Текст книги "Карманный оракул (сборник)"

Совет усердным

Мне хочется дать один совет молодым, наивным людям, которые не бог весть как ориентируются в отечественной истории, на изучение которой я потратил большую часть жизни. У этих людей могут быть самые добрые намерения – я вообще никогда не возражал против лояльности и общественной активности, это много симпатичнее, чем подполье, и не надо делать вид, что подполье сегодня так уж чисто и независимо в моральном и финансовом отношении. Все хороши. Я просто хочу предупредить тех, кто рвется к вершинам власти, что именно их головы полетят первыми. У противника режима есть шанс, а у сторонника на определенном этапе – нет. Что революции пожирают своих детей – все мы знаем, но вместе с детьми им под руку попадаются куда более дальние родственники; фокус в том, что отдаленность родства прямо пропорциональна степени вашей будущей безопасности.

Я могу примерно объяснить, почему так бывает – в особенности у нас. Во-первых, во всякой революции наступает этап, когда при полной канонизации ее символов и лозунгов на содержательном, смысловом уровне наступает их отрицание и даже запрещение. Все революции делаются под знаменем свободы, но после их победы о свободе лучше забыть; все диктаторы начинали с требования демократии, и соратники – свидетели их нищей демократической юности – в какой-то момент становятся им без надобности. Слишком активные борцы за свободу вдруг начинают выглядеть нежелательными напоминаниями о былой тактической уловке – либо о неосуществимой утопии; партаппаратчики становятся милее пассионариев, потому что пассионарии не желают расставаться с иллюзиями и все зовут назад, в нестабильность… Вторая причина расправы с былыми единомышленниками – конкурентная борьба в среде победителей: в стане побежденных она далеко не достигает такой остроты, да и за что бороться? Третий механизм – неизбежный поиск ответственных: их, конечно, ищут и среди врагов (отсюда «вредительство»), но до врагов еще поди дотянись. А свои – здесь, под рукой. В наибольшей же безопасности оказываются нейтральные, сомневающиеся, в некотором смысле даже и двурушничающие, потому что интеллигент по определению видит две правды и двурушничает, так сказать, по обязанности: «обнявши, как поэт в работе, что в жизни порознь видно двум». Без этого соединения крайностей и примирения оппозиций литературы не бывает. Так что наилучшие шансы уцелеть – у интеллигента, которого никак не впишешь в тот или иной лагерь. Во времена репрессий нет ничего страшнее определенности. Если тебя есть за что схватить – схватят обязательно, и тем быстрее, чем ближе ты стоишь. Но если ты успел по врожденной интеллигентской мягкотелости – за которую тебя так корили убежденные борцы – посочувствовать и победителям и побежденным, у тебя есть реальный шанс пережить тех самых борцов, учивших тебя несгибаемости.

В России же проблема усугубляется вечной неорганизованностью, крайним злоупотреблением всякими окриками, командами, угрозами – в ущерб нормальной творческой работе без истерик и взаимных подсиживаний. При таком перманентном аврале, да в обстановке страха, да среди стукачества, да при такой неэффективной модели, как «властная вертикаль», – головы исполнителей летят градом. Выход один: не исполнять. Не лезть изо всех сил в первые ряды охранителей, строителей, перераспределителей собственности. Не напрашиваться в агитаторы-горланы-главари. Не менять ценности личности (и вечности) на ценности массы (и эпохи). Соотноситься с вневременным идеалом. Карьеризм не то чтобы плох – во всяком случае, у меня нет внятных логических аргументов против него, потому что честолюбие само по себе полезно, а бескорыстие слишком часто собою любуется. Карьеризм опасен, причем главным образом для карьериста – вот главное и чисто практическое соображение, которым я руководствуюсь, предостерегая молодежь от излишнего рвения. Очень может быть, что «Наши» и «Молодая гвардия» растят новую российскую элиту, но участь российской элиты во все времена одинакова: сначала она быстро формируется, потом так же стремительно ротируется. Впрочем, и Гитлер, придя к власти, для начала уничтожил Рэма. А уж как быстро полетели головы РАППа – в России все помнят. Попутчики – в том числе и такие рисковые, как Булгаков, – уцелели. Антисоветчик Замятин благополучно уехал. Бывший эмигрант Толстой стал врио своего однофамильца Льва. А идейные Авербах, Киршон, Пикель и десятки других унавозили собою почву для нового советского дворянства.

Впрочем, есть у меня и еще одно тайное соображение. Их беда в том и была, что они были – идейные. Идейные при любом раскладе гибнут первыми. Их безумству, так сказать, поем мы славу, но их друзьям и современникам не позавидуешь. Так что всем, кто хочет и лично выжить, и окружающих не очень мучить (а это обычно совпадает), я посоветовал бы верить не в абстракции, а во что-нибудь этакое человеческое вроде милосердия. Но это, сами понимаете, не для всех.

Горбатый снится

Многие мои сограждане и единомышленники кинулись искупать русскую вину перед Грузией. В самом деле, наши власти поступили в своей манере – сумели сделать так, что Михаил Саакашвили, не столь уж единодушно любимый даже у себя на родине, на глазах потрясенного мирового сообщества превратился в ангела с крыльями, и сделано это, как всегда у нас бывает, от противного. Сколь бы дурно ни вела себя Грузия с нашими гэрэушниками (что там делают наши ГРУшники в ГРУзии – вопрос отдельный), сколь бы нагло ни высказывался отставленный ныне Окруашвили о России и ее руководстве – после массовых московских антигрузинских акций, высылок, закрытий ресторанов и т. д. все это стало казаться детскими шалостями, а наша имперская неадекватность опять сделалась притчей во языцех. За обсуждением этой неадекватности, заставляющей предположить в российских властителях тайных агентов Запада, совершенно забылся весьма существенный вопрос: о том, что такое сегодняшняя Грузия.

Я понимаю, как приятно отдельным моим друзьям посещать эту прекрасную страну, наслаждаться ее гостеприимством и упиваться описаниями застолий, бань, театров, многоголосий и фуникулеров. Мне понятен пафос Виктора Шендеровича, возражающего Михаилу Леонтьеву: Михаил Леонтьев иной раз такого завернет, что и в Кремле не обрадуются. Там тоже Крылова читали и помнят, кто опаснее врага. Но все это, к сожалению, не повод для апологии Грузии: речь не о нынешнем ее руководстве – в конце концов, это самое руководство ведь плоть от плоти своего народа, – а о настоящей национальной трагедии. Она обязательно происходит с народами, которые вместо развития, интеллектуального и социального, эксплуатируют один и тот же набор национальных мифов. А содержания в них давно никакого нет – все под ними сгнило, износилось, провалилось в никуда. Есть культ застолья и гедонизма, свободолюбия и широты – а под ним бездна: последние десять лет грузинской истории были годами неуклонной и неостановимой деградации, и все это на фоне все возрастающего национального самомнения. «Революции роз» вообще очень способствуют самоуважению, как и любое опьянение, но рано или поздно должно наступить похмелье. Грузинский народ уже выбрал однажды Звиада Гамсахурдиа, и это был плохой выбор. Потом метнулся к Эдуарду Шеварднадзе, и это опять был плохой выбор, потому что обратное движение всегда неплодотворно (и даже пример алиевского Азербайджана меня не слишком убеждает – будь там поменьше нефти, тбилисский сценарий осуществился бы по полной программе). После чего победил триумвират «Саакашвили – Бурджанадзе – Жвания», и это снова был плохой выбор, несмотря на здравые меры новой власти вроде упразднения государственной автоинспекции. Эта власть больна всеми болезнями своего народа: болезненной мнительностью, неблагодарностью, патологической обидчивостью, самонадеянностью, тягой к показухе. Поэтому либеральное клише насчет противопоставления доброй, маленькой, теплой и дружелюбной Грузии большому, злому и заснеженному монстру по имени Россия, мягко говоря, спекулятивно. «Мне Тифлис горбатый снится» – гениальные стихи, но что поделать, дуканами Грузия не исчерпывается.

Между прочим, о перерождении народа заговорили сами грузины – лучшие, умнейшие из них. В прозе Думбадзе, Чиладзе, Панджикидзе все уже было названо своими именами; «Листопад» и «Пастораль» Отара Иоселиани не просто так были фактически запрещены в Грузии, а «Покаяние» Тенгиза Абуладзе – снятое, отдадим должное начальству, под непосредственным патронатом Шеварднадзе – ставило мрачный диагноз не столько Варламу Аравидзе, сколько породившему и терпящему его обществу. Так что когда Виктор Астафьев опубликовал свою «Ловлю пескарей в Грузии» – горький, страшный, временами оскорбительно-грубый рассказ об эволюции грузинского характера, – обиделись в Грузии не все. Многие нашли в себе силы признать: русский писатель, сроду не принадлежавший ни к либеральному, ни к почвенному лагерю, во многом прав. И рассказ его пронизан любовью к истинной Грузии… но и болью за то, что от нее остается все меньше. В Грузии сейчас многое валят на вынужденное сожительство с русскими – между прочим, вполне добровольное с грузинской стороны, если я ничего не путаю про 1783 и 1801 годы. Никто не заподозрит меня в избыточном русофильстве, но боюсь, что русские на сегодняшний день сохранили себя полнее и лучше – по крайней мере, они не винят соседей во всех своих бедах, а что сволочей у нас порядочно – так ведь и народу побольше…

Думаю, нам уже хватит выдавать любовь к застолью за любовь к Грузии. Русской и грузинской интеллигенции настала пора разговаривать всерьез, откровенно, жестко и честно. Не скрывая собственных болячек и не отводя глаз от чужих.

Мертвый язык

Мы привыкли, что у нас есть русская классика – золотой фонд нации, вечное оправдание любых отечественных художеств. Рабство, воровство, грязь – но зато Толстой и Достоевский, Чехов и Горький; минимум цивилизации – зато культура! Сегодня выясняется, что этого золотого запаса, по сути, больше нет – по крайней мере, для большинства населения. Иногда надо проверять свои сундуки. Ибо есть шанс, что из шкатулки с драгоценным жемчугом высыплется при осмотре беловатый порошок, а вместо собольей шубы извлечешь на свет траченные молью обноски. Нечто подобное испытываю я сейчас, пролистывая школьные и абитуриентские сочинения, изучая филологическую литературу и глядя на динамику продаж в книжных магазинах.

Спросите себя, когда вы в последний раз перечитывали Льва Толстого, когда всерьез думали над историософской проблематикой «Войны и мира» или антигосударственным пафосом «Воскресения»? А второй том «Мертвых душ» открывали? А много ли помните наизусть из Пушкина, Блока, Некрасова? Школьные штампы советских времен никто толком не пересматривал, они успели устареть и заплесневеть. Посмотрите, каким бредом полны школьные сочинения: дети не знают элементарных реалий XIX века, вообще не представляют той жизни, князь Андрей для них – инопланетянин, а князь Мышкин – Женя Миронов; искусство выхолощено сериалами и уплощенными педагогическими интерпретациями; никто и не вспоминает о великих фигурах второго ряда – Гончарове, Писемском, Мамином-Сибиряке. Своего богатства мы не знаем, не чувствуем, не ценим. Причин много.

Вероятно, прав Виктор Пелевин: вишневый сад уцелел в колымских холодах, но рассыпался в прах вместе с концом советской империи. Дело ведь не в векторе этой империи, а в уровне, в планке, которую она задавала. Советский Союз был преемником России и наследовал ей – даром что вместо сословной аристократии попытался насадить рабочую или номенклатурную. Представления о добре и зле кардинально менялись в двадцатые – тридцатые, но представления о хорошей и плохой литературе были одинаковы и у красных, и у белых. Более того – даже если красные молились Марксу, представления о надличных, религиозных ценностях у них были все равно. Сегодня их нет, ибо высшей ценностью объявлена целесообразность. Что не окупается, то не выживает. Мы признаем хорошим только массово потребляемое, а пропагандируем и рекламируем только легко усвояемое. Но есть и причины более грустные, историософские – те, с которыми ничего не сделаешь: литература XIX века, пусть трижды великая, не может быть главным культурным багажом в двадцать первом столетии. Англичане чтут Диккенса (сплошь и рядом подражая ему, как Роулинг), но Филдинг для них уже не особенно актуален, а Чосера открывал едва ли сотый. Даже о Шекспире знают самые общие вещи. Русская и мировая реальность успела слишком далеко уйти от усадебной прозы, от масонских поисков Пьера и мечтаний Болконского о своем Тулоне. Литература должна работать с реальностью, и никакой Толстой, никакой Чехов не заменят нам современного внятного анализа происходящего. А происходит нечто принципиально новое: Россия совершенно не похожа на себя и как-то боится себе в этом признаться. Даже превосходная проза Трифонова читается сегодня как исторический документ, хотя в ней многое предсказано. То, о чем написана русская классика, – ушло. А никаких предпосылок для появления новой классики у нас попросту нет: вернее, она появится сама собой, ибо нет такой силы, которая способна остановить развитие литературы. Но вот заметят ли ее, пробьется ли она в толстый журнал (если уцелеет журнал) или в крупное издательство – уже вопрос. Тогда как за очередную рублевскую мелодраму я в этом смысле совершенно спокоен.

Пора признаться хотя бы самим себе: наше культурное наследие сильно побито молью. Оно убито бездарным преподаванием и социологическими схемами, убивается сейчас отсутствием квалифицированных учителей, умеющих навести мосты между школьником и классиком; оно не нужно никому, кроме абитуриентов, забывающих о нем на другой день после получения студбилета. Оно отошло в область преданий и утратило всякую актуальность – не по вине классиков, конечно, но и не только по нашей вине. Нельзя вечно предаваться разврату, перечитывать до дыр «Золотого теленка» или «Золотого осла» – и думать, что все это оправдано нетленной «Энеидой». «Энеида» написана на мертвом языке.

Впоследствии об этом заговорили многие – громче других Александр Невзоров. Правда и то, что окончательно устареть русской классике не дает реальность с ее повторами. Просто раньше эти повторы вызывали умиление, а теперь задолбали – вместе с классикой, которая их описывает.

Наши наци

Не бойтесь русского национализма. Ничего у них не получится.

То есть нормальный, цивилизованный, не ксенофобский и не погромный русский национализм рано или поздно состоится, и это будет неизбежный и прекрасный этап в развитии страны. Возможен он будет только тогда, когда этничность будет рассматриваться не как следствие рождения на определенной территории в определенное время, а как исповедание нескольких нехитрых принципов и соблюдение простейших норм. И никто в мире не будет бояться такого национализма – поскольку он будет основан не на истреблении чужого, а на формировании и утверждении своего. Но поскольку в нашей безрелигиозной стране до этого еще терпеть и терпеть, нынешний русский национализм строится по совершенно другому принципу, и в таком виде он категорически недееспособен, что показали уже и последние «русские марши».

Дело в том, что эти националисты никак не могут решить, кто из них русский.

В самом деле: ежели по крови разбираться – так это черт ногу сломит, такая у нас история. Ежели по почве – география не проще. Родился в Донецке – это русский или как? Стало быть, приходится выбирать русских по убеждениям, и тут в патриотах такой раскол, какого в либералах никогда не бывало. У либералов есть хоть самые простые, иногда фальшивые, а все-таки общие принципы: человек выше государства, все государства суть жилконторы, общечеловеческое значительнее идеологического, закон превыше выгоды (что правильно), ну и прочие полезные правила. Не то у патриотов: сейчас вышло сразу несколько значимых публикаций и целых книг, посвященных разборкам в патриотическом лагере. Одна из них (это сборник статей известного мракобеса и ретрограда Владимира Бушина, травившего в свое время Окуджаву) так и называется – «Огонь по своим». Основные линии раскола обозначились не вчера: одни за коммунистов, другие против. Одни за этническую чистоту – то есть за расовую теорию; другие согласны признавать русскими и тех нацменов, которые все-таки за великую Россию (разумеется, после многократных проверок и при условии использования на грязных работах). Одни желали бы видеть Россию государством предельно закрытым и военизированным, другие – за цветуще сложную Империю, которая всем открыта и всех абсорбирует. И наконец, одни за тактический союз с исламом (против мирового еврейства), а другие категорически против ислама, поскольку он сегодня сильнее России и легко поглотит ее.

Победит, как всегда, самый отвратительный – в такой борьбе иначе не бывает. Ведется она ровно по тому же принципу, по которому производятся репрессии в любой замкнутой диктатуре: сначала убивают всех приличных, потом всех неприличных, потом остается кто-то один, который кончает самоубийством, либо у народа лопается терпение, либо приходит спасительная внешняя агрессия и заканчивает со всем этим проектом (как в Камбодже). Сначала русским будут считать самого невежественного – не нужны нам все эти заморские разносолы и разговоры! Потом – самого агрессивного. И наконец – попросту самого безбашенного. Так что на какой-то момент в русском национал-патриотическом движении, безусловно, возобладают откровенные нацисты – так самый крупный таракан пожирает более мелких, но лучше от этого не становится. Таракан и есть, только огромный.

После этого русский национализм, конечно, будет скомпрометирован очень надолго. Примерно как немецкий. И тем вменяемым русскоживущим и русскоговорящим людям, которые уцелеют, придется восстанавливать понятие почти с нуля. Одна надежда – что захватить власть у этой публики все-таки не получится, так что их шанс разгромить всех несогласных пренебрежимо мал. Ведь система выявления русских на сегодняшний день так устроена, что по сути своей самоубийственна – как всякая диктатура. Сегодняшний правильный русский, с точки зрения оголтелых ксенофобов, обречен действовать по принципу «Всех убью, один останусь». Они перемочат друг друга прежде, чем завоюют чьи-либо симпатии. «Чужой промахнется, а свой в своего всегда попадет».

Те, кто останутся, как раз и будут настоящие русские.

Нам этава не нада

Мой друг, прекрасный журналист и притом русский националист, как сам он обозначает свои довольно эклектичные взгляды, посетовал недавно на отсутствие русской национальной интеллигенции. У всех есть, а у нас нет. Он очень удивился, когда я его спросил: а надо?

Дело в том, что сегодняшний русский национализм интеллигенцию ненавидит и постоянно обвиняет в национал-предательстве. Интеллигент в миропонимании националиста как раз и есть предатель. Из всего Гумилева – точнее даже, из обоих Гумилевых – националисты охотнее всего цитируют сгоряча сказанную фразу главного идеолога нового евразийства Льва Николаевича: «Я не интеллигент, у меня профессия есть». (Насчет профессии, кстати, поговорить с ним было бы любопытно: профессиональные историки до сих пор считают его построения весьма произвольными, а если факты не вписываются в его теории – тем хуже для фактов; профессия его была та самая – классический русский интеллигент с великими завиральными идеями, хотя никто не отрицает его вклада, скажем, в этнологию.) Из всего Ленина чаще всего повторяют фразу из письма, тоже под горячую руку: интеллигенция, мол, не мозг, а говно нации. На что естественно было бы возразить: а сам ты кто? Пролетарий, может быть? Ленин не просто был типичным русским интеллигентом, не имевшим, к слову сказать, даже и профессии, – а и защищал эту самую интеллигенцию от довольно гнусных обвинений веховцев: в «Вехах» интеллигенции предписывались смирение и самоограничение, там ее обвиняли в гордыне, поверхностности, презрении к народу – любимый набор пораженцев во времена любой реакции. Сильнее и прицельнее всего «Вехам» прилетело от Ленина и Мережковского: они совпадали не так часто, но интеллигенцию защищали оба. И радикально расходились в этом с идеологами черносотенства, которые интеллигентов традиционно ненавидели, отождествляя с жидами.

Какая вам национальная интеллигенция, ребята, кого вы хотите прельстить этим обозначением? Или вы признаете «национальными интеллигентами» тех, кто умеет подбирать книжные обоснования – всегда шитые белыми нитками – под ваши камлания о своей национальной исключительности? Но интеллигентность не тождественна книжности, и даже образованщина немыслима без какой-никакой порядочности. Национальная же исключительность списывает любые грехи, она никак не совмещается с моралью. Давайте припомним русские национальные добродетели, какими они рисуются современным поборникам особого пути: это прежде всего нетерпимость. Проповедники толерантности называются толерастами, либералы – либерастами, то есть привычка задумываться, прежде чем хрястнуть кого-либо в сопелку, как-то сразу выдает в человеке педераста, труса, интеллигента, одним словом. То ли дело самоутверждение путем агрессии, недоверие к науке, примат интуиции, которая так присуща всем чистым, корневым, незамутненным сознаниям! Ведь наука-то от лукавого, а сердце правду чует. В книгах-то правде не выучишься, она, правдотка, в жизни постигается, и чем грязнее, зловоннее эта жизнь – тем она быстрее до самого нутра доходит. Вообще предпочитается нутряное, кондовое, грубое, необработанное; интеллигент не хочет ручки свои мягкие пачкать навозом – то есть прочь бежит от истины, от органики, от той природности, в которой принято видеть здоровую первооснову. Любопытно, что всякий идеолог почвенничества при первой возможности торопится перебраться в город – но это ему так нужно, ибо там больше возможностей для патриотических трудов; в основе почвеннической ментальности как раз и лежит мысль о том, что элите все можно и все положено, а попадает в эту элиту тот, кто ведет себя наглее, циничнее, грубее остальных. Разумеется, никакая интеллигенция не пойдет в услужение к такой доктрине – хотя бы потому, что у интеллигента другие критерии отбора, и элитарность не означает для него отказа от любых правил. Я уж не говорю о том, что почвенничество само по себе – с советских времен, ибо у славянофилов все же были и таланты, и образование, – есть проект прежде всего антикультурный, подозрительный ко всему, что отличается быстроумием, начитанностью и утонченностью. Грубость, антинаучность (вспомним свежие творения Задорнова о Рюрике), противопоставление религии и науки (в пользу первой, разумеется) – все это черты современного патриотического дискурса, и какая же тут, помилуйте, интеллигентность?

Определений интеллигенции существует множество, и все они либо идеологизированы, либо чересчур завязаны на этику (которая тут все же, по-моему, не первична). Позволю себе дать собственное: интеллигенция – лучшая часть народа. Не более, но и не менее. Природность, врожденность, любые данности вроде национальности, возраста и пола преодолеваются с развитием интеллекта и уже не являются определяющими. Человек есть то, что он сам из себя сделал. Это не сочетается ни с каким национализмом (равно и ни с каким сексизмом). А если учесть, что нынешний русский национализм тащит на себе тяжкое бремя имперского наследия – со всем высокомерием этой имперскости, со всей гордостью за размеры и презрением к «маленьким, но гордым», – станет яснее ясного: робяты, антиллигентов вам не надоть. Вы достаточно ясно дали им это понять – и за годы советской власти, и потом, во времена еще более глубокого падения. Вам не антиллигентов надоть, а льстивых малоначитанных звездоболов.

Ну так ани у ваз ездь.