Читать книгу "На крыльях. Музыкальный приворот"

– А кто был тогда с Марсом? – спросила я зачем-то, вновь вспомнив красивого парня рядом с басистом. Наблюдать жизнь почти легендарной группы изнутри было чем-то необыкновенным и захватывающим.

– А, так, приятель Марса, – махнул рукой Кезон и поиграл бровями, явно пытаясь донести до меня, что именно за приятель. И больше о том молодом человеке не говорил. А я и не спрашивала.

Сначала по скайпу мы разговаривали крайне редко и по чуть-чуть, а потом Кирилл, который находился в гастрольном туре, стал показывать мне через свою вебку виды тех городов, в которых находился. Он мог просто идти по улицам, снимать то, что происходило на них, весело комментируя при этом, а я сидела за своим ноутбуком и с интересом разглядывала небоскребы Нью-Йорка, или исторические кварталы Бухареста, или шумный рынок в Мехико. И это действительно было волшебно. С Антоном так не получалось – когда мы с ним общались по скайпу, он предпочитал видеть мое лицо, и чтобы я видела его. Остальное его не волновало.

Нинка считала Кирилла странным, однако тот факт, что мы общаемся, ее неимоверно радовал – отчего-то тешил самолюбие. А еще ей казалось, Кезон – отличный стимул для ревности Антона. Я крутила у виска и говорила, что Кирилла я воспринимаю как приятеля по переписке и даже встречаться с ним вживую не собираюсь. К тому же Тропинин отлично знает, что мы общаемся. Скрывать от него я ничего не собиралась, и, наверное, если бы Антон сказал мне: перестань, я не хочу, чтобы ты с ним общалась, я бы прекратила это, но он сказал совершенно другое, что отчего-то поразило меня. Ведь я считала его слишком большим собственником.

«Я верю тебе», – вот что сказал Антон однажды. И это звучало просто, искренне и глубоко одновременно.

Это было признанием, и я, услышав эти слова, едва не заплакала от переполняющих чувств нежности и благодарности к человеку, который был от меня безумно далеко и близко одновременно.

А как может быть иначе, если он всегда живет в моем сердце?

Наверное, кому-то это казалось глупым, но тогда я поняла одну простую вещь: если любишь – веришь. Ему и в него. И в себя – тоже.

И это стало моим успокоительным. Не давало сойти с ума от мерзкой мысли о том, что он – красив и популярен, и вокруг него множество девушек, которые откровенно могут предлагать себя. А я – совершенно обычная, к тому же и нахожусь непозволительно далеко.

Я верила в него. И я верила в нас. И не потому, что мне не оставалось ничего другого, а потому, что я научилась, наконец, делать это. В какой-то момент вера стала той самой снежной вершиной, до которой добираются не все покорители гор, воздвигнутых из собственных чувств.

Единственное, с чем я не могла справиться – с тоской. Иногда я даже плакала в подушку ночами, потому что безмерно хотела встретиться с Антоном.

Тоска отступила в тень только под Новый год, когда в Европе наступили рождественские каникулы. Я, каким-то чудом закрыв сессию раньше положенного, полетела к Антону в Европу – мы должны были встретиться в Праге и провести вместе полторы недели, которые обещали стать сказочными.

Первый самостоятельный перелет, к тому же через столицу, оказался неожиданно легким, хоть я очень переживала вначале. В пути до Москвы я благополучно спала, видя во сне Антона, который, обнаженный по пояс, стоял напротив меня и неспешно целовал. Проснулась я незадолго до приземления, воодушевленная и предвкушающая скорую встречу. В самолете до Праги я не сомкнула глаз – рассматривала темное небо за иллюминатором, видя в посеребренных луной облаках размытый образ Антона.

В Прагу мы прилетели ночью, и Антон, на сутки раньше прибывший в город и успевший снять номер в отеле, встречал меня с цветами – нежными синими ирисами. Увидев его в зале ожидания, я почти бегом бросилась к нему, не замечая тяжести чемодана, который катила за собой. Не контролируя себя, я крепко обняла его и уткнулась лицом в плечо.

– Я так скучала, Антош, – говорила я, не желая ни на минуту отпустить его, а он гладил меня по волосам и прижимал к себе. Все сердцем, всей душой я чувствовала, что он – мой. И я никому и ни при каких обстоятельствах не собиралась его отдавать.

До гостиницы мы добрались на такси, и едва только открыли дверь в номер, как Антон, на ходу снимая одежду, увлек меня в спальню, не включая в ней свет. Свидетелями всему, что в ней происходило, были рождественские огни широкой нарядной улицы, на которую выходили наши панорамные окна.

Уснули мы под утро, когда на улице пошел пушистый праздничный снег, лежа под одним одеялом друг напротив друга.

Эти полторы недели в заснеженной Праге были невероятными, и я не знала, была ли когда-нибудь счастлива так сильно, как в эти дни. В светлое время суток мы много гуляли по центру города, посещали местные достопримечательности, ездили на экскурсии. Староместская площадь, Собор Святого Вита, Пражская Лорета, Тынский храм, крепость Вышеград – все это было пропитано духом старины и вдохновляло.

Мы неспешно прогуливались по знаменитому Карловому мосту и наблюдали на нем костюмированное представление. Надолго пропали в Пражском граде. Наслаждались чудесным видом на город с Южной башни. Бродили по извилистым улочкам, рассматривали старинные соборы и время от времени заходили в местные пивоварни или кофейни.

Мне безумно нравились замки, особенно средневековый Карлштейн, который казался мне воистину колдовским – было в его гордых готических шпилях что-то сказочное. Правда, находился он на вершине горы, и одну ночь мы решили провести в живописном одноименном городке у подножья замка.

Антону отчего-то запал в душу музей Франца Кафки, по которому он бродил с весьма задумчивым видом, заложив руки за спину, и, конечно же, стена Джона Леннона – этакий символ мира и свободы. А еще – дом Фауста, о котором ходили мистические слухи. Согласно легенде, в этом доме жил Иоганн Фауст и даже оставил свою подпись. Кроме того, здесь жили звездочеты, маги и прочие непонятные личности, так или иначе творившие чудеса.

Для посещения дом Фауста был закрыт, мы смогли увидеть его лишь снаружи, и честно говоря, после всех прочитанных про него ужасов мне стало не по себе, зато Антону все было нипочем. Он с интересом осматривал старинное здание в ренессансном стиле, находящееся на углу Карловой площади, делал снимки на фотоаппарат и, как я поняла – вдохновился, ибо весь вечер потом писал что-то в обычном блокноте, никого не слыша и ничего больше не видя. Сожалел только, что не взял с собой гитару.

А потом через пару месяцев у группы «На краю» появилась новая песня с незамысловатым названием «Мой Фауст».

Не зря говорили, что Прага – романтичный город, волшебный и таинственный. В нем все было прекрасно.

Ночью и вечером мы с Антоном оставались наедине, почти не смыкали глаз, наслаждаясь друг другом. Не помню день, в который бы мы выспались, но сон отошел далеко на второй план.

Мой День рождения мы справили вдвоем, сидя за столиком в тихом ресторанчике в центре Праги, окна которого выходили на искрящуюся рождественскими огнями улицу. Я просила не делать мне подарков – столь впечатляющего путешествия хватило мне за глаза, но Антон все же поставил передо мной маленькую бархатную коробочку, в которой лежали серьги. Изящные, даже хрупкие, серебряные, но с переливающимися под светом камнями.

– Я боюсь спросить, сколько они стоят, – сказала я, глядя на это чудо.

Но Антон так сердито посмотрел на меня, что я вынуждена была замолчать. Он заставил меня примерить подарок, и я весь вечер была в новых серьгах, счастливая – не из-за подарка, а из-за возможности быть рядом с тем, кто стал мне так близок и дорог.

Впрочем, день рождения прошел не без недоразумений.

* * *

В номере было темно – его озарял лишь свет открытого ноутбука, и пахло Катиными духами. За окном падал снег – большими хлопьями ложился на пражские мостовые и красно-оранжевые крыши домов. На улице было тепло, а потому город наводнили толпы туристов. Катя и Антон совсем недавно вернулись в гостиницу. Оба – умиротворенные и пьяные друг от друга. Сегодня у нее был день рождения, и Антон пообещал девушке, что она может делать с ним все, что угодно. В разумных пределах, разумеется. И не бить, а то у него рефлекс – мало ли… Он, конечно, пошутил, зато Катя стала возмущаться:

– Ты что, ударишь меня? – говорила она с коварной улыбочкой.

– Рефлекс, – повторил односложно Антон, подходя к ней сзади и складывая руки на талии. – Ты меня ударишь, а мне придется…

Он замолчал. И Катя тотчас поймала наживку – повернулась к нему лицом и поинтересовалась с любопытством:

– Что – придется?

Вместо ответа парень толкнул ее вперед, заставляя упасть на большую мягкую двуспальную кровать. И сам оказался сверху, опираясь кулаками о матрас около ее головы. Катя слишком поздно поняла его замысел, но сказать ничего не успела – он закрыл ей рот поцелуем. Они оба ничего не говорили – слишком были заняты друг другом, и только в самом конце Антон прошептал ей на ухо:

– С днем рождения, любимая.

И она лишь благодарно взглянула в его глаза, обнимая за шею. Возможно, она что-то сказала, но он не слышал ничего, кроме ее дыхания.

За окном все так же падал снег, и они тоже падали – в бесконечную пропасть собственных чувств.

Катя ушла в душ, а Антон лежал поперек кровати, широко раскинув руки и глядя в высокий потолок, словно в небо. Он негромко что-то напевал – с трудом еще складывающиеся слова будущей песни, которая вдруг пришла в его голову, и парень пытался поймать эту песню, уловить ее мелодию и понять, почему перед мысленным взором он видит взмах крыльев.

От собственных мыслей Антона отвлек звук входящего сообщения в открытом ноутбуке, который принадлежал Кате. Молодой человек машинально глянул в экран – ноутбук стоял на прикроватной тумбочке – подзаряжался, и напрягся. Кате писал тот фотограф, с которым ему однажды довелось поговорить. Как его звали? Макс? Максим?

Антон приподнялся на локтях, всматриваясь в экран.

«С днем рождения, милая Катерина! – писал Катин бывший. – Ты заслуживаешь счастья…»

Дальше прочитать Антон не смог – для этого нужно было открыть сообщение, а лезть в переписку своей девушки он считал лишним. И не хотел бы, чтобы подобные вещи делала Катя. Она, к его радости, это понимала – в отличие от той же Алины, которая требовала все пароли, считая, что у них не должно быть друг от друга секретов.

Антон лег на кровать, но не успел расслабиться, как вновь поднялся – раздался звук еще одного входящего сообщения. Он подумал, что это вновь написывает назойливый фотограф, но оказалось, сообщение пришло от Кирилла – тоже поздравительное.

Антон тотчас понял, что за Кирилл – Кезон, мать его, из «Лордов».

Его он недолюбливал. Давно и прочно, хотя не мог не согласиться с тем, что человеком Кезон был талантливым, хоть и своенравным ублюдком. Его общение с Катей Антона напрягало, но он ей верил. Знал, что его девочка не оставит и не уйдет следом за Кириллом – слишком она правильная, слишком верная. И слишком любит его. Любит с той же силой, что и он сам. Изредка это чувство Антона пугало – слишком давящим оно бывало в те дни, когда они с Катей были не вместе, а на расстоянии. После ярких, но болезненных отношений с Алиной он не хотел быть зависимым ни от кого и не хотел, чтобы от него так сильно кто-то зависел, но ничего поделать не мог. Катя стала для него особенным человеком.

Его человеком.

И отдавать ее кому бы то ни было Антон не собирался.

Не получив ответа от Кати в социальных сетях, Кезон принялся написывать и названивать ей на телефон, что Тропинина резко и почти мгновенно разозлило. Какого черта Кезону нужно? Какого он названивает?

Кирилл был человеком настойчивым. После телефона он переключился на скайп. Антон, не выдержав, сел напротив ноутбука и принял видеозвонок, собираясь тихо и размеренно объяснить идиоту, что Катя – в душе. И намекнуть быть в эти дни менее настойчивым.

В эти дни – Катя безраздельно его.

– О, – обрадовался Кезон, узрев вместо девушки высокого сероглазого и крайне недовольного парня. – Ты – Катин бойфренд? А я хотел поздравить Катю перед тем, как начнется концерт в Мюнхене. Потом буду сильно занят и не успею.

Кезон сидел на красном мягком диване, а его ноутбук стоял на журнальном столике. В руках он держал пакетик с чипсами. Лицо у него было веселое. В карих глазах сияла… насмешка?

– Передам поздравления, – сухо отозвался Антон.

– Спасибо, брат, – казалось бы, искренне обрадовался Кезон. – Слушай, у нас завтра намечается свободный день, отложили интервью, а от Мюнхена до Праги меньше двухсот миль… Или сколько там километров? Около трехсот. В общем, немного. Несколько часов в дороге.

– И что ты хочешь сказать? – мрачно глянул на экран ноутбука Антон.

Лицо Кирилла осветилось добродушной улыбкой.

– Я могу к вам приехать, – сказал он весело. – Повидаться.

– Напомни-ка мне, кто ты? – вкрадчиво спросил Антон.

– В смысле? – не понял Кезон, отправляя в рот горсть чипсов.

– Бог? – уточнил Антон, закипая, но держа себя в руках.

Темноволосый музыкант рассмеялся и едва даже не подавился от веселья.

– Что ты имеешь в виду? – сквозь веселый смех спросил он.

– Сейчас нашему уединению может помешать только божественное провидение, – сказал Тропинин со змеиной улыбкой на губах. – Хочешь с ней увидеться? Вэлком, мешать не буду. Приезжай и общайся. А сейчас – она только моя. Это наше время.

– А не боишься? – вдруг на мгновение перестав улыбаться, спросил Кезон. И Антон вдруг понял – ему не весело. Это лишь маска. Резная, искусная, почти естественная. А в масках Тропинин знал толк.

– Чего? – спросил он.

– Кого – так будет вернее, – перефразировал Кезон. Маска вновь была на нем.

– Я не боюсь никого, кроме самого себя, – лениво отвечал Тропинин. – И тебе советую того же.

– Бояться тебя? Мальчик мой, ты все еще не забыл обиды, – с легкой укоризной сказал Кирилл. – Нельзя жить с обидами в сердце, – патетически воскликнул он и, наклонившись к камере – так, что видно было лишь его лицо, сказал: – А то может и сгнить.

Антон молчал.

– Ты с ней сча… – Хотел было спросить, Кезон, но Тропинин не дал ему сделать этого. Прервал и сказал спокойно:

– Передам своей девушке твои поздравления. Мне пора.

И сбросил вызов, оставив Кезона наедине со своими словами и мыслями.

Антон вновь упал на кровать, чувствуя легкий голод.

Шум воды в ванной комнате прекратился. Спустя несколько минут в гостиную вышла Катя в халате и влажными волосами. От нее пахло свежестью и почему-то яблоками.

– Ты с кем-то разговаривал? – спросила она, вытирая длинные темные волосы.

– Тебе настойчиво звонил твой приятель, – отозвался спокойно Антон. – Пришлось ответить на звонок в скайпе.

Девушка тотчас напряглась, почувствовав что-то неладное.

– Все в порядке? – спросила она с подозрением.

– Если не все, то многое, – отвечал Антон. – Сходим в кафе. Я хочу есть.

Девушка лишь растерянно кивнула и села за компьютер.

Больше Кезон не писал и не звонил Кате. А через день Антон узнал через Интернет, что «Красные Лорды» находятся не в Мюнхене, а в Риме, который от Праги отделяли почти тысяча километров.

* * *

Новый год мы тоже встретили в Праге, встречали его на главной городской площади – Староместской, под бой Пражских курантов, установленных на башне ратуши. Народу было очень много, и казалось, всюду воцарилась праздничная атмосфера, хоть снега было совсем мало, зато рождественской атрибутики – много. Посреди площади сверкала огромная ель. Ночную тьму то и дело разрывали огни петард и фейерверков, и всюду слышались веселые голоса и праздничная музыка. Последние удары часов Орлой провожали громогласно, отсчитывая их на английском языке в обратном порядке: шесть, пять четыре, три, два, один… А потом аплодировали, вновь кричали, танцевали – на площади была установлена импровизированная сцена с музыкантами. Мы, однако, долго на площади не оставались – пошли гулять по улицам, а затем, замерзнув, направились в гостиницу.

Семью и Нинку я поздравила заранее, зная, что у них Новый год наступит раньше. Нинка при этом была ужасно зла – ее заставили отмечать праздник вместе с Келлой, и они поехали в какой-то там пансионат, дабы тетушка уверовала, что их брак все еще имеет место быть.

Антон позвонил только отцу – мать и брата проигнорировал.

– Может быть, позвонишь матери? – спросила я зачем-то.

– Зачем? – только и спросил он. Тропинин сидел на диване, вытянув ноги и скрестив их. В руках у него был планшет, откуда он зашел на свою официальную страницу в социальной сети – там его ждали тысячи сообщений. В прямом смысле этого слова. Обычно он в сети сидел с фейковой странички, чтобы иметь нормальную возможность общаться с друзьями и со мной. Однако сейчас ему нужно было от имени «На краю» поздравить в группе поклонников – на этом настоял Андрей.

– Она же все-таки твоя мать, – напомнила я, хотя Адольская вызывала во мне не самые теплые воспоминания. – Может быть, стоит?..

– Не стоит. Ты своей тоже не звонила, – резонно заметил Тропинин, с недовольным лицом просматривая страницу.

– Понимаешь, Антон, – осторожно сказала я, вставая позади него и кладя руки ему на плечи, – у нас все-таки разные ситуации. От своей матери ты ушел сам, а моя слишком любила свободу. – Я замолчала – не слишком любила об этом говорить. – И свою я поздравила еще утром, когда тебя не было в номере. Да и брата своего я тоже поздравила.

– Катя, – повернулся ко мне парень и взял мои ладони в свои руки, – я сам разберусь, кого мне стоит поздравлять, а кого – нет. Договорились? Лучше поздравь меня.

Я обошла диван и села к нему на колени.

– Поздравляю, мой хороший, – сказала я ласково и проговорила ехидно: – И пусть твоя любовь ко мне будет длиться вечно. А все те девушки, на которых ты посмотришь, облезут.

Антон лишь ухмыльнулся.

А еще мы, поддавшись какому-то безумию, сделали парные тату: совсем миниатюрные, без изысков: на шеях, сзади, под линией волос.

Замочная скважина – у меня, и ключ – у него.

Две противоположности, которые идеально подходили друг другу.

Антон сам нашел тату-салон и когда татуировку делали ему, сидел спокойно – к подобным процедурам давно привык: рисунков на теле у него было несколько: дракон, надписи, осенью появился абстрактный узор на руке чуть выше локтя, который мне нравилось поглаживать кончиками пальцев.

Я же сидела, как на иголках – было ощутимо больно, но я терпела. Смотрела на четко очерченный профиль Антона и думала о том, как мне повезло, что он – мой.

Что это море – только мое.

И только я могу тонуть в нем.

Он повернулся, заметив мой взгляд – и тепло улыбнулся мне. Так, что сердце сжалось от переполняющих чувств.

«Я так люблю тебя»

«Я знаю».

Мы делали это не для того, чтобы показать кому-то свои чувства – мое тату закрывали волосы, и кто-то мог увидеть его, если я только забирала волосы вверх. Это был символ единения. Искренности. Доверия.

Ключ и замочная скважина.

«Я хочу делить с тобою все поровну»

«Я хочу, чтобы мое сердце мог открыть только ты»

Это было в предпоследний день нашей пражской сказки. А в последний… Последний был кошмаром.

Мы много гуляли, не отпуская рук друг друга. И когда были на Карловом мосту – это живописное место безумно мне нравилось, то решили загадать напоследок желание у статуи Святого Яна Непомуцкого. Я предложила – Антон легко согласился. Знал, что мне нравятся подобные легенды.

Вспомнив слова экскурсовода, я первой коснулась натертого до золота фрагмента барельефа статуи, на котором изображено было тело святого, и загадала желание. А потом положила руку на крест, расположенный на перилах моста и повторила его. Антон нехотя последовал за мной. О том, что он загадал, я не думала. И даже не спрашивала.

«Пусть Антон станет известным, – пожелала я про себя, на мгновение закрыв глаза, – и добьется того, о чем мечтает».

Когда я распахнула ресницы, то увидела, что он улыбается, и улыбнулась в ответ.

Из-за хмурых туч выползло вдруг январское солнце, и его косые лучи упали на площадь, освещая наши лица.

В тот момент мы не боялись прощания.

* * *

Если у Кати и Антона на новогодние праздники установилась идиллия, то в отношениях Нины и Келлы все было совсем иначе. Эльза Власовна сделала молодоженам подарок, от которого молодожены не могли отказаться – совместную поездку в загородный пансионат и проживание, как и подобает супружеской паре, в одном номере. Более того, должны были предоставить ей совместные фотографии – для подтверждения, так сказать, своей совместной жизни. Это было одно из условий договора, по которому Нина получала деньги. Келла денег не получал, но по идее, должен был получить профит в виде реванша над Журавль и ее гордостью.

Пансион был неплохим, однако почти все его гости оказались людьми в возрасте или же семейными парами с детьми, соответственно, общаться ни с кем, кроме друг друга, эти двое не могли. И вынуждены были несколько дней жить в одном номере.

В пансионат с трогательным названием «Зимушка» Нина и Келла прибыли тридцатого числа. Это была их первая встреча после бракосочетания и, честно говоря, друг друга эти двое видеть не особо желали. Келла психовал и громко вещал, что хотел провести каникулы с друзьями, развлекаясь и тусуясь, а Ниночка фыркала и говорила, что у нее были свои планы, и в них никак не входил Рылий и его общество.

Они оба ни за что бы не признались, что боялись при встрече почувствовать то самое странное чувство, которое овладело ими тогда, на лестничной площадке. Не ярое соперничество, не сжигающая дотла страсть, не ненависть, переходящая в болезненное желание, – а нечто светлое, спокойное, глубокое и теплое.

Не пепел и искры, а отблески далеких звезд.

Не неистовый закат, а нежный рассвет.

Не сверкающий огонь пожара, а ровное пламя свечи.

Это чувство для обоих было непонятным. Чужим. Пугающим. И от него нужно было бежать, как от самой большой слабости, на которую оба были способны.

Видеть друг друга этим зимним снежным вечером было непривычно.

Нинка вновь щеголяла светлыми волосами – она перекрасилась едва ли не на следующей неделе после бракосочетания. И в легкой белоснежной шубке, в пушистых варежках и высоких сапогах из светлой кожи она казалась настоящей Снежной Королевой. Да и взгляд ее был соответствующим.

Келла подстригся, хоть цвет волос его и оставался прежним. А одет был во все черное: черный удлиненный пуховик, черные джинсы, как обычно, заправленные в тяжелые ботинки на шнуровке, черные кожаные перчатки, и казался полной противоположностью Снежной Королеве, этаким темным Каем, который сам, без Герды, вырвался из ее величественного плена, но так и не смог вытащить осколок из своего сердца.

Всю дорогу до пансионата они не разговаривали, делая вид, что заняты и с одинаковым упорством таращились в телефоны.

Номер им, естественно, достался один на двоих. Находился он на третьем этаже пансионата и представлял из себя студию, отделанную натуральным деревом – из-за этого казалось, что в номере пахнет хвоей. Визуально студия была разделена на две части. На спальную зону, где находилась большая двуспальная и, надо заметить, единственная кровать, по обе стороны которой стояли квадратные тумбочки с кипой чистых полотенец на каждой. И на зону отдыха, в которой располагались мягкий диванчик, столик, мини-бар и плазменный телевизор.

– Спишь на диване, – безапелляционно велела Нинка, оглядывая номер. Он считался люксовым, однако после отелей, в которых она жила в Европе, когда отдыхала, казался никаким.

– Сама там спи, – огрызнулся Ефим, скидывая рюкзак на пол. Он, в отличие от женушки с ее очередным чемоданищем, умел довольствоваться малым.

И они стали вяло переругиваться, пытаясь решить насущный вопрос: кто и где спит. К консенсусу, правда, не пришли и, злые, отправились на ужин, только там поняв, куда попали. Своих ровесников Нина и Ефим в этом месте не наблюдали совершенно: одни сплошные семейные пары с детишками и благочестивые пожилые люди, решившие справить Новый год вдали от городской суеты. Никаких особенных развлечений в пансионате также не было, за исключением, разве что, дискотеки с музыкой восьмидесятых, бара, бассейна с саунами и спа-комплекса.

Поужинав, хмурые Келла и Нина вышли на заснеженную улицу, стараясь держаться один от другого подальше. Они неспешно шагали по территории, оставляя за собой следы и стараясь не обращать друг на друга внимания. Природа вокруг была чудесной: живописные горные склоны, сплошь белые из-за снега, высокие, упирающиеся макушками в темное небо сосны вокруг, морозный свежий воздух…

Красота переплеталась с гармонией. Безмятежность – с зимней неспешной мягкостью.

Настоящая новогодняя сказка.

Но долго находиться в таком спокойствии молодые супруги не могли.

Нинка не сдержалась первая. Незаметно взяла в руки колючий мокрый снег, слепила шарик и мастерски пульнула в впереди идущего Келлу, попав в спину.

– С ума сошла?! – заорал тот. Девушка обидно засмеялась, а он, схватив снег, попытался насыпать ей его за шиворот и напихать в капюшон. Частично у Келлы это получилось, и Журавль тотчас перестала смеяться.

– Шубу мне уделать решил? – мрачно спросила она, вытряхивая снег из капюшона. – Иди сюда, Рыло.

– Ага, лечу, – сделал вид, что бежит на месте парень. Нинку это, естественно, разозлило – шуба у нее была дорогая и любимая.

Она долго бегала за хохочущим Келлой, однако поймать так и не смогла, проваливаясь в снег едва ли не по колено. А он зато ловко толкнул ее в сугроб, из которого, правда, сам потом и доставал, потому как самостоятельно из него Журавль вылезти не могла. Едва только девушка оказалась на свободе, со всей силы пнула супруга по пятой точке, и теперь уже сама от него убегала. Ей повезло – она нашла защиту в проходившей мимо компании пожилых людей, вовремя вклинившись в разговор о дачных многолетних цветах. Келла при посторонних Королеву решил не убивать. Шел мрачно следом за всей честной компанией и угрюмо молчал, то и дело от злости пиная снег. Разговор тем временем перетек на геополитику.

– А что это ваш возлюбленный, милочка, такой молчаливый? – спросил один из почтенных пожилых мужчин, глянув на плетущегося сзади Келлу.

– Он просто глупый, не обращайте внимания, – сообщила Нина и мило улыбнулась парню, который это услышал. В отместку уже он кинул ей в ногу снежный ком. Борьба началась сначала…

В общем, вечер они провели весело, хоть и перекрыли друг друга трехэтажными ругательствами, и, замерзшие, вернулись в номер. Келла отвоевал кровать, однако Нинке удалось стащить с нее одеяло и подушки. Оба, правда, промучились всю ночь. Келле было удобно, но холодно, а ей – тепло, неудобно, ибо диван был не слишком длинный.

Новый год они отпраздновали скучно: посидели в кафе, с одинаково скучающим выражением лиц наблюдая за театрализованным праздничным представлением, которое Ниночка обозвала «цирком дегенератов». А после того, как куранты по телевизору пробили полночь, лениво стукнули свои бокалы друг о друга и залпом выпили. Оба они привыкли к веселью в совершенно другом формате.

Вскоре начались танцы под совершенно не впечатляющую музыку, от которой у обоих сводило скулы. Выходить на танцпол они оба выходить совершенно не собирались. Так и сидели, изредка обмениваясь ничего не значащими фразами.

Подумав немного, Келла вдруг вытащил из кармана штанов цвета хаки маленькую и весьма потрепанную коробочку, в котором лежал подарок.

– Это тебе, – сказал он и сунул коробочку девушке. Та даже слегка растерялась, но виду не подала.

Нинка, подозрительно посмотрев на молодого человека, открыла коробочку и тотчас с криком отбросила – прямиком в лицо лыбящемуся Келле, ибо под крышечкой, на темно-синем бархате, восседал весьма натуральный паук с мохнатыми лапами. Следом за пауком в лицо парню полетели кубики льда из почти пустого бокала – Нинка была скора на расправу. Келле насилу удалось ее успокоить, и он со смехом вручил ей настоящий подарок. Парень подсмотрел, что Кей покупал презент своей Кате, и, не мудрствуя лукаво, решил порадовать Королеву серьгами. Только если у Тропинина был вкус и для своей девушки он выбрал изящные украшения с искрящимися на свету камнями, то синеволосый просто ткнул пальцем в самые увесистые серьги, сделанные под старину: черненное серебро и темные тяжелые агаты, окруженные крохотными рубинами. Кей, увидев сей подарок, как-то засомневался, что Демоница по достоинству его оценит, но Келла уверенно возразил, что дареному коню в зубы не смотрят. Мол, серьги большие? Большие. Дорогие? Дорогие. Что еще надо-то?!

– Ну как? – радостно уставился синеволосый на свою Корлеву.

– Безвкусно, – поморщилась Журавль, увидев подарочек. Она взяла одну из серег в руки и покрутила в воздухе. – Что за убожество.

– Тогда назад заберу, – решительно потянулся за подарком Ефим.

– Не отдам, – тотчас прижала коробочку к себе девушка. – Прибери копытца. Я их продам и подзаработаю.

– Какая ты меркантильная. А ты мне что подаришь? – подозрительно спросил Келла.

– Муравьиную кучу, – отозвалась легкомысленно Нина. – Какие подарки, синяя морда? Обойдешься. Не маленький. Я – твой подарок, – добавила она многозначительно, видя, как парень нахмурился, почувствовав себя идиотом.

Келла лишь вздохнул – видимо, ему показалось, что эта капризная девчонка проявила к нему хоть какую-то теплоту.

Они поспорили еще немного, после дружно поглумились над представлением и танцующими, а затем попытались напиться, что вышло у них весьма замечательно. Эти двое надрались так, что с трудом дошли до собственного номера, зато стали дружными и веселыми.

Проснулись Ефим и Нина уже утром, первого января, ничего не помня и лежа в объятиях друг друга, причем не на кровати и даже не на диване, а на полу. Журавль трогательно прижималась к груди Келлы щекой, пуская слюнки и по-королевски возложив на него ногу и руку, а он обнимал ее так, будто бы это было его сокровище. В ушах у обоих оказалось по серьге – из той самой пары, которую подарил Келла Ниночке. А весь прочий пирсинг, украшающий его лицо, куда-то исчез и, кажется, с концами.

Проснулись они почти одновременно – зимнее солнце настойчиво светило прямо в лица, пробравшись сквозь окно в номер. Сначала глаза открыла Нина, которая не сразу поняла, где и на ком находится, и нежно потерлась щекой о, как думала, подушку. Подушка оказалась живая и тоже продрала глаза.

– Привет, – хрипло сказал Келла, щурясь. Из-за похмелья голова его раскалывалась на части.

Нинка замерла и, с трудом поняв, на ком лежит, привстала, и брови синеволосого тотчас изумленно приподнялись, потому как одежды на обоих был возмутительный минимум. Это тотчас послужило поводом для шуток Келлы, который даже с жутким самочувствием мог прикалываться. Шутки сводились к тому, что Журавль, подло напоив, делала с ним ночью ужасные вещи. И вообще, ей только одно и нужно. А ведь он так мечтал о большой и светлой любви…