Текст книги "Карманный оракул (сборник)"

Спокойная Россия

Кризис есть, а паники нет. Объяснений тому предлагается множество, и самое распространенное связано с нашей национальной историей: никогда хорошо не жили, так незачем и начинать. Возвращение в кризис – как бы обретение давней идентичности, потому что пушкинский старик, увидав старуху перед разбитым корытом, скорее обрадовался, чем огорчился. В сказке об этом ничего не сказано, но вряд ли он накинулся на старуху с проклятиями. Скорее ему не нравилось, когда она возжелала стать – и стала – столбовою дворянкой. Неловко как-то, беспокойно, вон и море тоже волнуется. Я много раз замечал, что наши люди с тайным облегчением начинают закупать гречку, соль и спички: богатство в нашу парадигму не вписывается. Ведь мы самые духовные и, следовательно, самые бедные. В сытые годы все ощущали тайный изъян, неадекватность, разрыв шаблона. Хипстеры должны помнить двойственное к ним отношение, Сергей Капков как раз пал жертвой этой двойственности: с одной стороны – хорошо, что у нас завелась сытая молодежь, строятся парки и печатается умный глянец. Все это как бы признак растущей экономики, isn’t it? С другой – какие-то они не наши. Они еще, чего доброго, свободы захотят. Нынешняя ситуация тем и прекрасна, что не предполагает свободолюбия. Российская история подсказывает, что народ начинает беспокоиться, когда у него все есть. А когда он разорен, у него одна забота – детей прокормить да ночь продержаться.

Другое объяснение сводится к тому, что и кризиса-то никакого нет, по крайней мере, пока. Можно подумать, что кто-то действительно очень хорошо жил. В том и штука, что все улучшения последних – так называемых тучных – лет касались ничтожно малой прослойки, которая потому и не паникует, что успела благополучно свалить. Все же было понятно, и не только тем, кто наверху: просто верхние – более мобильные. Надеяться на вечную нефтяную конъюнктуру никто не мог, и даже такие романтики, как я, полагающие главным двигателем истории не корысть, а Мировой Дух, отлично понимали, что в своих границах никакой авторитаризм не удержится. Ему непременно надо расширяться, для внутренних зажимов нужны внешние оправдания, и вообще российским властям некомфортно в мирной обстановке, ибо отсутствует универсальное объяснение: все нам вредят, англичанка гадит, немцы не могут простить Победу, американцы вообще жаждут однополярной гегемонии, с японцами не все ладно, и китайцы никогда не любили нас по-настоящему. Россия лучше всех, а таких хороших никак нельзя любить – им все завидуют. Мало того что у нас масса природных богатств – у нас еще и правильная вера, и особенная доброта; ясно было, что такой набор успехов и добродетелей неминуемо ведет к войне, и мы влезем в нее при первой возможности. А дальше оппозиция автоматически переформатируется во врагов, выборы можно отменять под предлогом военного положения, а все экономические трудности объясняются враждебным окружением и вредительством несогласных. Все это было очевидно еще в 2008 году, и никакой 2012-й ничего нового не принес – кроме, разумеется, новых ухудшений, запрещений и абсурдов; все, кому могло стать хуже, либо уехали, либо затаились. А остальным условным восьмидесяти шести процентам о чем беспокоиться? Им никогда не было хорошо, потому что нефтяное благополучие сулило им максимум ежегодную Турцию (а поскольку примерно две трети российского населения и загранпаспорта сроду не получали, им и отпадение Турции не мешает). Посмотрите на жизнь русской провинции, на фоторепортажи оттуда, проанализируйте ситуацию с тамошней безработицей – и вы поймете, что особенной требовательности попросту негде взять. Я лет тридцать разъезжаю по стране – сначала с командировками, потом с выступлениями – и не вижу никаких особенных различий, разве что автомобили стали чуть менее подержанными да Дальний Восток окончательно китаизировался. Все, кого кризис мог коснуться, связаны круговой порукой лояльности, поскольку пребывают непосредственно под седалищем; всем остальным настолько нечего терять, что доллар по сотне вряд ли заставит их разувериться в телевизоре. Конечно, они телевизору не верят, но бесконечное фрик-шоу российской пропаганды их, по крайней мере, развлекает; а холодильник – что холодильник? Люди, выживающие в лучшем случае на десять тысяч ежемесячно, вряд ли чему-нибудь удивятся, – да, если честно, они с семидесятых не очень изменились. Разве что вместо «огоньковских» классиков на полках стоит Донцова.

Есть и третье объяснение, особенно актуальное после недавних московских снегопадов. Я увидел в это время Москву, которой, кажется, не наблюдал еще никогда: ночами она была абсолютно пуста, и чистили ее очень выборочно. Да и днем машины буксовали в снегу, и пресловутые тысячи единиц снегоочистительной техники как-то растворились в городе, почти не попадаясь на глаза. В чем дело? А дело в том, что особенно стараться незачем. Современная Россия дает любопытный материал для психологических наблюдений (больше, в сущности, ни для чего, но и на том спасибо): оказывается, где нет перспектив – там нет и страха, и вообще эмоций. Что можно сделать? Что может измениться? Официальные патриоты, на которых тоже любо-дорого смотреть, настолько они наглядны, уже освоили новую риторику: русский мир больше не упоминается. Вопрос один: да, все очень плохо, но что вы можете предложить? Коней на переправе не меняют, как мы помним еще с 1996 года. Да их вообще не меняют: предадим ли мы наших коней?! Нет, мы вокруг них еще теснее сплотимся, даже если они уже загнаны, да и никогда, если честно, особенно не скакали. Только копытами стучали очень громко, это да. Хорош или плох Путин, – они теперь позволяют себе даже такие обертона, – но без него будет хуже. И это совершенно верно: Россия давно в тренде на понижение, победы стоят ей все дороже, а поражения почти не осознаются. После Путина, безусловно, будет хуже. И при Путине тоже. Хуже будет в любом случае. Как писал автор этих строк ровно тридцать лет назад – интересно все-таки иногда быть правым, – «И мы стремимся бесполезно // По логике дурного сна // Вперед – а там маячит бездна; // Назад – а там опять она. // Мы подошли к чумному аду, // Где, попирая естество, // Сопротивление распаду // Катализирует его».

Вот почему Россия так спокойна: где нельзя ничего изменить – там нечего и бояться. Какая разница – с Путиным или без Путина? Допустим, что восстановление свободы слова и люстрация, о которой столько спорят, доставили бы несколько приятных минут незначительной части населения. Но эта часть так незначительна… а шевелиться так холодно… Замерзающему в снегу тоже не хочется шевелиться, да на известной стадии это уже и бессмысленно. Так что в словосочетании «спокойная Россия» одна буква становится все более лишней.

Общественное спокойствие в самом деле про держалось до середины 2016 года. Сейчас, впрочем, видно, что нервозность и агрессия просто загнаны внутрь. Вообще же иное спокойствие хуже бунта – ибо показывает, что терминальная стадия в самом деле достигнута; прогнозов на ближайшее будущее, однако, давать уже не берусь.

Желание зла

При чтении прощальной (на деюсь, только в географическом смысле) колонки Леонида Бершидского в «Снобе» – про то, как он больше тут не может и уезжает в Германию, – я обратил внимание не столько на факт его отъезда – печальный, конечно, – но именно на перечень примет времени. Людей, выбегающих курить из кафе (конечно, это не трагично, однако показательно). Людей, лишающихся одного интересного СМИ за другим (уже после колонки Бершидского сообщила о своем закрытии прекрасная учительская газета «Первое сентября», так прямо и написано: не можем, мол, работать в атмосфере победившего зла). Далее упомянуты плакаты «Вернули Крым – вернем и Москву без пробок» и прочие примеры тотальной пропаганды. И отсутствие выборов. И процессы вредителей – они начинаются в связи с падением «Протона», где-то там в НПЦ Хруничева намеренно нарушали технологическую дисциплину… В общем, масса примет ухудшающегося климата, тотального доносительства и взаимной подозрительности, чтобы не сказать ненависти; да и экономика российская чувствует себя всех уже, и многие в этом убеждаются на собственном примере, следя за ростом цен и сокращениями рабочих мест. И тем не менее мы можем не сомневаться: все это будет встречено с горячим одобрением или, по крайней мере, не отразится на рейтинге власти. Больше того: чем хуже – тем лучше. Людям нравится, что им запрещают курить в кафе, смотреть хорошие спектакли и читать честную прессу. Им нравится – с полным сознанием падения – читать Ульяну Скойбеду или Ольгу Туханину. Им нравится лишаться элементарных прав человека и травить защитников этих прав. Наконец, хотя они отлично знают цену нынешней власти, им нравится формировать ее культ.

Почему? Объяснений может быть только три. А там, где есть три, – нет ни одного. Между тем мне кажется, что одно из этих трех верно – знать бы только какое. Предоставляю этот выбор читателю. Первое: плохая жизнь – с отсутствием каких бы то ни было выборов – отождествляется с генетической памятью о силе, величии. Если мы не напрягаемся – какая же это сила? Поскольку общенационального проекта, который требовал бы осмысленного напряжения, у нас сегодня нет – скажем, затягивание поясов ради полета на Марс вполне сгодилось бы, но поясами эту задачу не решишь, – приходится наслаждаться трудностями без космического результата, просто трудностями ради трудностей. Можно думать, что ты бедствуешь не просто так, а ради утверждения в мире великих принципов России: Америка и Европа несут миру смерть, а мы – любовь и солидарность. Чем больше негодование и ужас всего мира, тем мы ослепительнее.

Вторая возможная причина: россиянам нравится жить плохо, чтобы этой плохостью подчеркивать собственную белоснежность. Россия – идеальная страна для высокой самооценки, ибо чем Родина хуже, тем мы по контрасту очаровательнее. Многие не смогли бы жить за границей именно потому, что там от рядового жителя хоть что-то зависит и он разделяет с Родиной ответственность за те или иные ее провалы (или победы). У нас же страна совершенно отдельно от граждан – она управляется без их участия и развивается помимо их желания; стало быть, на ее фоне мы всегда в шоколаде. В этом смысле Россия исключительно милосердна к своим гражданам: ни Штаты, ни Германия, ни Китай не гарантируют своему населению такой высокой самооценки. Почему-то российскому населению очень важно сидеть в экономической, демографической или нравственной яме: на фоне плохого государства мы без всяких усилий с нашей стороны превосходны.

Но есть и третья версия, объясняющая это почти поголовное стремление к осознанной, отрефлексированной мерзости. Это разбег перед прыжком, рост напряжения перед окончательным его разрешением, надувание пузыря, чтобы красивее лопнул. Одно из любимых общенациональных развлечений – низвержение кумира, но чтобы низвергать – надо сначала воздвигнуть. Периодические разоблачения культов – любимая народная забава. Нет большей сладости, чем развенчать былого кумира, вчера еще всесильного; впрочем, и всесилие это относительное, ибо изменить русскую матрицу никому не дано, однако всеобщее подобострастие должно убедить кумира в том, что он уже полубог и мизинцем колеблет миры. После внезапного низвержения о кумира дружно вытирают ноги (сегодня, в частности, их вытирают об американский флаг – хотя перед этим долго и старательно убеждали себя именно в американском всесилии). Здесь нечто вроде сексуальной разрядки: долго готовиться, дарить цветы, уверять объект в том, что он средоточие всех совершенств, – чтобы потом наконец грубо трахнуть и всю жизнь заставлять стирать носки; Сталина ниспровергали именно те, кто перед ним трепетал. Любопытно, кстати, что мстят в таких случаях не кумиру-садисту (он мертв), а гуманисту-преемнику: так было и с Годуновым, которому тут же приписали детоубийство, и с Хрущевым, и с Горбачевым. Но главное – это надувать и развенчивать, громоздить и скидывать: нет большего наслаждения, чем топтать вчерашнего повелителя. Так что обольщаться народной покорностью и даже энтузиазмом нет особого резона: это он, как уже было сказано, готовится.

Впрочем, есть и еще одно объяснение: людям просто нравится иногда быть плохими. В этом есть своего рода оргиастический восторг – травить, объединяться, улюлюкать; но так плохо о своем народе может думать лишь законченный русофоб. А мы с вами, в отличие от наших сегодняшних заводил, не таковы.

Но вообще-то быть плохими – входит в их понимание силы; иными словами, Россия и должна, по их мнению, быть максимально плохой. Мы крутыши, плохиши, чистенькому иностранному мальчику мы с удовольствием порвем штаны. Нам штаны не нужны – мы радостно демонстрируем миру свою самость. Именно это имел в виду один известинский публицист-некромант – лишний раз называть его имя, увы, брезгую, – говоря, что наконец-то всему миру явлена поднимающаяся Россия, страшная, непредсказуемая и притягательная. Зло вообще всегда, как бы это покрасивее выразиться, маняще. Оно манит именно раскрепощением непредсказуемых возможностей, и многие покупаются: садизм, извращение, насилие, наркотическое изменение сознания, вседозволенность – все это притягивает именно обещанием высоких озарений. Никаких озарений потом, конечно, не получается – дьявол вообще великий обманщик, – но сторонники силы, государственной сильной руки в частности, вообще готовы целовать дьявола под хвост. Один публицист «Литературной газеты», которую с этих пор вообще следовало бы называть исключительно «Московский сатанист», недавно всерьез поинтересовался: а что плохого в Воланде? Где вообще написано, что это дух зла? Это дух сильной власти, без которой мы чуть не развалились…

«Им», кто бы они ни были, нельзя ничего, потому что они претендуют быть хорошими. А нам можно все, потому что мы ни на что подобное не замахиваемся. Нам нравится быть как можно более отвратительными, потому что это показатель силы. Мы лжем, мы давим соседей, мы в открытую поддерживаем во всем мире самые людоедские режимы, варварские инициативы и бесчеловечные методы – и нам можно, потому что мы так сказали, и кто нас остановит? Мы такие большие, древние, богатые и непредсказуемые, что с нами ничего сделать нельзя, и не пробуйте, вам это завещал еще ваш Бисмарк. Мы его уважаем. Чем отвратительнее враг, тем больше мы его уважаем; и конечно, с Гитлером нас поссорили англосаксы, а то мы вместе так наваляли бы этому миру! (Не шучу, до этого всерьез договариваются многие ультрапублицисты.) Мы разрешаем себе все и ничьих мнений не спрашиваем. Ведь мы этого достойны! А американцам нельзя, потому что американцы по умолчанию считаются демократичными. Мы-то не считаемся, мы вообще давно убедились, что от демократии одно зло, а в условиях малейшего послабления наш народ распускается и норовит растащить страну на части. Для любителей цитировать вырванное из контекста напоминаю: это я реконструирую сознание кремлевских идеологов, и, кажется, только эта реконструкция может убедительно объяснить их поведение. Иначе в самом деле непонятно: ну нельзя же так нагло, так явно, с таким полным забвением приличий…

Можно. Мы именно этим полным забвением приличий и бывали привлекательны для всего мира в самые неприличные времена. Иван Грозный: какая тема для садомазохиста! Изощренные публичные казни, апология рабства и самого подлого юродства, расправа с былыми соратниками, опричнина – сколько тем! А Сталин – разве он до сих пор не чемпион по количеству западных книг, посвященных ему? Много ли в русской истории периодов, которые интересны с общечеловеческой точки зрения? Только короткий расцвет второй половины XIX века, да и то Достоевский любит эстетизировать подленькое, подпольненькое; да русский модерн – тоже короткий и тоже не без садомазохизма. В остальное время мы интересны и брутально притягательны именно масштабом и наглостью зла: где бы они нашли среди XX века такой кладезь коварства, покорности, взаимных чувств палача и жертвы, как в наши тридцатые да пятидесятые? И пусть нам не смеют пенять, потому что Европа в это время еще хуже была. Нам можно, у нас это корневое, национальное. А им нельзя – они ведь Европа! Но сказать нам, что мы плохие, – нельзя: это русофобия. В нашем языке у слова «плохие» есть офицальный эвфемистический синоним «великие», и чем хуже, тем величественнее.

И огромное количество наших сограждан сегодня наслаждается, говоря по-достоевски, «заголением» – доносительством, враньем, поддержкой худших тенденций – именно потому, что это сладостно. Быть хорошим, по большому счету, у нас всегда считалось признаком слабости: вот еще, считаться с чьими-то критериями! Нет, мы худшие, мы должны и умеем быть худшими, мы можем быть хуже всех и с гениальной точностью выбрать худший вариант – ибо мы никого не боимся и ни с кем не посчитаемся. Грубо говоря, как в худшем из стихотворений Блока, – мильоны вас, нас тьмы, и тьмы, и тьмы. Почему тьмы и тьмы лучше миллионов? Потому что мы не умеем считать, и в этом наша правда, более иррациональная, высокая и манящая, чем какие-то ваши там циферки.

Зависимость высокой самооценки от плохой жизни впоследствии подтвердилась, а склонность к sinful pleasures – греховным удовольствиям – вообще лежит в основе всякого фашизма: людям именно нравится быть плохими. К счастью, это оргиастическое чувство быстро проходит. Есть, впрочем, подозрение, что настоящий плохизм еще и не начинался – но хватит ли на него энергии?

Все-таки 1908-й

Разговоры о цикличности русской (иногда – и мировой) истории ведутся давно, еще в семидесятые на ней настаивал Янов, а в девяностые мать и дочь Латынины остроумно разоблачали эти удобные теории, и все-таки, глядя на регулярные повторения великих событий, чувствуешь себя как герой «Града обреченного» Стругацких, впервые заметивший, что у Эксперимента есть некие закономерности планетарного порядка. Это вам не какие-нибудь повторения цветных революций или удушающих реакций, не жалкий человеческий фактор, а Тунгусский метеорит собственной персоной.

В последнее время я все прикидываю, что у нас впереди: то ли революция, то ли оттепель, с поправкой, разумеется, на масштаб. С одной стороны – все очень похоже на николаевское «мрачное семилетие», после которого случилась Крымская война, смена власти, умеренный прогресс, реформы и культурный взлет. С другой – столетний цикл властно напоминает о себе, и тогда, увы, зимне-весенние события прошлого года – это наш редуцированный и неудачный девятьсот пятый (после него всякие веховцы тоже ругались: слили, дескать, протест, и народу вы чужды, и за МКАД вас не знают – придите, поклонитесь Шевкунову и Уралвагонзаводу!), а живем мы сейчас в банальной столыпинской реакции, только без Столыпина. Слишком многое указывает на это повторение – в том числе и катастрофа четырнадцатого года. Я уверен, что Олимпиада пройдет блистательно, – да вот что будет после Олимпиады? Ведь и Первая мировая начиналась для нас не так плохо и сопровождалась всенародным единением, подъемом даже… Давно замечено, что великие события всемирной истории повторяются в смягченном масштабе, из военной сферы перемещаясь в экономическую либо спортивную. Мировая война принимает форму кризиса, мундиаля, Олимпиады… Как бы то ни было, перед падением режима он должен сам нанести себе последний пинок – ввязаться во что-то очень затратное и не особенно успешное; и Сочи вроде как годится на эту роль. Такие спекуляции носят характер сугубо умозрительный – играй не хочу, – но тут в историю вмешиваются силы природы. И говорят: да, все именно так, мене, мене, текел, упарсин.

Конечно, челябинский метеорит – далеко не Тунгусский. Перед Тунгусским небо светилось дней пять и потом еще около месяца; взрыв метеорита – точнее, кометного тела, как считает сегодня большинство специалистов, – был подобен взрыву водородной бомбы (пятьдесят мегатонн в тротиловом эквиваленте); тайгу повалило на территории в две тысячи квадратных километров. Под Челябинском все было скромнее – стекла повылетали и нанесли порезы нескольким десяткам жильцов. Но ведь и наш пятый год был скромнее – обошлось, слава богу, без Баумана, без «Потемкина» и «Очакова», без всероссийских стачек и Московского восстания, хотя, впрочем, и без манифеста о свободах, так что реакция наступила сразу и откровенно. И Олимпиада, при всех своих затратах, при всех последующих разборках, которые предсказывают уже сейчас, – далеко не так травматична, как Первая мировая война. В общем, нам явлен масштаб грядущих перемен: в семнадцатом не будет ни разрухи, ни двух революций (они, видимо, сольются), ни двоевластия, а восемнадцатый обойдется без красного террора. Слава богу, правящим классам ничего особенного не грозит. Выдвинутый Эдуардом Лимоновым к собственному 70-летию лозунг «Отнять и поделить» не обернется такими же кровавыми последствиями, как «Мир хижинам – война дворцам» или «Экспроприация экспроприаторов». Все будет соотноситься с 1917 годом примерно в той же пропорции, что и декабрьские митинги 2005 года – с Всероссийской стачкой, а взрыв Тунгусского метеорита (упомянутые пятьдесят мегатонн) – с челябинским, который был раз в сто слабее. Кроме того, есть непроверенная информация, будто метеорит сбила ракета из Миасса, из системы ПВО, – такими утверждениями полон Интернет. Стало быть, успели среагировать, и теперь, глядишь, в семнадцатом тоже обойдется. Еще и мундиаль посмотрим.

Все это не так забавно, как кажется, но и не так страшно: приятнее жить в предсказуемом мире, где главные события уже неоднократно репетировались. Главное же – выясняется важная в прогностическом смысле истина: «какая сверхдержава – такие и теракты», или, грубо говоря, масштаб катастрофы соответствует масштабу объекта. Причем, как показывает практика, масштаб определяется не размерами – географически мы, слава богу, по-прежнему большие – и не богатством (в этом смысле наши историки будут еще не раз ссылаться на 2013 год, последний, кажется, перед катаклизмами). Вся проблема, оказывается, в интеллектуальном и культурном масштабе – то есть в том вкладе, который страна вносит в мир. Россия начала XX века – одна из главных, ключевых стран на планете, от нее многое зависит, на нее оглядываются, ее писатели и театры – лучшие в мире, темпы ее развития поражают воображение. Россия начала XXI века – провинциальная страна, населению которой решительно плевать, что с ним делают. В России XX века грамотность неуклонно повышалась – в современной России она стремительно падает. Россия XX века взорвалась, как Тунгусский метеорит. Россия XXI века мирно перейдет в новое состояние, как после полета челябинского, – разве что в Интернете пошумят. А в мире, глядишь, и вовсе почти не заметят.

Хорошо бы так все и было, – по крайней мере, соотношение масштабов вроде бы соблюдается; но, кажется, война 2014 года была далеко не последней, и не она запустит маховик новых российских, скажем так, перемен.