Текст книги "Карманный оракул (сборник)"

Мать моя женщина, бедный Набоков! Как его бесконечно жаль – особенно потому, что присвоен он снобами, теми, кто видит в нем одно (разумеется, поддельное) высокомерие, кто не видит его нежности и сентиментальности, а чувствует лишь броню слов и в самом его стиле, живом и гибком, обретает лишь универсальный инструмент самозащиты, основания для положительной самоидентификации! Как ужасно, когда за то же любят Бродского – точнее, безошибочно выбирают худшее в нем; как невыносимо, когда холодные, самовлюбленные, абсолютно полые люди примазываются к мировой культуре именно с этой стороны, заимствуя у Борхеса его нейтральную на первый взгляд интонацию пресыщенного всезнайки, а у Саши Соколова – способность легко вплетать в текст чужие реалии! Авторы, относительно которых эпигонствуют анонимные конструкторы «Околоноля», ни в чем не виноваты. Виноваты эпигоны, которым сложная литература нужна исключительно для того, чтобы уважать себя за знание некоторых слов. Одна важная констатация в «Околоноля», безусловно, есть: человек с такой душевной организацией – проще говоря, самая холодная и мрачная разновидность сноба, категорически неспособная вдобавок выдумать что-нибудь самостоятельно, – обречен в случае прихода к власти превратиться в маленького тирана, покровителя жулья, скупщика душ. От снобизма, оказывается, не так далеко до фашизма – и это констатация верная, но стоило ли тратить сто двадцать страниц, если та же Новелла Матвеева уже сказала в 1970 году: «Эстет и варвар вечно заодно. // Издревле хаму снится чин вельможи… // Но пить из дамской туфельки вино // И лаптем щи хлебать – одно и то же». Впрочем, и Томас Манн догадывался – его небось Самоходов не упоминает, он все больше по Гессе да по Каммингсу с Керуаком.

Не сказать, чтобы такое состояние нравилось самому протагонисту. «Как быть? – причитал он. – Что я за сволочь! Господи, почему я никого не люблю?»

Ответ дан выше, но он Самоходову в голову не приходит, поскольку уже в фамилии его заложена душная самость, исключающая всякую возможность взглянуть на себя со стороны. Любопытно, впрочем, что единственное по-настоящему сильное чувство испытывает герой к проститутке Плаксе – она одна ему вровень, ибо моральных ограничений у нее еще меньше. Именно по этой причине его влечет к ней так мучительно – как к еще большей пустоте (механизм этого взаимопустотного влечения отлично вскрыт в новом романе А. Евдокимова «Слава богу, не убили», и не знай я, что он написан раньше, его легко было бы счесть адекватным ответом на «Околоноля»).

Все изложенное наводит на странную мысль: люди, написавшие подобный роман – с убийственным автоописанием, пышнокрасочными стилизациями, апологией пустотности и незамаскированными заимствованиями, – вручили предполагаемому автору чрезвычайно нелестный портрет. «Слишком похоже». Не спасает героя даже любовь к бабушке Антонине Павловне – описанной, впрочем, отчужденно, ибо всей логике самоходовского образа эта психологическая «луковка» никак не соответствует, не то бы он и в окружающих иногда видел людей, а не насекомых. Портрет этот, кстати, ничуть не противоречит действиям предполагаемого автора – дружбе с элитами, знакомству с философской классикой, а одновременно – попыткам дать «быдлу» примитивный образ врага и еще более примитивный позитив, включающий в себя движение платных хунвейбинов. Если цель предполагаемых авторов была действительно такова – следует признать роман «Околоноля» самой громкой и адресно-точной оппозиционной акцией последнего пятилетия.

Если же нет, то прошу вас извинить меня, коллега Дубовицкий.

Как и предсказано здесь, Натан Дубовицкий не состоялся как писатель, хотя опубликовал еще один роман – «Машинка и Велик», еще более эзотеричный и никакого интереса не вызвавший. А жаль, в нем были хорошие страницы. Но, увы, мировоззрение – непременный атрибут писателя, а сохранить его в целости, служа Кремлю, немыслимо. Впрочем, воз можно, он что-то пишет в стол, и мы еще прочитаем это – но, боюсь, собственно литературных качеств текста будет недостаточно, чтобы вы звать устойчивый интерес, а политические аспекты к тому времени будут нерелевантны. Разве что антропологические?

Русский оборотень

Символом страны, как показывает опыт, становится не то, чего в ней много (иначе символом России был бы вор), и не то, что в ней хорошо (иначе им была бы литература), и даже не то, чего нет в других странах (иначе им был бы милиционер или замполит). Медведи водятся много где, матрешку и самовар вообще придумали в Китае, икра есть в Иране, березы – в Канаде и даже Штатах, на гармони играют во множестве парижских клубов, и само слово «тальянка» означает итальянку, аппенинскую гостью; про водку уже не говорю, ибо она есть везде. Символом становятся вещи двух типов: во-первых, это то, без чего в России нельзя, то, без чего не обходится здешний быт. Ушанка спасает в морозы, пельмени и водка согревают в них же, космос цементирует нацию в отсутствие внятной идеи и оправдывает отсутствие дешевого ширпотреба (зато мы летаем!!!). Быт, однако, – слишком приземленная мотивировка: настоящим олицетворением Отечества, насколько можно судить по его истории, становятся вещи, наиболее ярко отражающие национальный характер. А отличительной – и, возможно, главной – чертой русского характера является амбивалентность, то есть обратимость, то есть возможность противоположной трактовки. Русский характер бесконечен в оба конца: бескрайняя удаль то и дело оборачивается зверством, доброта – тотальным контролем и навязчивостью, крайняя свобода – крайним угнетением, как у Достоевского. Оборотничество – главная примета России, и оборотни в погонах, ставшие одно время ее символом, – наиболее наглядное выражение этой черты. У нас все с изнаночкой, с двойным дном, с тайным внутренним содержимым (почему матрешка и воплощает собою Россию: снял слой – а там всегда еще один, и никакой гарантии, что под румяной и улыбчивой матрешкой № 1 не таится матрешка № 2 с вот такими вот зубами).

Неоднозначность всей российской символики задана уже двуглавым орлом, который с абсолютной полнотой выражал бы Отечество, будь один его лик ласков и дружелюбен, а второй – глумлив и оскален. Символом России никогда не мог стать дружелюбный кенгуру или пушистая коала, как в Австралии, но и британский лев слишком для нее однозначен (правда, львы у нас и не водятся – но не водятся они и в Британии, n’est ce pas?). Наше любимое национальное животное – медведь, Миша, Михайло Потапыч, самое страшное и агрессивное из животных, населяющих Россию, но и в народных сказках, и в советских мультиках оно всегда выступает носителем добра и справедливости. Мишка рассудит волка с лисой (чеченский символ – с китайским), спасет девочку Машу, добродушно позволит ей себя обмануть, вернет родителям. Медведь – весельчак и сластена, но он же – нашему терему крышка. Ни кроткий зайчик, ни стройный лось, ни универсально защищенный ежичек не могли бы так полно выразить самую сущность русской души, чье веселье так грозно, а злость так легкомысленна и отходчива. Идеальным гербом был бы, конечно, двуглавый медведь, но он уже приватизирован правящей партией, которая унаследовала от него способность погружаться в спячку, но и в этом спящем состоянии наводить ужас на конкурентов.

Водка – эликсир оборотня, тот самый медикамент, который необходим всякому русскому Джекилю, чтобы превратиться в Хайда и обратно. У Стивенсона, если помните, добрый доктор Джекиль выпускал из себя маленького злобного Хайда при помощи ужасного снадобья, секрет которого оказался навеки утрачен. Между тем рецепт этого снадобья разработал русский гений Менделеев, научившись разбавлять C₂H₅OH до сорокаградусной крепости. Выпьет его кроткий Джекиль – и перед нами Хайд. Абсолютный тотем России разработал Александр Рогожкин, в чьих «Особенностях национальной охоты» медведя накачивают водкой. Сгодился и орел двуглавый, у которого в одной лапе – бутылка, а в другой – закуска.

Автомат Калашникова – еще одно русское ноу-хау, сочетающее надежность и грозность, милосердие и агрессию: с помощью АКМ Россия стала абсолютным лидером по продаже оружия в мире и обеспечивала мир во всем мире – но составной частью этого мероприятия было снабжение дешевым и эффективным оружием наиболее одиозных режимов, так что весь третий мир палил друг в друга именно из нашего автомата. Заметьте, что для каждого из нас АКМ – что-то доброе, надежное, милое: мы разбирали его на уроках НВП, чистили в армии, он ассоциируется с детством и юностью, он охранял наши рубежи – но он же был бессменным символом агрессии; он не давал взорвать мир – как уверяли мы на открытках, адресованных американскому президенту, – но потихонечку подпаливал его с другого конца. Медведь с автоматом Калашникова – образ России в большинстве карикатур времен «холодной войны», и отказать ему в точности нельзя – как нельзя забыть дядю Сэма с мешком баксов, акул Уолл-стрит и страшную синеносую Инфляцию, душащую бездомного и безработного.

Икра – тоже наше, родное, и в ней амбивалентность отечественной символики явлена с пугающей наглядностью. Она оставалась нашим символом даже тогда, когда канули в прошлое плакаты, призывавшие давать ее детям, поскольку уж очень она вкусна и питательна; она, конечно, абсолютное олицетворение роскоши – но, странное дело, символом России считали ее даже пролетарии, видевшие ее, дай бог, раз в году, а то и реже. В семидесятые она еще появлялась на праздничных столах, но, конечно, гораздо реже водки, а в конце восьмидесятых, кажется, проще было достать медведя или автомат Калашникова. Тем не менее это никого не отпугивало: икра была чем-то, чем мы могли ущучить ИХ. Да, ее нет у нас, но у НИХ ее нет вообще, по определению, разве что экспортная. Это был редчайший пример символа, которым нация обладала, так сказать, теоретически: ее почти никто не осязал, и все-таки она была у нас всех, как космические ракеты или русская духовность. Важная черта символа – коллективная собственность на него: он никому не принадлежит лично и большинству граждан в принципе недоступен. Однако мы его производим, а они – никогда. Помню репортаж из журнала «Америка»: там молодая семья готовилась к встрече Рождества и обсуждала покупки. «Нет, пожалуй, без русской икры мы в этом году обойдемся». А х, так?! Хорошо же, сволочи! (Заметим, что советская молодая семья таких разговоров не вела в принципе – что она обойдется без икры, за нее давно решили. Но все равно мы ощущали икру как свою, хотя она и была осетровая.)

И, конечно, ракета. В двух своих ипостасях – военной и мирной, крылатой и космической – она воплощала собою не только эрегированную национальную гордость, но и способность дать отпор, и прорыв к великой космической утопии, и физико-лирический консенсус на пути к справедливому обществу. Ее отцом был столь же амбивалентный Королев – самый привилегированный из советских ученых, успевший, однако, два года отсидеть и чуть не погибнуть; приложением к ракете являлся Гагарин, чьими главными атрибутами были суровая советская военная форма и бесконечно добрая улыбка.

И – пауза. На долгих двадцать лет Россия лишилась национальной символики – не потому, что оскудела, а потому, что упростилась. В девяностые она стала очень плоской, простой, однозначной; амбивалентность надолго исчезла. Разве что Ельцин был в меру грозен и дружелюбен, да не брезговал и эликсиром – так что этот главный медведь русской политики вполне тянул на национальный символ, но, пользуясь минимальной поддержкой внутри страны, годился главным образом на экспорт. Кладовая нашей геральдики пополнилась лишь при Путине, который и сам по себе стал универсальным символом страны именно благодаря пресловутому оборотничеству, сочетанию миролюбия с агрессией, спецслужебности со светскостью. У России, чьи березки и тальянки успели поднадоесть ей самой, завелось сразу несколько потенциальных гербов или, по крайней мере, эмблем.

Во-первых, нефть, которая одновременно губит и спасает российскую экономику, заражая ее голландской болезнью. Нефть, черная кровь земли, – сырьевой ресурс, парализующий нашу промышленность, но спасающий нашу идентичность. Нефть – то, чего у нас много, но чего вместе с тем нет у частных людей: она, как икра, находится в трансцендентной, неосязаемой собственности. Нефть – источник войн, разборок, переделов мира, но она же – гарант стабильности. Словом, оборотничество налицо. Нефти сопутствует газ – наиболее адекватное выражение газообразной русской души, которую по тысячекилометровым трубам неустанно гонят во все концы мира. Русская душа голубым венчиком горит в европейских кухнях. Еще одним символом России стал вентиль, во власти которого – в любой момент перекрыть поток русской души и оставить Европу в полной бездуховности. Кстати, нефть, как и водка, – эликсир оборотничества. Пока она стоила дешево, мы вели себя относительно скромно, но стоило ей подорожать – и Россия мгновенно перестала сомневаться в своем праве учить весь мир и гордо отвергать его советы под предлогом суверенитета. Суверенитет от нефти разросся так, что государство постепенно стало суверенно даже от рядовых граждан – чего сроду не могла обеспечить никакая икра.

Во-вторых, в качестве символа России все активнее позиционируется православие, в советское время по понятным причинам притихшее. Русское православие – особое: традиционные черты христианства – свободолюбие, милосердие, отчужденное отношение к государственности – в нем выражены слабо или отсутствуют вовсе. Милосердие сочетается в последнее время с весьма агрессивной риторикой, любые инициативы власти вызывают у его духовных лидеров неприкрытый восторг, а свобода, напротив, всегда подозрительна. Православие расценивается современными пиарщиками России не как доказательство ее связи с прочим христианским миром, а, напротив, как нечто отделяющее ее от этого мира, ограждающее от его тлетворного влияния. Если одно из значений слова «religio» – связь, то в нашей сегодняшней традиции религия – еще один форпост, граница, обособление; это уж такое оборотничество, что дальше ехать некуда.

Наконец, третьим символом сегодняшней России выступает Рублевка и неразрывно связанный с нею рубль. Клянусь, Рублевское шоссе никогда не приобрело бы такой внутренней (а теперь уже и международной) популярности, если бы не созвучие с постоянно укрепляющейся национальной валютой. В сознании иностранцев Рублевка – место, где много рублей, и, честное слово, они правы. Для отечественного потребителя Рублевка – главный гламурный бренд, для зарубежного – символ растущей российской экономики. Москва сегодня – центр роскоши; российский магнат легко может заказать на день рождения жены концерт Майкла Джексона. При этом Рублевка державна, ибо люди, живущие на ней, – элита власти, столпы престола. Роскошь, конечно, не добродетель, особенно в христианской системе ценностей, но в том и оборотничество: свинство, а приятно же! Прия-а-атно. Власть наконец перестала стесняться хорошей жизни. Россия, долго позиционировавшая себя как страна романтических бессребреников, стремительно избавляется от этого имиджа: теперь это страна ничем не оплаченной, свалившейся на голову роскоши – и она никому не обязана отдавать отчет в своих действиях: конъюнктура такова, что сегодня мы можем позволить себе что угодно. А когда кончится нефть – начнется еще что-нибудь.

Так что, с учетом славного прошлого и всех сегодняшних корректив, символ России выглядит сегодня примерно так: это двуглавый медведь, на одной из голов которого написано умиление, а на другой – крайнее раздражение. В левой его лапе зажата бутылка водки, в правой – мензурка нефти, на левой голове – ушанка, на правой – клобук, на груди – крест и автомат Калашникова. Он едет верхом на ракете, запряженной тройкой с бубенцами, по Рублевскому шоссе, усыпанному рублями. По обочинам дороги стоят потрясенные иностранцы и мечут икру.

Все так и вышло: Россия обернулась оборотнем – причем не только в глазах иностранцев, но и для собственных жителей. В последнем абзаце, кажется, нарисован похожий портрет. То есть вот это самое мы и видим.

Война писателей

В украинских событиях 2014 года не разобраться без понимания одного неожиданного и, пожалуй, страшного факта: это по преимуществу война литературная, развязанная писателями, – без учета читательских интересов. Истоки ее – не в экономических проблемах Украины и не в назревших геополитических противоречиях, существующих, кажется, только в воспаленном коллективном мозгу российской правящей элиты и ее пропагандистов. Все глубже. Эта война давно была предсказана, подробно описана, распланирована, а впоследствии осуществлена именно писателями: Игорем Гиркиным-Стрелковым, Федором Березиным, Андреем Валентиновым, а также сопредседателем харьковского фестиваля фантастики «Звездный мост» Арсеном Аваковым.

Федор Березин – родившийся в 1960 году в Донецке офицер-ракетчик. Уволен в запас в 1991 году в звании капитана. Ныне – полномочный представитель министра обороны Донецкой республики Игоря Стрелкова. Постоянный участник «Звездного моста». Пробовал себя в предпринимательстве – не особенно удачно; автор двух десятков романов в жанре боевой фантастики, из которых наибольшей популярностью пользуются два цикла – «Война 2030» и «Война 2010. Украинский фронт». События последней разворачиваются в основном на территории Донецкой и Луганской областей, в основе сюжета – вторжение войск НАТО в Украину, которая становится полигоном масштабной войны между Россией и Западом.

Сразу скажу – читать это очень трудно: Березин многословен и не всегда внятен, язык у него почти везде никакой, а часто суконный, но не тем он нам интересен. Думаю, только низким литературным качеством этой серии можно объяснить то, что она до сих пор не стала бестселлером, и более того – почти не берется в расчет при анализе украинских событий. Образчик березинского стиля, например, вот: «Пропажа легкого авангарда батальонного воспитателя поначалу не ощущалась. Как ни странно, Шмалько все же умудрился вывести батальон за территорию части и даже миновать поселок Александровск до нарастания утреннего автопотока. Более того, батальон удосужился добраться до трассы Луганск – Донецк. Здесь, после пятикилометрового с мелочью броска, командир батальона наконец-то тормознул колонну. То было нарушением всех канонов у ходящей в советское прошлое привычки. Не торможение, конечно, а как раз столь длинный первичный бросок без остановки. В счастливой беззаботности давних времен, где за отставание не грозило ничего, кроме трехэтажного словопостроения с использованием не наличествующих в словаре силлогизмов, любая воинская колонна тормозила около каждого столба, ибо равнялась она на самых медлительных и на вечную трясучку командиров перед призраком ЧП, который, в отличие от коммунизма, бродил не только по Европе, но и по азиатским просторам бывшего СССР. Шмалько одним махом уничтожил эту древнюю традицию, ибо боялся, что его порыв навсегда увязнет и рассосется в этом ритуале».

Сразу ясно, что ради удовольствия такие многоэтажные конструкции одолевать не будешь, но авторского-то удовольствия не спрячешь. Человек с упоением вспоминает собственный армейский опыт и с не меньшим наслаждением фантазирует о новом, настоящем. Есть тут и мирное население, в восторге поддерживающее армию; и помощь России, вовлеченной в конфликт; и расправа с предателями – как раз такой расправой, тоже описаной не без восторга, завершается первый роман цикла:

«– Уверен, борьба с гадами будет тяжелой. Пришлым туркам хоть есть куда бежать, а этим?.. Ну что, нарисовал? О, шикарно! Кто, откуда и “За сотрудничество с оккупантами”.

– А веревка выдержит? – ни с того ни с сего спросил Шампур.

Данило перестал вошкаться и замер прислушиваясь.

– Вот и проверим. Только предупреждаю, если не выдержит, никаких помилований я осуществлять не собираюсь. Этих сволочей перевоспитывать бесполезно, а прощать нельзя. Поднимайте гада. Давайте его сюда.

Конечно, Даниле очень-очень хотелось заорать, так сильно, что он даже описался. Дмитрий Гаврилович оказался прав – работа была грязнее некуда».

Данило, если кто не понял, – офицер украинской армии, сотрудничавший с оккупантами.

В романе действуют – пусть в качестве наводчиков – знаменитые украинские фантасты: Громов, Ладыженский (более известные в качестве писательского тандема Г. Л. Олди), Валентинов… Любопытно, что и Андрей Валентинов – заслуженный автор боевой фантастики и, в частности, романа «Омега», выдержанного в жанре альтернативной истории; там войска НАТО высаживаются в Крыму в 1995 году. Европа, конечно, против, но янки настаивают, а отряды самообороны во главе с мрачным полковником Арлекином (и вооруженной до зубов Лолитой) ожесточенно сопротивляются: «Убедившись, что мы все поняли правильно (“Я есть колонель Бельжийская арми” – “матка-курка-яйка”), полковник, не опуская рук, предложил нам капитулировать – прямо на месте. Оружие сложить в наши же грузовики и отправиться с ним в Джанкой, куда прибудут чины соответствующего ранга из UkrFOR. Все офицеры европейского контингента (опять-таки “соответствующего ранга”) обязаны в случае встречи со мной и неизбежного “хенде хох” передать предложение о капитуляции и добровольной явке в суд. <…> “Колонель” перешел на английский и без всякого перехода посоветовал нам немедленно уходить из Крыма, и лучше всего за границу. Если политики носятся с идеей суда в Гааге, то у военных интерес иной. Все те же бельгийцы с датчанами серьезно опасаются, что благодарные янки подставят их под мои пули в случае проведения “решительной операции”».

Я намеренно не комментирую здесь ситуацию с недавним «письмом А. Валентинова» (которого он не размещал в Сети, поскольку оно было сугубо личным); судя по его реакции, письмо было еще и подправлено, так что аутентичным выражением его нынешней позиции служить никак не может; отмечу лишь, что это письмо вызвало бурные обсуждения в блогах других фантастов – в частности, С. Лукьяненко и Л. Вершинина. Последний куда менее известен как писатель, но постоянно позиционирует себя как политолог – притом агрессивно-имперской ориентации. Его журнал putnik1 отличается удивительно пафосным тоном: ясно, что автор из писателей, причем именно из боевых фантастов, участников сборника «Священная война» (М.: Яуза-Эксмо, 2008). Вершинин, кстати, автор нескольких весьма недурных фантастических романов, из которых наиболее популярен сериал «Сельва не любит чужих»; надо ли говорить, что он неоднократный участник и лауреат все того же «Звездного моста».

Евгений Гильбо – тоже политолог (по его заявлениям, во всяком случае) и тоже в прошлом фантаст, автор цикла «Приключения космического рейнджера». Уровень этого текста вполне соответствует его названию, но любопытные проговорки содержатся и здесь. На несчастной планете Гондор захватили власть коварные ученые под руководством Зорана – рационалиста, прагматика и сторонника европейских ценностей. Европейская цивилизация вообще была ненавистна раннему Гильбо: «Спустя две тысячи лет в Европе идея о том, что разум превыше всего, родилась вновь. Ее адепты четыре столетия атаковали религию и культуру, разрушали все устои человеческого существования. Они выдвинули программу переоценки ценностей, посчитав, что чисто умозрительно можно придумывать новые ценности взамен тех, что были созданы всем человечеством за всю историю, даны богом. Они провозгласили, что каждый может сам творить свое добро и свое зло. А потом они пришли к выводу, что познание не самоцель, что дело заключается не в том, чтобы познать мир, но чтобы изменить его по своему рациональному плану. Вот зачем нужно познание. Для такого изменения не должно быть ограничений, – считали они, – не надо ни перед чем останавливаться. Так началась на Земле эпоха Агрессии Разума – самая страшная из всех эпох».

Теперь этот фантаст – уже в ранге политолога и консультанта – фантазирует примерно так: «Очевидно, реализуют сирийский сценарий. С точки зрения здравого смысла странно, что укросми ничего не говорят, сколько уже мусульманских боевиков завезли на Украину, и не интересуются этим существенным фактом. Или говорят, что это для помощи против ужасного Стрелкова… <…> В известных мне планах тех структур, которые принимают решения, прописано четко, сколько славянского населения может остаться на территории после этнических чисток – восемь миллионов. <…> Решено провести этническую чистку всех славян и сделать чисто мусульманскую территорию. Войну ведет мировая корпоратократия против России. Мировая корпоратократия не мыслит категориями типа Украина или РФ. Забили они на все правительства. Это укросми полощут мозг, что что-то там решает Обама, Путин и брюссельская капуста. В реальности же Путин узнал, что придется принять Крым, за десять дней до референдума и был очень офигевши, хотя Киссинджер ему намекнул за несколько недель до этого вполне прозрачно. Реально Крым отжала ЧВК, вполне конкретная. Удивительно, что СМИ Украины обсуждают какую-то шизу, но никто даже никогда не интересовался, что Крым давно является местом базирования частных военных компаний (ЧВК) – единственной реально боеспособной силы современного мира, того инструмента, которым корпоратократия преобразует мир. Разумеется, эти компании не рекламируют себя, но есть видимая верхушка айсберга – их вербовочная система, она себя пиарит именно с целью вербовки парней. Можете посмотреть ее сайт http://rsb-group.ru/. Ребята из этих ЧВК и есть те самые “вежливые люди”».

Это интервью, широко гуляющее по Интернету, взял у Гильбо Владимир Прохватилов, позиционирующий себя как президент Фонда реальной политики. Появилось оно в электронной газете «Новые ведомости», зарегистрированной в ноябре 2013 года. Прохватилов – тоже своего рода фантаст, специалист по весьма популярной ныне конспирологии, распространитель строго засекреченной правды о том, как англосаксонский мир создает управляемый хаос в конкурирующих странах; но до Гильбо ему, конечно, далеко.

Напомним, кстати, что и Арсен Аваков имеет к фантастике самое прямое отношение: он этого самого «Звездного моста» – сопредседатель, истинный фанат боевой, исторической и «альтернативной» фантастики, торжественно открывавший и закрывавший «Звездный мост». Аваков гордился тем, что в Харькове проходит крупнейший конгресс фантастов, и вряд ли предполагал, что их грезы (или кошмары) насчет украинской войны осуществятся так скоро, а сам он окажется по другую сторону баррикад. Именно Аваков, впрочем, первым заметил тенденцию: еще в 2009 году он опубликовал на сайте «Украинская правда» критический обзор «Хотят ли русские войны?», где пересказал книги «Поле боя – Украина. Сломанный трезубец» (Георгий Савицкий, донецкий фантаст, автор десятка романов о будущих войнах на территории Украины), «Русско-украинские войны» (Александр Север, футурология и конспирология, явно псевдоним) и все тот же «Украинский фронт» Березина. «Знаю Федора лично! Он получал премии на нашем Харьковском фестивале фантастики “Звездный мост”. Как можно было дать втянуть себя в такое???…» – именно так, простите за рифму, вопрошал Аваков, не жалея вопросительных знаков. Он верно заметил вектор, но не понял причины.

Вот и меня волнует вопрос о том, почему именно фантастическое писательское сообщество приняло в войне 2014 года столь горячее участие, почему оно сначала усердно прогнозировало, а потом осуществляло ее. Проще всего сказать, что фантасты вообще правят миром – у фанов такие легенды популярны, – но их придется отбросить: в конце концов, среди фантастов есть и талантливые, и почему сбываются только прогнозы наименее талантливых и наиболее одиозных – вопрос неразрешимый. Гораздо более вероятной представляется мне иная версия: пока мейнстримная или артхаусная литература занималась самообслуживанием или коммерцией, фантастика, как ей и положено, предлагала и анализировала варианты будущего; пусть стилистически эта проза небезупречна, но она, по крайней мере, отвечает на вызовы времени. Вышло так, что с семидесятых именно фантастике выпало обдумывать реальные стратегии, варианты и перспективы постсоветского будущего: цензура была к этому якобы развлекательному и трешевому жанру более снисходительна, чем к серьезной (так ей самой казалось) прозе. Начиная со Стругацких, а по большому счету и с Ефремова, именно фантастика стала полем наиболее оживленных дискуссий о будущем страны. Вдобавок фантастика – в отличие от той самой серьезной литературы – обладала собственными отлично развитыми инфраструктурами: ее конгрессы, съезды, слеты и тому подобное позволяли сотням авторов обговаривать свои версии, обмениваться мнениями – словом, фантастика играла роль почти несуществующей у нас футурологии, брала на себя выработку новых национальных проектов и, как видим, преуспела в этом.

Война на юго-востоке Украины развязана реконструкторами, публицистами газеты «Завтра» и фантастами: Стрелков сам признает, что принес войну на эту землю. Кроме фантастов и пассионарных публицистов, возжечь массы оказалось некому. Я уж не говорю о том, что имитационные по сути своей государства – каковы и путинская Россия, и межмайданная Украина – не предлагают сколько-нибудь одаренным и принципиальным людям никакого приложения сил и талантов. Отсюда критическая масса идеалистов, желающих воевать, а фантасты как раз и являются самыми упертыми идеалистами во всем литературном сообществе: инфантилизм плюс развитое воображение – прекрасные стартовые условия для прозы, но катастрофические для жизненной практики. Вот почему Новороссия, стольких поманив, стольких погубила.

Впрочем, есть и еще одно объяснение. Сегодняшняя война во многом определяется пиаровскими стратегиями. А кому, как не фантастам, конструировать убедительные и достоверные модели реальности?

Сегодня никому не понятно – и не важно, – как обстоят дела. Всем нужны убедительные и последовательные картины мира. Если проанализировать эти картины, становится ясно, что моделями для них послужила именно фантастика – приключения косморейнджеров либо обычное фэнтези. Пишет же Вершинин, комментируя вброшенный в прессу якобы план якобы насильственного замирения юго-востока: «Если умертвия, собранные Черным Властелином отовсюду, победят, все, видимо, так и будет». Под Черным Властелином, надо полагать, понимается Обама.

Я отнюдь не хочу сказать, что фантасты захватили власть и организовали по собственным лекалам войну, о которой давно мечтали. Я хочу сказать лишь, что, когда серьезные писатели не занимаются серьезными вещами, власть – в том числе духовная – достается графоманам, а стратегами назначаются реконструкторы. Больше того, когда у политиков нет ни принципов, ни совести – народными героями становятся писатели, потому что у них-то совесть и принципы есть. Даже у графоманов. Ведь без восхищения собой ничего не напишешь, а беспринципному человеку восхищаться нечем.