алина – с ним.

После всех этих разговоров он, поддавшись эмоциям, не выдержал, позвонил ненавистному брату, приехавшему на время в город, и наорал на него, обвиняя во всем, потому что сил сдерживаться не было. А тот Кирилла просто послал.

Было обидно, горько, больно. Кирилл отлично понимал, что его поведение – детское, безвольное, и от этого становилось еще более мерзко. В какой-то момент он даже стал задаваться вопросом: отчего он так любит Алину? За что? Почему, когда он почти забыл о своей детской любви, она вновь появилась в его жизни?

Кирилл вдруг решил, что, наверное, ему пора к психотерапевту. И даже записался к нему.

Только к нему он так и не попал, потому что на следующее утро (как раз тогда, когда Антон вернулся со свадьбы) к Кириллу неожиданно приехала нетрезвая Алина. Она стояла за порогом: красивая и несчастная, в коротком, соблазнительно задравшемся платье, с карминовыми губами и странно горящим взглядом. Где она была и что делала, он не знал. А она не говорила. Молча зашла в его квартиру, не снимая туфель.

– Ты пьяна? – спросил Кирилл.

Но Алина ничего не ответила. Подошла близко – так, что в полутемной комнате стали видны ее зрачки под густыми ресницами, и схватила его за предплечья.

– Я не хочу так, – прошептала она. И первой поцеловала его – с неожиданной жадностью, до крови кусая губы. От нее пахло алкоголем и сигаретным дымом, терпкими духами и чем-то своим, особенным, родным. Целуя ее в ответ и позволяя делать себе больно, Кирилл забыл обо всем на свете.

Ему казалось, будто он целовал луну – светящую по-зимнему сдержанно, холодную, но прекрасную. Она не давала тепла – она лишь забирала его. Но Кирилл был согласен и на это.

Срывая с него одежду, Алина толкнула его на кровать. Тряхнула волосами и, изогнув спину, как дикая кошка, нависла над ним – как над добычей. Склонила голову, касаясь прядями волос его плеч, проложила дорожку неожиданно ласковых поцелуев от ключицы к губам и потерлась носом об его нос.

– Я люблю тебя, – прошептал Кирилл, обнимая ее так крепко, как мог. Ладони легко скользили по обнаженной загорелой коже.

Алина не ответила ничего – снова поцеловала его в ноющие губы, снова укусила и сама же зализала рану.

А потом назвала именем брата, шепча на ухо, как заклинание: «Антон, Антон, Антон», но обнимая при этом за плечи Кирилла. Но его так тянуло к ней, что он, даже слыша чужое имя, не смог ее оттолкнуть, ненавидя себя за слабость и наслаждаясь близостью той, которая украла его чувства.

Они уснули, и во сне Кирилл видел, как его отражение в большом круглом зеркале трескается и с грохотом падает на пол.

Проснувшись вечером, Тропинин сидел на краю кровати, пытаясь понять, что с ним происходит и как он должен реагировать на все это, Алина села к нему на колени, положив руки на плечи, и сказала, гладя по волосам:

– Сделай такую же прическу, как у него. И набей такие же тату. Хочу, чтобы ты был еще больше на него похож.

Кажется, это было той самой точкой невозврата.

Кирилл ненавидел Антона. Ненавидел себя.

За то, что он был его копией, а не наоборот.

Все всегда считали Антона успешнее: он лучше учился, он был выше, он был сильнее, он успешно занимался плаванием, он всегда знал, чего хочет, он стал знаменитым. И его, именно его, выбрала Алина. А он, Кирилл, всегда оставался на втором месте, где-то в тени.

Всю жизнь он пытался выбраться из этой тени. Перестать быть отражением чужого сердца.

Но ему до сих пор говорили, что он удивительно похож «на того рок-музыканта из крутой группы», и он ужасно злился. Не Кей похож на него, а он – на Кея. Это выводило из себя.

Единственное, где он затмил брата, так это в глазах матери. Кирилл с детства точно понимал, что она хочет от сыновей, и старался быть для нее самым лучшим, даже если ему все это ужасно не нравилось. Например, как помолвка с Диной. Он согласился на нее только ради матери. А теперь и ее разочаровал.

– Зачем тебе это? – спросил Кирилл безжизненно.

– Я хочу его.

После слов Алины Кирилл дернулся, оделся и молча ушел прочь из собственной квартиры. Он направился в бар, выпил лишнего и отчего-то решил, что должен прямо сейчас, немедленно, увидеться с Антоном.

Сонный отец, которому он позвонил ночью, сказал, что брат находится на свадьбе – на втором ее дне, и даже дал название клуба, в котором веселился Антон.

– Зачем он тебе? – удивился Олег Иванович. – Что-то случилось?

Но Кирилл ничего не ответил ему – бросил трубку. Он, вызвав такси, поехал к Антону. Решил, что вот прямо сейчас набьет ему морду. За все.

За то, что он – его тень.

За то, что он – номер два.

За то, что Алина видит в нем его. Его брата.

Кирилл, у которого голова кружилась от ревности и алкоголя, и не видел, когда садился в такси, что следом за ним поехал «Порше», в котором сидело четверо парней. Они хотели подойти к нему еще около бара, но там было слишком многолюдно, и парням пришлось просто тащиться следом.

Ему повезло. Едва только Кирилл вышел из такси и подошел к клубу, в котором, по всей видимости, радовался жизни братик, увидел его. Антон вместе со своей девушкой стоял около безлюдного входа.

Только вот встреча получилось не совсем такой, как Кирилл представлял себе.

Все произошло быстро. И внезапно. Совсем неправильно.

Антон шепнул что-то своей девушке, и она, глядя на Кирилла огромными испуганными глазами, вдруг убежала – скрылась в дверях. А Антон пошел навстречу.

«Меня испугался? – подумал тогда плохо соображающий Кирилл. – Девке велел убраться».

Его это так развеселило, что он почти засмеялся, но смех застрял в горле, когда вдруг Антон рванулся к нему и неожиданно оттолкнул в сторону – так, что Кирилл едва не упал. Почему ненавистный брат так сделал, он понял лишь тогда, когда на пытавшегося защитить его Антона набросились непонятно откуда взявшиеся парни в количестве двух штук, но Антон успешно от них отбивался. Третий кинулся на самого Кирилла и ударом в лицо повалил на асфальт.

А четвертый – со знакомым смазливым лицом порочного ангела, со впалыми щеками и васильковыми глазами, стоял и не мигая смотрел на происходящее.

Кирилл не был хорош в драках – ненавидел насилие и жестокость, но он сдался далеко не сразу, хоть и чувствовал вкус крови во рту. А вот у Антона дела шли намного лучше – он почти справился с обоими противниками, методично уворачиваясь от них и нанося ответные удары. Но двое против одного – всегда нечестная борьба, и Антону, кажется, приходилось не сладко.

– Сегодня не твой день, – сказал парень с васильковыми глазами крайне неприятным злым голосом, нависнув над валяющимся на асфальте Кириллом, ловящим воздух ртом от резкого хука в живот. – Это тебе – за сестру, падаль!

И несколько раз ударил его в лицо и под ребра, а после – по голове.

Последнее, что Кирилл увидел перед тем, как потерять сознание – нож в руке парня, который с самого начала кинулся на него – и этот нож опасно завис над беззащитной спиной Антона.

– Сзади! – Кирилл не помнил, смог ли прокричать это или нет. И его накрыла густая, как кровь, горячая тьма.

Вот так все враз и перевернулось с ног на голову. Любовь вдруг отошла на второй план, и злость, и ревность, и ненависть – все. Остался только страх. Терпкий, глубоко въевшийся, черный.

Какая, оказывается, малость отделяла Кирилл от брата. Всего лишь нескольких минут хватило ему для того, чтобы понять: все, что между ними было – шелуха по сравнению со смертью.

Очнулся он уже в больнице – с тяжелой головой, которую успели перебинтовать, но в относительном порядке, и тут же начал пытаться выяснить, что с братом, отказавшись от госпитализации.

– Поймите! – говорил он взволнованно – нож все еще стоял перед его глазами. – Там был мой брат! Его ведь привезли вместе со мной? Скажите!

Медсестра, сжалившись над буйным пациентом, даже позвонила в приемное отделение.

– Как там у родственничка твоего фамилия? – спросила она.

– Тропинин, – не без труда вымолвил Кирилл.

– Сонечка, здравствуй еще раз, – сказала медсестра в трубку. – Скажи-ка, к вам привозили тут одного… Тропинин фамилия. Ага… Ага, поняла. Спасибо. Ну, парень, – обратилась она в Кириллу. – Привезли родственничка твоего. В реанимации, в кому впал. Тяжелый.

У Кирилла от ужаса помутилось в глазах, а голова, казалось, готова была разорваться на части.

– Он выживет? – только и спросил он.

– А мне-то откуда знать? – пожала плечами медсестра. – Это надо в реанимацию идти и с доктором говорить.

В ее устах все звучало обыденно и просто. А Кирилл чувствовал, как сходит с ума, и страх гложет его душу, как уличная собака – кость.

Плача, Кирилл позвонил матери.

Он убил своего брата.

* * *

– Из-за меня. Это я его убил, получается. Я, мама, я, понимаешь? – говорил без остановки Кирилл, сидя под дверями реанимации. Он качался туда-сюда, не понимая, что происходит и как теперь сможет жить.

Если бы он не поехал к Антону, ничего бы не было. Брат-близнец умирает из-за него за стеной. Из-за цепочки его поступков.

На него напали из-за Дины: тип с васильковыми глазами (в точности как у нее) – ее брат. Остальные – его дружки. Если бы Кирилл не бросил Дину. Если бы он не хотел быть с Алиной. Если бы он не ревновал брата. Если бы…

Если.

Если бы не все это, с Антоном, умирающим в реанимации, ничего бы и не случилось.

«Если» – самое мерзкое слово, слово-предатель мечты, слово-скальпель. Любимое слово неудачников.

Все как-то почти в одно мгновение переосмыслилось и казалось нелепым, глупым, детским. И осталось только чувство пожирающего, как стая пауков, страха.

– Молчи, – попросила Алла, набирая на телефоне непослушными пальцами кого-то из высокопоставленных знакомых, чтобы выйти на главврача. – Молчи, Кирилл, просто молчи.

С одной стороны, она была рада – думала уже, что Кирилл лично что-то сделал Антону: такого она бы точно не пережила, а с другой – чувствовала, как по клеточке умирает душа: безвестность убивала.

Алла не понимала, что с сыном. Она боялась за сына. Она молилась о сыне – впервые за много лет обратившись к высшим силам.

Время тянулось медленно. Секунда казалась минутой, а минута – часом.

Когда к ним вышел, наконец, мужчина в белом халате и с совершено уставшим лицом, Адольская тотчас подскочила к нему, перегородив путь.

– Дежурный врач? – спросила она.

– Родственники Тропинина, я так понимаю? Давайте поговорим. Но никаких прогнозов давать пока не могу, – сразу же предупредил мужчина.

– Просто скажите: выживет или нет? – пересохшими губами спросила Адольская. Сердце снова кольнуло.

– Если выйдет из комы в ближайшие несколько суток, можно будет говорить о благоприятном прогнозе для пациента, – осторожно, обтекаемыми фразами отвечал врач. И уточнил: – Вы ему кто?

– Мать, – тихо ответила Алла. Она ведь мать, верно? Несмотря на то, какие между ней и Антоном отношения? Она всегда оставалась его матерью. Всегда.

– Кто-о-о? – протянул врач и даже очки снял с носа, с недоумением глядя на светловолосую статную женщину, у которой из-под пальто виднелась сорочка.

– Мать, – повторила Адольская.

– Может быть, правду скажете? Я могу разговаривать только с близкими родственниками, – недовольно поджал губы врач.

– Вы глухой или тупой? – прошипела женщина, которая точно не ожидала такой реакции.

– Идите-ка вы, мать, шутить в другое место, – резко отвечал мужчина в белом халате. – Это отделение реанимации, а не цирк. Мать она! Мы тут за жизни боремся, а она устраивает непонятно что!

От этих слов в глазах Аллы помутилось.

– Слушай, ты, любезный, ты вообще понимаешь, с кем разговариваешь? И как разговариваешь? – заговорила женщина жестко – так, как привыкла, и врач опешил. – В вашей реанимации мой сын, – ткнула она себя в грудь. – И если с ним что-то случится, ты легко не отделаешься, дорогой мой. Я тебя не просто посажу, я всю твою семью…

– Мама, – вдруг неуверенно произнес Кирилл, трогая Аллу за плечо, но она не обратила на это никакого внимания.

– … понял меня? Я все тут по кирпичикам разложу, – продолжала гневно женщина, которой в эти секунды казалось, что там, за темно-зеленой стеной, из-за того, что этот козел в белом халате ничего не делает, умирает ее родной сын. – И тебя разложу.

Кирилл вновь тронул ее за плечо.

– Посмотри назад, – тихо сказал он.

– Да что тебе надо?! – закричала Алла, но все же обернулась. И замерла.

Кто-то там, наверху, услышал ее молитвы.

Позади них стоял совершенно здоровый Антон, держащий за руку свою девчонку, и смотрел на происходящее с огромным интересом. Наверное, слышал все ее слова.

– Что происходит? – спросил он, переводя взгляд с матери на брата.

– Женщина нашла своего восьмидесятилетнего сына Игната Федоровича Тропинина, – ядовито произнес доктор, который, правда, за время работы привык к неадекватным родственникам, перепуганным за жизнь и здоровье любимых людей.

– Мы перепутали, – сказал Кирилл, глазам своим не веря. – Однофамильцы.

– Вот как? Вам бы, женщина, сдержаннее быть. Это реанимация, а не базар. Всего хорошего, господа, – и мужчина в белом халате скрылся за дверями отделения.

Алла молча подошла к Антону, осмотрела его внимательно, положив ладони на его щеки, и, лишь убедившись, что тот в полном порядке, кровью не истекает и умирать не собирается, опустилась на скамью в полном изнеможении.

Алла не вешалась сыну на шею с радостными криками, не плакала от счастья, не била от переполняющих ее эмоций – просто села и уставилась в одну точку.

– Живой, – только и сказала она, а Антон лишь смотрел на нее изумленно и не знал, что ответить. Он отлично слышал громкие, переполненные злостью и неподдельным отчаянием слова матери и догадался – она отчего-то решила, что ему плохо и он в реанимации.

То, что она способна переживать за него, стало открытием, и Антон, решивший уже, что для матери он никто, был ошеломлен.

Все для него был удивительным: и то, что пальцы ее на его щеках дрожали, и то, что выглядела она сейчас – ненакрашенная, без укладки, в криво застегнутом впопыхах пальто – не как бизнес-леди, а как обычная, уставшая женщина. С тенями под глазами, морщинками, растерянная, а не воинственная. Какая-то совершенно другая и – парадокс – живая.

Они оба молчали – и мать, и сын. Она сидела, он – стоял рядом. И смотрели они оба в одну и ту же сторону, не зная, что нужно сказать.

Катя, которая стояла в стороне, глядя на них, лишь вздохнула. Она перевела взгляд на близнеца своего любимого человека и поняла, что глаза у него мокрые, и в них все еще остается страх: терпкий, липкий, противный…А где-то там, за страхом, – свет.

Кирилла ей отчего-то тоже стало жаль.

* * *

Все произошло совсем не так, как представлял себе это Кирилл.

Потеряв сознание, он не увидел, как Антон в последний момент увернулся, услышав слабый крик брата, и почти тут же ему на помощь бросились парни, которых позвала перепуганная Катя. Впереди всех мчался радостный Келла, кровь которого кипела и требовала веселья. Да и охрана клуба быстро среагировала.

Увидев всю эту толпу, брат Дины и его друзья опешили и, решив оставить сведение по счетам до лучших времен, бросились к своему «Порше», который с визгом газанул и скрылся за углом.

Антон был в порядке – так, пара ушибов, пустяки, зато Кирилл находился без сознания, и ему тотчас вызвали «скорую». Он без движения лежал на асфальте с окровавленной головой, и Антон сам измерил ему пульс, повернул на бок, подложив под голову свою кожаную куртку, и не отходил от Кирилла до тех пор, пока не приехали врачи.

Он смотрел в бледное лицо брата, впервые за долгое время видя его так близко, и в какой-то момент Антону показалось, что он смотрится в зеркало. Сложно было сказать по выражению его глаз и сжатым губам, что он чувствует, но Катя, стоявшая позади, точно знала – Антон переживает за брата. За то время, пока они были вместе, она научилась читать его – не полностью, но частично. И этих знаний ей хватило, чтобы понять – любимый человек сейчас, хоть и молчит, но на пределе своих эмоций.

«Скорая» приехала на удивление быстро. Доктор – молодой еще совсем парень – велел грузить Кирилла в машину. А сам остановился на мгновение напротив Антона и сказал задумчиво:

– Вы мне оба кого-то напоминаете. Певца какого-то.

– Нам это часто говорят, – согласился Антон.

На такси он направился следом за «скорой», и хоть просил Катю остаться в клубе, она решила, что не бросит его одного. Ехала вместе с ним и просто держала за руку – за что Антон был ей благодарен.

Они приехали в травмпункт при одной из клинических больниц с некоторым отставанием от машины «скорой помощи». Антону сообщили, что брат пришел в себя и его отправили на рентген, и он, взяв Катю, вышел на улицу: боялся, что сейчас в «травме» его девушка вновь увидит кровь и ей станет плохо. Тропинин отвел ее к набережной, которая находилась за больницей. Некоторое время они гуляли, а затем вновь вернулись в травмпункт, только брата там Антон уже не застал. Охранник сообщил ему, что Кирилл подорвался куда-то и убежал плача что весьма озадачило Антона, который слабо представлял, из-за чего мог зарыдать близнец. Он даже предположил, что братец тронулся, и, ругаясь сквозь зубы, отправился его искать. Нашел уже около отделения реанимации – уже позднее выяснилось, что туда по странному стечению обстоятельств поступил их пожилой однофамилец с тяжелыми травмами, и Кирилл был дезинформирован, решив, что в коме находится его брат.

Но все это стало ясным потом, а сейчас Кирилл вдруг засмеялся – явно не из-за того, что ему было смешно: через нервный смех выходили его эмоции и напряжение. И это словно стало спусковым крючком.

Антон, желая нарушить тишину, сделал ему замечание, Кирилл огрызнулся сквозь смех, и между ними завязалась вялая перепалка.

– Знаете что, дорогие мои. Убирайтесь-ка оба, – махнула вдруг рукой Алла и встала. Ногу пронзила резкая боль, и если бы не Антон, вовремя подхвативший мать под руку, она бы, наверное, упала. Да и сердце у нее все еще болело – правда, меньше, зато вдруг заломило виски.

– Что с тобой? – испуганно спросил Кирилл. Честно говоря, он сам чувствовал себя не слишком-то хорошо: голова кружилась, и предметы двоились, и тошнило – как-никак, сотрясение, и ему сейчас нужно было лежать, а не ходить, находясь на грани помешательства из-за брата. Он уже успел преждевременно обвинить себя в его смерти и испытал столько эмоций, сколько, наверное, никогда ему прежде испытывать не доводилось.

– Подвернула ногу, – сдавленно отвечала Алла, которая ненавидела чувствовать себя слабой. И почему только раньше она ничего не чувствовала – вела машину, бежала даже.

– Травмпункт рядом, – тихо сказал Антон, чувствуя себя не в своей тарелке. – Пойдем.

Алла ненавидела больницы, и еще больше – больницы государственные, но отчего-то не стала сопротивляться и разрешила сыну довести себя до травмпункта при клинике, который также располагался на первом этаже.

Кирилл шагал следом, слегка покачиваясь, и молчал. Он уже успел уже поругаться с братом, и выглядел до сих пор потрясенным, но отчего-то впервые за долгое время не чувствовал ревности, хоть мать и шла с Антоном впереди, припадая на ногу. Он чувствовал лишь облегчение от того, что все разрешилось благополучно, и в эти часы забыл обо всем, даже об Алине.

У Аллы оказалось сильное растяжение – ничего серьезного, но боль была острая, резкая, и на больную ногу она ступала с трудом. Антон вывел ее на улицу – уже с перетянутыми бинтом ступней и голенью, и они медленно пошли к ее машине, которую он заранее подогнал настолько близко к выходу, насколько это было возможно.

Кирилла, который хотел выйти следом за ними, вдруг кто-то тронул за предплечье и, обернувшись, он увидел Катю. Все это время она была рядом с ними и молчала.

– Что? – спросил он удивленно.

– Пусть они вдвоем побудут, – сказала девушка, – немного.

– Зачем? – явно не понял молодой человек, но Катя взглядом указала ему на свободную скамейку, и он не стал сопротивляться – сил не было.

Антон и Алла шли очень медленно, и сын держал ее осторожно, боясь, что его неосторожное движение причинит ей боль, но Адольская была действительно железной леди – почти железной, и никак не показывала, что ей больно.

Она вдруг вспомнила, как однажды Антон вывихнул ногу, упав на лестнице перед школой, и она также вела его в травмпункт и обратно – только в другой, детский, поддерживая под руку. И тогда тоже было весеннее солнечное утро, безоблачное и безветренное, и тени от зданий и деревьев были такими же длинными и острыми.

«Мама, я пропустил олимпиаду по математике», – сказал тогда Антон. Мать всегда требовала, чтобы дети учились хорошо, и обрадовалась, когда сына отправили на районную олимпиаду.

«Ничего страшного, сынок», – ответила Алла, которой было не до математики: сначала она перепугалась, что сын и вовсе сломал ногу.

«Я думал, ты будешь ругаться».

«Нет, все хорошо. Главное – ты в порядке».

Антон посмотрел на мать и вдруг увидел, что глаза ее блестят. И, кажется, не от солнца.

– Что? – только и спросил он.

Алла покачала головой и остановилась, чувствуя, что не в силах больше сдерживаться и быть сильной.

На половине пути, под утренним солнцем, она заплакала, опустив голову, а Антон, растерявшись и не зная, что делать, несмело обнял ее одной рукой за плечи, второй продолжая поддерживать под локоть. Вид у него был растерянный, и он смотрел в голубое звонкое небо слегка покрасневшими глазами, боясь, что кто-нибудь увидит их.

Алла плакала – молча, почти беззвучно, уткнувшись сыну в плечо, а тот опустил взгляд, словно боясь, что и ему в глаза попадет яркое утреннее солнце.

– Все в порядке, – сказал Антон тихо. – Пойдем в машину.

Мать подняла голову и улыбнулась ему сквозь слезы.

«Мама, я не хотел, чтобы все так получилось».

«Ничего страшного, сынок».

* * *

После всего, что произошло в клубе и в больнице, домой я вернулась часов в девять, вымотанная, но, как ни странно, довольная. Антон встретился с матерью, и, кажется, между ними что-то произошло – не на внешнем уровне, а на уровне эмоциональном, глубоком. Возможно, между ними вновь протянулась та самая тонкая, пока еще совсем слабая нить, соединяющая мать и сына. По крайней мере, я надеялась на это.

Я видела, как плакала Алла Георгиевна, уткнувшись сыну в плечо, а Антон обнимал ее осторожно, вполсилы, и выглядело это весьма трогательно. Я была уверена, что они уже много лет не стояли вот так близко и не обнимали друг друга, и в какой-то момент поняла, что не только Антону было тяжело. Наверняка и Алла нелегко переносила их затянувшийся конфликт и совершала все новые и новые ошибки, упрямо не замечая этого и считая, что желает своим сыновьям лишь добра.

В эти минуты, пока они стояли вместе, она выглядела беззащитно, как всякая мать, боящаяся потерять своего сына.

Вся злость на Адольскую куда-то пропала. Осталось сожаление. И какая-то странная печаль. Наверное, позднее, злость на нее вернется, но сейчас мне было чисто по-человечески жаль ее и Антона.

Мы с Кириллом наблюдали за ними из окна напротив. Он смотрел на мать и брата спокойно, с каким-то ревнивым облегчением, а потом вдруг сказал:

– Все это так знакомо.

– Почему? – удивленно спросила я.

– Один раз я толкнул его, и он вывихнул ногу. Мама поехала с ним в травмпункт, а я сидел дома и ревел, потому что боялся – вдруг Антон больше не сможет ходить? И что мама узнает и накажет меня. Он ведь еще и олимпиаду пропустил. А он ничего не сказал. За это я его ненавижу.

Последнее слово он сказал совсем не тем тоном, которым признаются в ненависти, и мне показалось отчего-то, что Кирилл не такой уж и плохой, а скорее, по-своему несчастный.

Кажется, не зря они с Антоном близнецы – оба смогли найти отличный повод, чтобы чувствовать себя несчастными.

За руль в машине Аллы сел Антон, Кирилл устроился рядом, то и дело непроизвольно хватаясь за голову рукой. А мы с Аллой расположились на заднем сиденье и не смотрели друг на друга. Она отвернулась к окну, думая о чем-то своем, а я уставилась в телефон.

Дом Аллы находился неподалеку от больницы, и приехали мы довольно быстро, но к ней в квартиру я не пошла – благоразумно решила, что ей, Антону и Кириллу нужно побыть вместе; пусть между ними и не будет откровенных разговоров с громкими словами и признаниями, но, возможно, именно сегодняшний день станет новой точкой отсчета в их отношениях. А я в них буду лишней.

Поэтому я сказала Антону, что до дома я доеду самостоятельно, тем более, остановка не так далеко. Он не хотел меня отпускать, сердился даже, но я все же настояла на своем, и, распрощавшись с семейством Тропининых – Адольских, ушла. Такси я тоже не разрешила ему вызвать – хотела немного прогуляться на свежем воздухе. В голове было столько эмоций, столько впечатлений, что мне нужно было все это уложить по полочкам, находясь в одиночестве.

Несколько остановок я бодро прошла пешком: в туфлях, в коктейльном черном платье, поверх которого была накинута ветровка, с сумочкой на цепочке, перекинутой через плечо, и едва чуть не обзавелась новым знакомым – какой-то парень прицепился ко мне, захотев познакомиться.

Прогулка пошла на пользу, и домой я вернулась бодрая. Все мои домочадцы еще спали, а я пила горячий кофе с молоком и думала, как там Антон. Мы перебросились несколькими сообщениями, и он сказал, что все хорошо, и он приедет ко мне вечером. А еще звонил Кирилл – но я не взяла трубку.

В ожидании Антона я, думая обо всем, что с нами произошло, уснула.

* * *

Алла и ее сыновья сидели за столом на кухне, освещенной апрельским утренним солнцем, и разговор поначалу не слишком клеился, однако и напряжения, которое раньше искрилось между ними, не было. Скорее – пустота. Не та, которая холодная и безразличная, полная безнадежности, а та, которую еще предстояло заполнить.

Алла пришла в себя, стала такой же уверенной, как и прежде, даже грубоватой немного, но Антон почему-то так и видел в ней ту заплаканную потерянную женщину, которая, положив холодные дрожащие ладони ему на щеки – как когда-то в детстве, смотрела на него испуганными глазами. Которая боялась, что он – умер. Хотя Антон думал, что для матери уже давно умер.

Он понимал, что следовало много говорить, вспоминать прошлое, смеяться, но не мог заставить себя сделать хоть что-то. Молча сидел и пил горячий кофе, который сам и заварил для них всех. Кирилл тоже больше молчал. А разговаривала мать. Просто рассказывала что-то совершенно нейтральное. Казалось, что она в полной норме, но Антон своими глазами видел, как она пьет лекарства от сердца.

– Почему ты переехала из нашего дома? – спросил зачем-то Антон, когда вновь наступила странная пауза. Почему-то понял вдруг, как давно не был там, где прошло его детство, не видел старую комнату, в которой вырос. Он так отчаянно хотел убежать оттуда, а теперь вспоминал если не с ностальгией, то с теплотой. Там был творческий беспорядок, вид из окна – прямиком на запад, на кусок огромного неба, и много неспетых песен и несочиненных стихов.

– Зачем мне одной такой большой дом? – пожала плечами мать. – Квартира удобнее. И ближе к офису.

Она говорила обыденным тоном, но Антон вдруг почувствовал укор. Нет, его укоряла не мать – она лишь излагала факты, он укорял себя сам. И как-то внезапно для самого себя осознал, что он и брат, как и отец, оставили ее, ушли.

Они все были виноваты.

Не она одна.

– Голодны? – спросила Алла вдруг.

Парни молчали. Почему-то переглянулись. Этот простой вопрос звучал совсем знакомо – как в детстве. Когда они вместе завтракали, обедали и ужинали: то наперегонки, то подкидывая друг другу еду, пока не видели взрослые.

– Голодны, – констатировала мать.

Кирилл, которого тошнило, все же покачал головой, а Антон кивнул. И тогда мать стала готовить ему обед. Из-за поврежденной ноги ей было тяжело передвигаться по огромной стерильной кухне, поэтому Антон ей помогал. Ничего особенного не происходило, они почти не разговаривали – зато, как давным-давно, почему-то играло радио. Стало спокойнее, и пустота немного заполнилась.

– Вашу музыку ставят на радио? – спросил Кирилл.

– Нет, – настороженно ответил Антон, не став объяснять, что их музыка – неформат. И для ротации на популярных волнах не подходит.

– Меня часто путают с тобой, – сказал зачем-то Кирилл. – Бесит.

– Когда меня в школе путали с тобой – тоже бесило, – ответил, хмыкнув, Антон.

– По-моему, только полные идиоты не способны вас различить, – вмешалась Адольская и велела: