Текст книги "Карманный оракул (сборник)"

Жажду позитива!

Инициатива депутатов проследить за соотношением негативных и позитивных новостей в СМИ (и наказывать СМИ, если соотношение будет меньше 70:30 в пользу позитива) вызвала у меня, правду сказать, восторг. Я вообще человек жизнерадостный, сангвинический, жирный. Мне нравится радоваться за Родину еще с советских времен, которые я теперь защищаю вопреки либеральным и православным нападкам, получая, как водится, с двух сторон. Я хорошо помню, сколько было позитива в программе «Время», которую ребенком смотрел добровольно, а в армии принудительно. Но что ж это делается, сограждане, – я совершенно не вижу хороших новостей даже и в самых лоялистских СМИ!

Губернаторов в ряде регионов (в частности, Северо-Кавказском) будут назначать, а не выбирать, потому что мало ли кого выберут (в частности, националиста): это позитивная новость? Едва ли: она доказывает, во-первых, что Россия доказывает свою немонолитность и руководители в ней должны назначаться по разным правилам, а во-вторых, свою взрывоопасность и неготовность к демократии. Все это правда, но где позитив? Предполагаемая жертва Рустема Адагамова дала показания норвежской полиции: позитивно? Вероятно, только для тех, кто жаждет скорейшего уничтожения российской оппозиции в полном составе, а пока, для начала, ее КС: ясно же, что в этой болотной оппозиции одни педофилы, расчленители и самоубийцы. Хочу заметить, впрочем, что, если одну сравнительно небольшую группу населения давить всей государственной мощью, помещать ее под микроскоп, подвергать тотальной слежке, прослушке и прочему контролю, собирать весь компромат, озвучивать любые дворовые сплетни и не давать ни слова ответить, все ее члены скоро окажутся как минимум грубиянами, развратниками и тайными извращенцами, а впоследствии, если хорошо постараться и организовать вызовы к следователю, и самоубийцами. Прибавьте к этому отдельные СМИ, откровенно сросшиеся со следственными органами, и расстрельную телепропаганду, в которой доказывается, что все сторонники режима занимаются благотворительностью и воспитывают сирот, а все противники хулят церковь и растлевают малолетних, плюс у них проблемы с речью. Я затрудняюсь, честно говоря, выдумать для оппозиции правильную модель поведения в таких обстоятельствах: ходить на КС и эффективно работать в нем – плохо, потому что антигосударственно; не ходить на КС и забывать платить взносы – плохо, потому что неаккуратно; заниматься сексом, хотя бы и со взрослой особью противоположного пола, – плохо, потому что разврат, а не заниматься – плохо, потому что ты лох. Если бы вся оппозиция в порыве раскаяния повесилась, это был бы грех, а если бы в таком же порыве того же раскаяния перебежала в «Единую Россию» – это было бы предательство; короче, позитива не просматривается ни при каком сценарии. Государственная дума продолжает репрессивный накат на все категории населения, планируя, в частности, ужесточить спрос с детей, – и это, вероятно, позитив для всех, кроме детей, но где набрать страну, сплошь состоящую из мазохистов?

Главными русскими новостями на протяжении всего года были украинские, если не считать августа и ноября, когда на первый план вышли американские. В (на) Украине все очень плохо: там хунта совершила переворот, украинская армия бомбит свои города и несколько раз кряду расстреляла двести восемьдесят шесть беременных изнасилованных женщин, которые, правда, оказались мужчинами и в несколько меньшем количестве, но война и не такое списывает. И разве не всякая смерть ужасна? В Штатах все тоже очень нехорошо. Там арестовали четыреста человек – и все за что? За попытку выразить гражданский протест. Правосудие там подкуплено, Нью-Йорк негодует, Лос-Анджелес в ужасе. Обращение совершенно деморализованного Барака Обамы, чья седеющая голова словно присыпана радиоактивным пеплом, никакого действия не возымело. Мы понимаем, конечно, что Америка наш враг номер один, об этом же свидетельствуют все опросы российского общественного мнения, но такое внимание к главному врагу, право, изумительно. Видимо, нет у нас большей радости, чем неприятности главного оппонента. Где взять русские новости – совершенно непонятно.

То есть они есть, эти русские новости: больницы сокращают, школы объединяют, валюты обновляют исторические максимумы. В районных поликлиниках не продохнуть – всех обязали перерегистрироваться, дабы выяснить, кто больные, а кто мертвые души; по Интернету этого не сделаешь, да и не пользуются наши старики Интернетом, тут нужно личное присутствие. В зависимости от того, сколько больных в наличии, поликлинику либо с чем-нибудь сольют, либо оставят в неприкосновенности. А с другой стороны, что старикам делать-то? Хоть какое-то занятие, разнообразие, повод встретиться, в конце концов… В былые времена все это могло стать темой репортажа, но сегодня такой репортаж приравнивается к вражеской вылазке: в стране и так все непросто, она сплотилась стальной стеной вокруг вождя, она всегда так делает, когда ее хотят поставить на колени, а вы тут с вашими больницами, с сокращаемыми врачами, которым все равно ведь сунули в зубы по полмиллиона… В военное время – к которому нас недвусмысленно готовят последние полгода – внутренние проблемы отходят на второй план.

Но вот ведь драма: о героях тоже нельзя рассказывать! В прежние-то времена, в Великую-то Отечественную, возможны были хоть очерки о героях фронта и тыла, а теперь у нас фронт, что называется, без флангов, в буквальном смысле невидимый, никем официально не признанный. Погибшие спрятаны, за что погибли – не сообщается. Герои вроде Стрелкова дают интервью проверенным людям и в строго отмеренном количестве. Так что новости с фронтов в условиях строгой секретности никак не могут внести в мировосприятие среднего россиянина дозу столь необходимого позитива.

При этом Россия ощутимо проваливается – что в Брисбене, что в Соликамске, что на Балчуге. При этом количество уезжающих из России на ПМЖ превысило (цифры на конец августа) двести тысяч человек. При этом уровень госпропаганды, судя по истории с фотомонтажом на Первом канале и последующим обзыванием скотами всех разоблачителей, упал ниже критической отметки. Я задал как-то своим студентам вопрос: вот у нас стихи о Сталине тридцатых годов, их уровень чудовищен, это понимают и сами поэты, и редакторы, и вождь. Зачем же они все вместе играют в эту игру? Ответ одной девочки был поразительно точен: да ведь только это падение планки и демонстрирует абсолютную преданность. Люди доказывают, что готовы быть сколь угодно безнадежными идиотами – ради вождя, во имя его удовольствия. И чем глубже падение, тем абсолютнее преданность. Хорошие стихи о Сталине показывали бы, что в стране остались здравомыслие и вкус, а значит, она не до конца еще размазана. Сегодняшняя Россия размазана надежно – это демонстрируют все, от Милонова до Соловьева; они все прекрасно понимают, и Путин тоже. Так что главная российская новость состоит в грандиозном, почти небывалом падении уровня: страна падает с опережением, желая соответствовать власти, и падение рубля на этом фоне – лишь подтверждение тренда.

Где брать хорошие новости? Потому что удешевление нефти и национальной валюты – вряд ли хорошая новость даже для оппозиции: оппозиция ведь живет в той же самой стране, ходит в те же магазины, западных грантов не получает (да и какие, помилуйте, гранты, когда у них в Фергюсоне такие дела!). Откуда черпать оптимизм, когда запах сероводорода становится все удушливее? Ведь жизнь в условиях чернухи никому не прибавляет сил – девяностые наглядно это показали; и, может, если б этой чернухи было меньше, у народа был бы ресурс сопротивления и не так охотно все купились бы на фальшивую стабильность нулевых… Чернуха ведь, даже когда она правдива, не способствует нравственной твердости, а, напротив, разъедает душу. Где сегодняшние российские герои? Не в Новороссии же (нравы Новороссии, слава богу, благодаря отчетам местного населения и красноречивым записям на Ютубе хорошо известны, и при всей любви к пассионариям население почему-то бежит в Европу и Штаты, к линчуемым неграм и гомосексуальным свадьбам, а вовсе не в Новороссию, где утверждаются традиционные домостроевские ценности).

Я думаю, главный тренд момента угадает тот, кто найдет сегодня повод для оптимизма. Кто сможет рассказать об отважно выживающем россиянине, о профессионале на своем месте, о человеке, которому, в конце концов, придется отстраивать Россию после нескольких лет гниения. Сегодня востребованы талантливые дети, героические врачи, настоящие офицеры. Сегодня нужны фигуры вроде спасателей девяностых – когда Сергей Шойгу стал чуть ли не единственным национальным героем. Нужен герой – не разрушитель, не грозный противник секса, не защитник пещерности, но человек, сохранивший здравый рассудок среди безумия. Я не думаю, что такого человека способны обнаружить поставщики крови и грязи из желто-патриотических холдингов или журналисты федеральных каналов. Его придется искать тем, кто хочет перемен, потому что эти перемены будут осуществляться именно такими людьми. Их много. Я их вижу.

А возражать на унылые реляции российского телевидения разговорами о том, как все плохо, по-моему, бессмысленно. Тренд 2015 года – поиски несломленных, пропаганда душевного здоровья и объединение всех живых вместо тотального размежевания, навязанного полумертвыми. Запреты, беспокойства и извращения – вот российский новостной фон, и виноваты в этом, думается мне, все-таки не журналисты: они бы рады, и к услугам Кремля как-никак девять десятых внесетевой прессы. Даже блогеры, специализирующиеся на рекламе наших достижений, ограничиваются похвалами демографии: «Дети у вас – лучшее, – заметил японец, – потому что все остальное вы делаете руками». Ну покажите же мне уже, серьезно прошу, великие достижения новой России вроде международного успеха йота-навигатора: неделя прошла, а я все радуюсь! С тех пор как перебежал Депардье, никакого ни в чем удовольствия, а Белуччи с Касселем вообще переехали от французских налогов в Рио-де-Жанейро, как будто его можно сравнить с Саранском!

Почему я вполне серьезен, когда пишу это? Потому что в России, особенно зимой, особенно холодной, в самом деле невыносимо слышать только о том, как кто-то кого-то разоблачил, растлил, украл или посадил; о том, как еще чего-то нельзя, а еще кого-то наградили за слова «Я вас обожаю». Не тот у нас климат, чтобы жить такими новостями.

Сбылось стопроцентно, ибо Россия действительно живет сейчас новостями о награждениях, арестах и обысках (ну еще санкции: даже с театра военных действий в Украине и Сирии ничего не передают). Новостей нет и не предвидится: репрессии давно не новость. Что так жить нельзя – понимают все (все вообще всё понимают с 2011 года), но как этому противостоять – пока неясно. Оппозиция, возможно, научится генерировать хорошие новости (кого-то спасла благотворительность, кто-то уехал и хорошо устроился), но это сомнительная альтернатива. Вообще же новость как жанр, видимо, не воскреснет до тех пор, пока не прозвучит на весь мир та единственная информация, которой все ожидают с надеждой и страстью. (Сами понимаете, я о Втором пришествии.)

Нестрадальцы

Бурное обсуждение фильма Андрея Кончаловского «Белые ночи почтальона Алексея Тряпицына», – Первый канал, заметим, оказал картине медвежью услугу, широко распиарив ее и показав интервью режиссера, – навело меня на некоторые размышления отнюдь не эстетического свойства. Главный аргумент большинства критиков – чересчур гламурный подход Кончаловского к русской деревне. Один автор так прямо и пишет: чтобы показать страдания народа, режиссер выбрал красивейшие северные места, а не какое-нибудь депрессивное Нечерноземье.

Господа. Михалков-Кончаловский совершенно не имел в виду показывать страдания народа. Это вы его с кем-то перепутали. Он снимал недорогой, но масштабный эпос о народной жизни. Снять фильм из жизни глубоководной рыбы не значит показать страдания рыбы. Да, она живет в воде, ей мокро, на больших глубинах темно, ей угрожают хищники, но это ее среда обитания, в мегаполисе ей делать нечего. Говорить о страданиях можно, по-моему, только в том случае, когда герой столкнулся с обстоятельствами непреодолимой силы. Когда он тяжело болен, избит численно превосходящим противником, противозаконно арестован и не имеет шанса добиться справедливости, лишился близкого родственника, наделен столь непривлекательной внешностью, что не имеет шанса на взаимность (впрочем, и в этом последнем случае многие переигрывали судьбу). Все остальное – не страдания, а образ жизни, вопрос личного выбора, если говорить без метафор.

Страдает ли русский народ? Боюсь, это случай некорректного словоупотребления. Русский народ живет сообразно своим привычкам, и говорить, что он ограблен, – значит чересчур увлекаться метафорой. Вот Тряпицын ограблен, у него мотор сперли. А русский народ добровольно отдает все, от на логов на содержание неэффективной бюрократии до государственного вспомоществования «Роснефти», которая у нас даже не градо-, а странообразующее предприятие. Логика очевидна: есть «Роснефть» – есть Путин, есть Путин – есть Россия, есть Россия – есть «Роснефть», круг замыкается, четвертый участник цепочки уже не нужен. Русский народ пробовал жить по-разному, но жил при этом всегда одинаково: здесь в самом деле ничто по большому счету не меняется с XVII века, и почему должно меняться? Да, появляются ракеты, они стартуют откуда-то из-за леса. Да, почти непрерывно работает телевизор. Да, в ближайшем городе открывают, а потом закрывают Макдоналдс. Но вы же не назовете это фундаментальными переменами? Фундаментальная перемена бывает, по сути, одна – меняется масштаб и характер вашего личного участия в конструировании собственной судьбы. В этом смысле Россия абсолютно неизменна: спрос с одного лица, его уход всегда означает волну критики и последующую канонизацию, потому что все это наша история. Вероятно, она действительно великая. Величие ее в том, что она неизменна.

Мы так живем не потому, что нас ограбили, изнасиловали, обманули по телевизору (которому никто не верит, потому что он не СМИ, а нечто вроде фона, ветра, явления природы). Мы так живем потому, что нам так нравится, потому что, если бы не нравилось, мы бы так не жили. Вот жить, как в девяностые, нам не понравилось, и мы так больше не живем. Никто никому не мешает уехать, добиться справедливости в отдельном вопросе либо даже скинуть власть, если вдруг надоест. Но хватит уже рассматривать русский народ как объект чьих-то манипуляций и воздействий: это так же глупо, как считать весь Майдан результатом раздачи американских печенек. На Майдан выходили потому, что считали нужным. Мы тоже так живем не из-за Путина и не из-за телевизора. Все, что человек может изменить и предпочитает терпеть, – его личный выбор и личная заслуга. И пока мы этого не поймем – надеяться на какое-нибудь изменение местной парадигмы бессмысленно. Подождите, количество довольных еще дойдет до девяноста процентов, и предметом для гордости (за отсутствием свершений) станет проживание в данной стране, а также другие данности вроде ее истории и природы.

Я вообще не люблю жалоб. В жалобы пар уходит, как в гудок: растрачивается энергия – пусть даже это энергия жалости к себе, расчесывания собственных язв, – которая могла бы пойти на переустройство собственного быта. Даже климат не является непреодолимым препятствием: не нравится тебе этот климат – живи в другом. Слава богу, никто не держит. Если нет больных нетранспортабельных родственников – переезжай из вечной зимы, да и дело с концом. Никакой страдающей России не существует в природе, и даже главный жанр местных частушек – «страдания» – имеет сугубо издевательскую природу: «Я страдала, страданула, с моста в речку сиганула». Но ведь это ты сама, никто не толкал же?

Один мой друг, когда врач ему говорил: «Вы страдаете ожирением», парировал: «Это вы им страдаете, а я им наслаждаюсь». Это Америка страдала бы от тирании (и страдала бы недолго, потому что быстро изменила бы ситуацию). А Россия ею наслаждается, потому что может ничего не делать – и кто-нибудь всегда будет виноват: сегодня Америка, завтра Путин. Страдает при этом, кажется, один Путин, которому, в отличие от всех нас, деваться уже действительно некуда.

Сбылось абсолютно. Уровень довольства не зависит от качества жизни и возрастает неумолимо. Такова особенность опросов, конечно, но факт тот, что недовольство просыпается лишь после перемен. Вероятно, считается, что инициаторы перемен в любом случае должны за них расплатиться, ибо взяли на себя ответственность за будущее. Тот, кто ответственности не признает, в России от нее освобождается – это главный закон местного поведения.

Learn, we are fun!

[2]2
  Учитесь, мы забавные! Англ.


[Закрыть]

Информационных поводов до российской премьеры «Левиафана», намеченной на февраль, как минимум два. Во-первых, он получил премию американских кинокритиков, а 15 января, уж будьте уверены, войдет в шорт-лист иностранных кандидатов на «Оскара». И на самого «Оскара» у него прекрасные шансы – в последнее время там побеждали картины много слабее и, так сказать, несвоевременнее. А во-вторых, его пиратским образом выложили в Сеть, и картина сделалась общедоступна за месяц до российского показа, хотя отдельные счастливцы видели ее в Каннах, на «Кинотавре» и нескольких московских показах для избранных. Александр Роднянский, один из продюсеров фильма, полагает, что его выложил в Сеть кто-то из бесчисленных отборщиков: честно говоря, на месте Роднянского и Мелькумова я бы только радовался. В нынешних обстоятельствах шансы «Левиафана» на широкий российский прокат – if any – исчезающе малы, а так есть надежда, что его увидят хоть в тех же северных провинциях, в которых и о которых он снят. Конечно, такое красивое кино (оператор Михаил Кричман) надо смотреть на большом экране, а еще лучше в Каннах, но такая возможность будет явно не у всех, так что пиратам спасибо. Иногда мне даже кажется, что Роднянский с Мелькумовым все поняли и сами растиражировали кино, которое в противном случае запросто могло остаться легендой, даже получив «Оскара». Ведь «Золотая пальмовая ветвь» за сценарий у него уже есть, а намеченная в октябре российская премьера отодвинулась на три месяца.

Как бы то ни было, я посмотрел самую титулованную, ожидаемую и качественную российскую картину последнего времени. «Левиафан» – мрачное и сильное кино, по которому когда-нибудь будут судить об атмосфере путинской России. Те, кто в ней не живут, судят уже сейчас. Он несколько созвучен – бессознательно, потому что долго делался, – раньше вышедшим «Майору» и «Дураку» Юрия Быкова или, допустим, «Жить» Сигарева, но сделан на порядок лучше: «Майор» и «Дурак» – качественная кинопублицистика про коррупцию и раздолбайство, а «Левиафан» все-таки про страну и где-то даже про человечество. Фильм Сигарева – интересный режиссерский опыт талантливого драматурга; «Левиафан» – хорошее европейское кино, с лейтмотивами, образами, мощными актерами, точными диалогами и долгим послевкусием. Звягинцев пока единственный, кто отважился высказаться об отпадении России от Бога и о том, какую роль сыграла в этом официальная церковь, – за одно это фильм можно было бы назвать выдающимся событием и отважным поступком, но отвагой, слава богу, его достоинства не исчерпываются. Это кино производит впечатление, да, и все-таки к этому впечатлению примешивается раздражение, в причинах которого поначалу не хочется разбираться. Дело в том, что по фильму Звягинцева действительно можно судить о нынешнем состоянии страны, он совершенно ей адекватен – и потому вызывает столь же неоднозначные чувства. Он так же, как она, мрачен, безысходен, вторичен – как и Россия вечно вторична по отношению к собственному прошлому, – внешне эффектен, многозначителен и внутренне пуст. Как и в России, в нем замечательные пейзажи, исключительные женщины, много мата и алкоголя, но при сколько-нибудь серьезном анализе сценарные ходы начинают рушиться, образная система шатается, а прокламированный минимализм (использована музыка Филиппа Гласса) оборачивается скудостью, самым общим представлением о реалиях и стремлением угодить на чужой вкус. Это типично русская по нынешним временам попытка высказаться без попытки разобраться – спасибо «Левиафану» и за то, что он назвал многие вещи своими именами, и все-таки увидеть в Звягинцеве наследника сразу двух великих режиссерских школ – социального кинематографа семидесятых и метафизического кино Тарковского – мне пока никак не удается. Для Тарковского он поверхностен, для социального кино – обобщен и невнятен; этот грех был заметен уже в «Возвращении» (кстати, «Елена» в этом отношении кажется лучше, скромнее, проработаннее); выстреливая по двум мишеням, Звягинцев по большому счету в обоих случаях промахивается. Наверное, это не его вина. Наверное, настоящее кино о путинской России будет снято, когда этот период нашей истории закончится – тогда отпадут цензурные ограничения, а многое увидится на расстоянии. Спасибо и за то, что есть, – но вот беда: главная метафора картины досадно расплывается. Если Левиафан – государство, то не государство же виновато в том, что эти люди «так живут», да и вообще не очень понятно, чем они лучше этого государства: почти все второстепенные герои с их фальшью, отсутствием морального стержня, корыстью, стукачеством и алкоголизмом идеально ему соответствуют. А если, как в книге Иова, речь о миропорядке вообще, о том, что мир и есть глобальная мясорубка и обнаружить в жизни смысл так же невозможно, как уловить удою левиафана, – неясно, при чем тут, собственно, Россия и всякого рода конкретика.

Не думаю, что пересказ фабулы может сойти за спойлер, – из многочисленных рецензий и звягинцевских интервью и так известно, «про что кино». Мэр маленького северного города, известный, однако, масштабным воровством (столичный адвокат привозит ему целую папку компромата, и диалог адвоката с мэром почти дословно копирует разговор Бендера с Корейко), хочет срыть ухоженный домик главного героя, золоторукого автослесаря Николая, дабы построить на его месте что-то личное, своекорыстное – не то резиденцию, не то совместную с иностранцами гостиницу (здесь тоже невнятица). Непонятно, правда, чем один кусок пустынного берега лучше любого другого – места полно, строй где хочешь; добро бы он домик с верандой хотел отжать – ан нет, он его эффектно разрушает ближе к финалу. Все равно что садиться на рельсы и говорить: «Подвинься» – да уж ладно, поверим в эксклюзивность именно этого клочка неласковой северной земли. Чем конкретно грешен мэр, что там в папочке, – нам не рассказывают и даже не намекают: у нас ведь притча, универсальное высказывание. Мэра в колоритном – даже гротескном – исполнении Романа Мадянова приказано считать абсолютным злом; допустим. Такие же персонажи театра масок – злобная прокурорша, брутальный начальник местной милиции, соглашательница-пиарщица (если она пиарщица, а то из единственной сцены совещания злодеев это опять же неясно; опознал ее по слову «конструктив»). Алексей Серебряков – один из лучших актеров современной России – героически пытается насытить роль живым содержанием, но, кажется, даже о библейском Иове мы знаем больше, чем о Николае. За что нам его любить, собственно, где тут пространство для любви и сострадания? Вот он говорит о местном гаишнике: монстр, мол, двух жен на тот свет спровадил, – но не знаю уж, сознательное это совпадение или нет, сам-то он по факту тоже двух жен спровадил на тот свет, хотя в обоих случаях ни в чем не виноват. Просто это так выглядит со стороны. За что его сын Роман так люто с самого начала ненавидит мачеху? Почему эта мачеха – в хорошем, но опять же энигматичном исполнении Елены Лядовой – стремительно бросается в койку московского друга-адвоката, и это бы ладно, тут-то муж ничего не узнает, но она ведь еще и на пикнике голову теряет, отдается герою Вдовиченкова чуть не на глазах у пьяного супруга! Женщина с суровым северным опытом жизни, отлично представляющая характер мужа и его собутыльников, стремительно разрушает свою жизнь – оно, конечно, пьяная баба себе не хозяйка, но, судя по легкости, с какой она опрокидывает алкоголь, есть у нее некая толерантность к нему. Стремительное самоубийство после примирения с мужем (а не после бегства любовника) еще менее поддается осмыслению: оно, конечно, если столько пить и драться – не выдержит никакая психика, но вот она только было поняла, что мужу сейчас без нее полная погибель, вот она вроде бы и отдалась ему в погребе – а с утра вдруг как-то осознала, что дальше так жить не может? Психологические выверты, конечно, всякие бывают, но когда их слишком много – смысл начинает хромать; с чего вдруг мэр перестал бояться разоблачений адвоката? «Пробил» его по своим каналам? – но папочка-то ведь настоящая, он при нас ее просмотрел и не на шутку перепугался. Разумеется, лицо путинской власти на всех этажах одинаково, это лицо наглое, и при малейших попытках сопротивления эта власть сначала дико пугается, а потом набирается прежнего хамства, как и было после Болотной; но неужели для обретения прежней самоуверенности ей достаточно услышать пасторское слово? Или тут какая-то тайная слабина московского адвоката, о которой нам опять же не рассказали? Впрочем, за всеми этими частными вопросами скрывается один, куда более общий: неужели действительно власть виновата в том, что все герои этой картины друг друга ненавидят, адски пьют, ни во что не верят и все терпят? Ведь Николай и попытки сопротивления не делает – один раз за ружье схватился да на мента наорал; конечно, нынешняя Россия в самом деле бессильна и далеко зашла по пути разложения, но тогда где, собственно, левиафан? Может, его и нет давно – и не зря в картине периодически появляется огромный китовый скелет, словно отсылающий к мертвому морскому чудовищу в финале «Сладкой жизни»? Все давно сдохло, включая левиафана, – вот что самое страшное; но до этой констатации фильм Звягинцева, боюсь, не дотягивает. Слишком в нем много чисто русского стремления понравиться – и упоминанием о «Pussy Riot», и вечными штампами насчет русской провинциальной жизни; нет слов, хороший экспортный продукт сейчас донельзя необходим деградирующему российскому кино, да вот с Николаем-то что делать? С адвокатом Дмитрием? С мэром? Мальчику Роману, хотя он и злой мальчик, здесь еще жить, – а какая тут может быть жизнь, непонятно. Чтобы эта жизнь продолжалась и выруливала из болота, ее как минимум надо знать. Пока же российское кино делается на уровне ощущений – и ощущение стыдного бессилия Звягинцев передал блистательно; беда в том, что это и его собственное бессилие.

Впрочем, адекватность тоже не последнее дело.

О фильме шумели очень много, но «Оскара» не дали (хотя «Ида» ничуть не лучше). Но вот прошел год – и ясно: эта картина не оставила в зрительской душе почти никакого следа, не запомнилась ни метафорой, ни цитатой. Выстрел все-таки пришелся в молоко. Как и предсказано, фильм Звягинцева остался фестивальным, а не кинематографическим событием. Сам Звягинцев дал интервью «Известиям» в лучшем лоялистском духе. Там он за метил, что мою рецензию не читал, знает ее в пересказе, но вообще-то хочет сказать Быкову, что фильм надо смотреть, а не слушать. Хочу со своей стороны напомнить Звягинцеву, что рецензию надо не слушать, а читать. Впрочем, получив несколько «Золотых орлов» из рук Никиты Михалкова, он, кажется, окончательно определился с тем, кого ему слушать, а также читать.