Текст книги "Карманный оракул (сборник)"

…Еще одно свидетельство их полного расхождения – неизменность народной веры при более чем сомнительной популярности официальной церкви. Здешняя вера – по преимуществу сектантская, и недавний массовый уход пейзан в пещеру подтвердил бессмертие именно этого религиозного типа. Народные учителя веры возникали всегда и привлекали под свои знамена десятки тысяч истовых поклонников. В этом существенный минус местной демократии, поскольку в отсутствие официальных институтов почти любое местное сообщество – вплоть до сообществ, помогающих больным детям, – очень быстро структурируется как секта и распадается по тем же хорошо известным причинам. Однако в последнее время, с развитием горизонтальных связей и прежде всего открытых интернет-сообществ, сектантской зашоренности все меньше, а свободного взаимодействия все больше; нет сомнений, что появление умного и сильного православного священства на местах способно будет возродить и православие, если только у этого местного священства хватит мудрости благословлять «родную» власть и откреститься от чуждой.

Я мог бы развить эту мысль, но боюсь спугнуть ростки церковного вольномыслия, уже и так вызывающие нападки той части гетто, которая ведает верой и милосердием – ведает, разумеется, все в том же людоедском духе, ибо не призывает ни к чему, кроме лобзания и облизывания государственных идолов.

– Но позвольте, друг мой, – спросил я его с растущим уважением к столь хитрому государственному устройству, которое, глядишь, могло бы спасти и сегодняшнюю Америку. – Ведь прогресс требует как-никак солидарности… Ведь описанный вами способ жизни хорош лишь до поры, а при столкновении с более серьезными вызовами стране потребуются действия, которых без государства никак не предпримешь! Будущее зовет вас, друг мой; прогресс неостановим, а ядерный реактор не построишь без государства!

Он презрительно усмехнулся:

– Все реакторы, построенные тут, собраны не благодаря, а вопреки государству. Нам случается использовать друг друга, но любые попытки государства рулить промышленностью приводили к ее развалу, а что они сделали с сельским хозяйством, вы отлично видите. Мы сами построим все, что нужно, и при этом не уродуя наших городов; мы напишем все, что хотим, и напечатаем без их санкции, ибо такой разветвленной сети самиздата, как у нас, не было нигде в мире. Мы давно уже живем без их участия и отвечаем на вызовы лучше многих: восточные немцы до сих пор не вполне приспособлены к капитализму, а у нас к рынку готов любой младенец, ибо мы выжили в девяностые, да вдобавок и механизмы социальной солидарности работают у нас отлично. Никакой рынок не заставит нас топить друг друга – в нашем социуме никому не дают пропасть, сколько бы власть ни насаждала миф о его жестокости. Этот миф нужен ей, чтобы пугать интеллигенцию и заставлять ее благословлять штыки, но интеллигенция тоже не дура и отлично понимает, кого ей надо бояться. Народ представляет для нее куда меньшую угрозу, чем эти самые штыки. Вот почему для идеологического обслуживания власти интеллигенция выделяет своих худших представителей – гетто так гетто.

Он откинулся на спинку стула и закурил, хотя это было запрещено.

– А насчет прогресса, – добавил он и посмотрел на меня с тем прелестным местным лукавством, которое я часто замечал в лучших представителях коренного населения, – знаете ли вы, что такое ваш прогресс? Может быть, это и есть самый прямой и краткий путь в ад, и вы с вашей моделью демократии промаршируете туда на наших глазах, а мы неуязвимо продолжим движение по той таинственной кривой, которую вряд ли поймет рациональный ум чужеземца.

…В последнее время, глядя вокруг, я все чаще задумываюсь о его правоте и подумываю о переезде в какую-нибудь из бесчисленных складок этой страны, напоминающей огромную и теплую медвежью шкуру. Думаю, мне найдется место в какой-нибудь из ее щелей, а задабривать людей с большой дороги я уже научился.

«Что-то весьма неприличное»

Один из самых мрачных юбилеев этого года – пятидесятилетие знаменитого постановления ЦК КПК от 16 мая 1966 года, которым официально давался старт китайской культурной революции.

О, незабываемый стиль этой революции, ее мгновенно узнаваемый воляпюк – сочетание китайской мифологии, отборных ругательств и маоистских штампов! «Вверх в горы, вниз в долины», «окружить города деревней», «омерзительнейший извратитель величайших образцов» – эти величайшие образцы несложно генерировать самому: «правота партийных медведей против коварства ревизионистских лис», не угодно ли! Вчуже трудно вообразить что-нибудь смешнее, нагляднее и абсурднее идей и лозунгов этого шестилетия (по другим классификациям, десятилетия), – но как-то все перестает быть веселым, как вспомнишь, что идея председателя Мао открыть «огонь по штабам» и разобраться с пережитками феодализма стоила Китаю порядка миллиона жизней – ненамного меньше, чем восьмилетняя и беспрецедентно жестокая Японо-китайская война. От репрессий же, высылок в отдаленные села и от уличных побоищ пострадало порядка ста миллионов человек. Мы представляем себе культурную революцию как массовые ссылки интеллигенции на строительство свинарников, как разрушение нескольких участков Великой китайской стены, как уничтожение национального кинематографа и радикальное переустройство театра, нам несложно себе представить издевательства молодых недоучек над профессурой, которую ставят на колени и прилюдно оплевывают, – но, право, это самое невинное из того, что делалось в Китае с 1966 по 1969 год, во время первого и самого кровавого этапа великого культурного рывка. В песне Высоцкого «Возле города Пекина» – тоже довольно веселой – все хронологически точно: сначала «Не ходите, дети, в школу, // Выходите бить крамолу», занятия во всех школах и университетах были прекращены на полгода, – потом «старинные картины // Ищут-рыщут хунвейбины», – но дальше все пошло куда брутальнее. Штука в том, что хунвейбины не ограничились борьбой с феодализмом и, как это всегда бывает в массовых движениях невежественных и агрессивных людей, принялись истреблять друг друга: так, в Кантоне отряды «Красное знамя» и «Ветер коммунизма» устроили между собой впечатляющую резню, дети интеллигенции (коих в числе хунвейбинов было до половины) возненавидели детей крестьянства, а поскольку почти никаких книг, кроме цитатников Мао, в стране в эти годы не печатали – они стали спорить о том, кто правильнее понимает цитаты Мао. Если в 1966 году хунвейбины яро истребляли интеллигенцию, стригли волосы тем, у кого они были «неприлично длинны», и разували тех, чьи туфли казались слишком буржуазными, то в 1967-м они уже вовсю мочили друг друга, и против них приходилось применять армию. Срок любой опричнины недолог, в каком бы веке и регионе ни начинали делить граждан на своих и чужих: Иван Грозный поделил страну на опричнину и земщину в 1565 году, а в 1572-м об этой идее уже слышать не мог и репрессировал былых любимцев через одного. В Китае все произошло ровно четыреста лет спустя, но Мао испугался раньше: история все-таки ускоряется. Уже в 1969-м он заговорил о «незрелости» хунвейбинов и «перегибах» у цзаофаней (молодых пролетариев). А после смерти Председателя все перегибы революции списали на деятельность «банды четырех» во главе с его последней женой Цзян Цин.

Часто приходится слышать, как современные публицисты называют хунвейбинами «Наших», «Молодую гвардию Единой России» или, чем черт не шутит, «Ночных волков»; все это, конечно, преувеличение, и не только в смысле масштаба (в Китае вообще не привыкли экономить на людских ресурсах), но и в смысле доминирующей эмоции. Хотелось бы как-то, что ли, защитить молодых волков путинизма, рыцарей сетевых разборок, исполнителей невинных заказов вроде массового полива оппозиции зеленкой. Ничего хоть отдаленно сравнимого с культурной революцией в России XXI века не было и не будет – потому что, во-первых, масштаб несравненно меньше, а во-вторых, генеральная эмоция несравненно гаже. Хунвейбины были зомбированы, искренне верили в Великого Кормчего и в то, что будущее принадлежит им; они не выслуживались, не делали карьеру, а в самом деле полагали, что в Китае победила новая культура, что хозяевами страны стали молодые, что у революции открылось второе дыхание… Их не избавляли от химеры совести, потому что совести у них не было; они не испытывали гаденькой радости от любования собственной мерзостью; наконец, они не были карьеристами и даже готовы были отдать свои молодые жизни за торжество маоистских принципов. Напротив, главная эмоция российской молодежи, нападающей на старых правозащитников или их молодых учеников, – желание выслужиться, поучаствовать хоть в такой вертикальной мобильности, когда в социальный лифт надо вползать на четвереньках; они все понимают, они наслаждаются всеми благами западной цивилизации, они между собой от души хихикают над собственными лозунгами, и процент одураченных среди них – ну пять, ну в худшем случае десять самых наивных, а остальные испытывают демонический восторг от сознательного переступания отлично известных им нравственных законов. Вот это и называется фашизмом – когда все понимаешь, а делаешь. С фанатиков тоже спросится – и на том, и на этом свете; но у них есть шанс прозреть – а эти-то и так все видят.

Так что никакие они не хунвейбины. Они, как пел тот же Высоцкий, – «что-то весьма неприличное», но совсем другое. И если у Китая после культурной революции был шанс воскреснуть и превратиться в сверх державу, то у нынешней России такого шанса нет. Кто-то скажет: и отлично. Может быть, искренний злодей в самом деле опаснее продажного. Но у искреннего злодея есть шанс, как у тонущего в море есть надежда оттолкнуться от дна. В болоте, где все гниет и никто ни во что не верит, такого шанса нет.

Разговоры о том, что «пора бы все сделать, как в Китае», вспыхивают регулярно, автору они в конце концов надоели, и он посвятил им отдельный текст.

Мечта России о китайском пути стара и бессмысленна: мы можем любоваться Китаем и даже завидовать ему, но свою идентичность не променяем ни на что. Мы мечтали построить социализм дэнсяопиновского образца с сохранением руководящей роли партии, но, конечно, никогда бы этого не сделали. Отдельные горячие головы и посейчас мечтают расстреливать за взятки и вообще за коррупцию, как делает восточный сосед, но совершенно очевидно, что в нашем случае это привело бы не к победе над коррупцией, а лишь к растрате населения, которого у нас и так не ахти много. Китай всегда с легкостью расходовал людские ресурсы, для нас с нашей плотностью расселения это сегодня непозволительная роскошь.

Главное же, почему у нас не стоит расстреливать взяточников, – расстрелы будут, а взяточников не убудет. У нас важна не цель, а эмоции; точнее, эмоции и есть истинная цель. Нам важен не прагматический эффект от государственной политики, а чувства, которые мы испытываем при ее осуществлении; важна не победа над взяточничеством, а сам процесс расстрела. Иногда он доставляет россиянам удовольствие, иногда нет; сегодня эмоциональный фон таков, что даже на ночной страх и тайную радость, что пришли не за тобой, не хватает сил.

Все российские философские системы верны только применительно к России. Скажем, догадка Толстого о ничтожной роли личности в истории верна только здесь, потому что у нас личность действительно никакой роли не играет и будет все по заведенному порядку. Точно так же и теория Михаила Веллера о том, что целью человека является не добро или зло, а максимальный эмоциональный диапазон (т. н. энергоэволюционизм), оценена во всем мире и отмечена медалью Аристотеля, но верна прежде всего в России, потому что нам действительно не важно чего-либо достичь, а важно как можно больше при этом испытать.

Расстреливать за коррупцию у нас нельзя именно потому, что расстрельщики немедленно войдут во вкус и расстреляют всех, в том числе тех, кто сроду не получил ни одной взятки, а просто попался под кампанию. Русская политика – каша из топора, причем сам топор, то есть рациональная цель, выбрасывается и вообще роли в супе не играет. Эта сказка, пожалуй, самая откровенная во всем нашем фольклоре. Именно поэтому бо́льшая часть российских реалий – константы, неизменные декорации: коррупция, воровство и питие были всегда, а расстрелы и реабилитации возникают спорадически. При строительстве дороги или завода важен не завод и не его производительность, а бешеный азарт и последующее охлаждение, которые на этом строительстве возникают; это как в сексе – он, понятное дело, служит для деторождения, но заниматься им исключительно в этих целях способны разве что религиозные фанатики. Для остальных это способ получения большого удовольствия, эмоциональная разрядка или предлог для сочинения любовной лирики: кому что ближе, в зависимости от темперамента.

В Китае, конечно, тоже любят помучить, а пыточная традиция доведена там до такой изощренности, что Иван Грозный наверняка с любопытством изучил бы опыт династии Цинь. Но Китай, не отказывая себе в попутных удовольствиях вроде массовых репрессий времен культурной революции, все-таки намечал некоторые государственные цели, которых и добивался, пусть с избыточными жертвами. Российская традиция в этом смысле печальнее: Китай сегодня не узнать, а Россия узнаваема в малейшем своем проявлении, стоит чуть отъехать от Москвы. Китай заинтересован в развитии и более всего хочет меняться; Россия, напротив, тратит максимум усилий на сохранение статуса кво, который у нее называется суверенитетом. Когда здесь опять случится вспышка пассионарности – будьте благонадежны, она найдет, за что расстрелять миллион-другой. А случится это под предлогом борьбы с коррупцией, опровержения генетики или упразднения круглых шляп – вопрос настолько второстепенный, что задаваться им давно уже неприлично.

Любопытно, кстати, что никто из россиян – по крайней мере, публичных, громкоговорящих, вслух-завидующих – не жаждет перенимать строительные, производственные или хотя бы идеологические практики Китая. Мы редко встречаем тексты, где рассказано, сколько там строят или производят (в самом деле, чего огорчаться?). Зато мы отлично знаем, что там контролируют Интернет, расстреливают за взятки и жестко (любимое русское слово) цензурируют прессу.

«Сделать, как в Китае» по-русски означает именно расстреливать, как в Китае, но работать при этом, как в Москве. Вероятно, поэтому и братковские войны девяностых привели не к строительству капитализма, а к появлению нескольких тысяч очень красивых и забавных черно-мраморных памятников.

Нельзя по улице пройти

С Гарри Каспаровым случилось то, что описывается классической частушкой – правда, последняя строка нуждается в небольшой корректировке: «Как-то шел я по Тверской – офигачили доской. Ох ты, мать твою ети, нельзя в политику пойти!»

И верно – нельзя. Трагикомический этот эпизод, который может получить совсем не комическое продолжение (Гарри Кимович намерен серьезно наказать мерзавца), имеет на самом деле глубокий социальный смысл. Просто у нас время поверхностное, никто ни над чем не задумывается. На самом деле всем профессионалам, которые намерены сменить обычную сферу своих занятий на политику, сделано недвусмысленное предупреждение: кто с чем придет, тот от того и падет.

Шахматиста ударили шахматной доской за то, что он бросил шахматы. Врача могут отхлестать стетоскопом (уколоть шприцом) за то, что критикует реформы, вместо того чтобы тихо обслуживать больных на своем участке. Да же дворника, если он вздумает предать свое основное занятие, могут оглоушить скребком, – а ведь дворники у нас очень скоро пойдут в политику, если не рассосется революционная ситуация.

Проблема вот в чем: в последнее время (а почему, кстати, в последнее?) российская политика упорно выталкивает профессионалов. То есть любых людей, которые в чем-то состоялись и вот решили порулить процессом. Скажем, в Штатах политики – сплошь и рядом люди, умеющие что-то еще. Клинтон был вполне себе преуспевающим юристом, а Буш-младший – удачливым дельцом, и папа его был неплохим контрразведчиком, и большинство сенаторов способны предъявить кое-какие профессиональные достижения… У нас же все партийные, а после и беспартийные вожди – какой-то потрясающий парад людей, не умеющих ничего, кроме как руководить! Мне смешны байки о среднем классе, состоящем из людей, которым все равно, чем рулить: сегодня – нефтянкой, завтра – мобильной связью… Они – менеджеры, их профессия – управлять! Проходили мы это, были у нас профессиональные управленцы, которые сегодня могли возглавлять колхоз, завтра – автокомбинат, послезавтра – газету, а на пенсии наводить ужас на жильцов в должности вахтера. Вся практика доказывает, что руководить процессом способен только тот, кто его понимает. Но все отечественные руководители были практически никакими профессионалами. Они ничего не умели делать. Одно время в народные депутаты попала блестящая когорта писателей, мыслителей и журналистов, но очень скоро именно эти люди были вышвырнуты из политики вон, а место их заняли все те же управленцы. Вспомните – кто из брежневского Политбюро хоть что-нибудь умел? А в чем был профессионален Сталин – недоучившийся семинарист, недели не проработавший на созидательной работе, а потому и не умевший ценить ни пролетарского, ни крестьянского труда? Про всех наших руководителей можно сказать «плешивый щеголь, враг труда», потому что никто из них не умел карандаша заточить, набойку подбить! Ленин был практически никаким юристом (и чрезвычайно слабым, однообразным, плоским публицистом). Хрущев – типичным управленцем, забывшим про свое шахтерское прошлое, если оно и было. Брежнев ничего толком не умел. Горбачев когда-то, говорят, хорошо водил комбайн. Ельцин – единственное исключение, он хоть прорабом поработал, но это ведь тоже руководящий пост, вот он и действовал, как прораб… Такой стиль руководства уместен на прорывном участке, где все пьют и матерятся, – а у страны все-таки нервы потоньше!

Вот представьте себе, что кто-то вознамерился бы упрекнуть Владимира Путина за у ход в политику. Чем такой террорист (не дай бог, конечно!) мог бы в него метнуть? Президент наш был, судя по его трудовой биографии, довольно посредственным профессионалом. Не то бы умел поизобретательнее вербовать сторонников, да и интеллигенции более грамотно внушал бы любовь. А Сергей Иванов, министр обороны, – в какой области профессионал, кроме языков? Что можно было бы метнуть в Михаила Фрадкова? В Германа Грефа? В Бориса Грызлова? Кто из них состоялся в прежней, доправительственной, допарламентской своей жизни? Может, сын юриста Жириновский или актриса-коммунистка Драпеко, прилично сыгравшая единственную роль в фильме «А зори здесь тихие»? У нас правительство непрофессионалов и неумех: если бы кто-то вздумал ударить этих людей преданными ими орудиями производства – в лучшем случае кольнул бы авторучкой. С нею-то все отечественные бюрократы имели дело.

Почему состоявшиеся люди не хотят идти руководить? Ответ прост: талантливому человеку, чтобы реализоваться, нужны особые человеческие качества. Упорство, уважение к коллегам и потребителям, интеллект, наконец. Получается так, что вся наша политическая жизнь как раз исключает эти прекрасные качества. Потому что от нашего управленца (или менеджера, если вам так больше нравится) требуется только тупость, исполнительность, готовность предать всех и вся, полное безразличие к народным нуждам и умение пренебрегать ими по первому требованию. С таким набором не сделаешь карьеры ни в одной области, включая шахматы. Только в политике.

Думаю, профессионалы воспримут месседж таинственного Бурмистрова, нанесшего Каспарову удар по голове. И воздержатся от хождения в политику. И все останется в неприкосновенности: талантливый народ, блистательная научно-художественная элита и ни на что не способная власть, никогда ни в чем не виноватая, но приписывающая себе все наши скромные заслуги.

С тех пор депрофессионализация российской элиты зашла еще дальше. Характернейший пример – выпускник журфака Дмитрий Рогозин, рулящий ВПК с оглушительным успехом. Профессионалы остались только в репрессивных органах, хотя их нигде этим заплечным делам не учили: действуют интуитивно, ситуативно, по природной склонности.