Текст книги "Карманный оракул (сборник)"

В одной графе

Я не раз уже писал о том, что «русский эмигрант» – такой же символ нации, как британский полковник, французский любовник или кавказский кровник; главная особенность российской истории начиная с Грозного – постоянное деление нации на опричнину и земщину, то есть правильных и неправильных россиян. С какого-то момента – примерно с Курбского – россияне поняли, что иногда лучше бежать, чем продолжать. С тех пор ностальгирующий русский – шофер такси, ловкач, торгующий реквизированными заводами, или никому не нужный публицист, доказывающий другому публицисту свою никому не нужную правоту, – сделался символом Отечества, благодаря которому нас главным образом и знают. В конце концов они ведь там общаются главным образом с эмигрантами – откуда им знать других русских? Эмигрантами были три из пяти русских нобелевских лауреатов по литературе, почти все наиболее известные в мире русские философы, значительное количество изобретателей и множество политиков, не говоря уж о сказочном количестве авантюристов и целой армии дорогих шлюх. В результате Россия в глазах Запада складывается из красавиц, гениев, ностальгически рыдающих мерзавцев и никому не нужных публицистов с некоторой примесью авантюризма.

Сегодняшний месседж власти озвучен предельно ясно: все несогласные должны валить, пока можно, – это не только не запрещается, но даже приветствуется. Лицо пятой (на самом деле уж, наверное, сотой) волны русской эмиграции определилось: это Гуриев и Билалов. Два главных символа современной России, два самых обсуждаемых персонажа. Сравнив их биографии, получим два полюса сегодняшней России – точнее, России раннепутинской, которая сегодня самоочищается. Оба вполне типичны для нулевых, но в десятых им здесь уже не место (самоочищение этой первопутинской России – особая, весьма любопытная тема: те, с кем расправлялись в конце тридцатых, были элитой конца двадцатых и даже более позднего времени, вплоть до тридцать четвертого). Билалов – 1970 г. р., родился в Дагестане, окончил академию управления, но истинные свои университеты проходил в бизнесе, подрабатывая охранником. Поработал в нескольких банках, избрался в Думу («Единая Россия»), занимался развитием туризма на Северном Кавказе, входил в российский Олимпийский комитет, строил трамплины и курорты в Сочи. Гуриев – 1971 г. р., родился неподалеку, во Владикавказе, окончил МФТИ, кандидат физико-математических наук, доктор экономических наук, автор множества широко цитируемых статей и исследований по современной российской экономике, включен в кадровый резерв президента Медведева, проректор, а впоследствии ректор Российской школы экономики.

Вслед Билалову, уехавшему после путинского разноса, и Гуриеву, вызванному на допрос по делу Ходорковского и подавшему в отставку с ректорского поста, несутся дежурные проклятия коллег. Больше прочих постарался Сергей Марков, так называемый – или так себя называющий – политолог, который уже предположил, что под крылом Гуриева (и, естественно, Чубайса – куда без него?) процветает целая шайка антипутинистов, финансируемых с Запада. Александр Ципко заявил, что никакого Гуриева не знает, трудов его не читал и вообще отъезд либерала трагедией для страны не является. Тут же «Эхо Москвы» сравнило рейтинги цитируемости Ципко и Гуриева, и все стало понятно. Тот же Марков написал про Билалова, что для него сейчас лучше всего не лондонское сидение, а деятельное раскаяние – все отдать государству и начать карьеру заново, оставив себе двухкомнатную квартиру и отечественную машину. Трудно представить себе, благодаря каким механизмам можно сделать карьеру в сегодняшней России – чай не прежние времена, – но если бы Билалов последовал совету Маркова, у него были бы шансы. Он мог бы показывать себя за деньги. Возможно, ему доверили бы вести на НТВ программу «Деятельное раскаяние», где показывать себя за деньги – или в обмен на милосердие – могли бы все, кто хочет сдать государству свое состояние, а себе оставить однокомнатную машину. Или отечественную квартиру, неважно.

Беда – или, как пишут прокремлевские детишки, пичалька – заключается не только и даже не столько в том, что Россия в очередной раз выбрасывает самых активных и, так сказать, пассионарных своих граждан за границу. Как ни крути, пассионарностью и кое-какими способностями надо обладать не только для того, чтобы сделать карьеру Гуриева, но и для того, чтобы прожить жизнь Билалова, который, напомним, на путинскую критику еще и ответил. Из страны выбрасываются все, кто что-то умеет – неважно, думать ли, воевать или воровать; критерий отбора элементарен – сегодня необходима только серость, которая даже в отстаивании сугубо государственных идей так же фарсово-бездарна, как Сергей Марков. При этом Сергей Марков вполне может быть не таков – но изображать сегодня надо такого, все остальное рискованно. Ципко, конечно, более искренен – ему нет нужды притворяться таким, он был таков и в вольные девяностые. Уезжают две категории – условно «умелые ручки» и умные головы; остаются тоже две – клоуны прирожденные и, так сказать, приобретенные, то есть те, кто изображают клоунов, и те, кто такими родился.

Так вот истинная-то печаль в том, что Гуриев и Билалов – две абсолютные противоположности – будут впоследствии проходить по одному списку, впишутся в одну графу. Путинские изгнанники. Как в одну первую волну русской эмиграции вписались Керенский, Савинков, Мережковский, Булгаков, Ильин и Поплавский; или уж – чтобы взять для наглядности двух писателей – генерал Краснов и кадетский сын Набоков.

И все они после известных событий окажутся правы и почти святы, вот ведь какая штука.

Трудно пока судить, сбылось ли. Но судя по тому, что бывший прокремлевский банкир Пугачев раздает в Англии вполне свободолюбивые интервью и не которые даже берут…

Школа бессловия

Закрытие программы Татьяны Толстой и Авдотьи Смирновой «Школа злословия» не вызовет у меня слез – как не вызывали слез у ведущих этой программы никакие исчезновения моих собственных проектов; за двенадцать лет существования «Школы» я был одним из немногих современных российских сочинителей, кого туда не позвали – и не позвали бы за следующие двенадцать лет, уверен, – потому что с Авдотьей Смирновой у меня прохладный нейтралитет, а с Татьяной Толстой активное взаимное неприятие при заочном согласии по многим пунктам. Но вне зависимости от моего отношения к Толстой, Смирновой, их проекту и гостям – я должен заметить, что случилась вещь очень неприятная. Толстая и Смирнова, хороши они или плохи, – все-таки умные и приятные люди, и плевать, что они сроду не скажут обо мне ничего подобного. Мы, мужчины, должны трезво оценивать женщин вне зависимости от взаимности. И уничтожение программы, которую делают умные и хорошие, вызывает неизбежный вопрос: а заменять-то их чем?

Все мы понимаем, что цензура в России идет не по политической линии. Иные националисты говорят резкие и опасные вещи, но они не то чтобы классово свои – они свои скорее антропологически, потому что и борьба в России сейчас далеко не классовая. Она именно антропологическая, потому что и классы размыты, и политика упразднена, и вообще осталось разделяться только по простейшим, врожденным признакам: например, готов ты при первом несогласии дать оппоненту в морду или отойдешь в сторону либо вступишь в дискуссию. Лимонов, например, очень долго был чужим для российской власти, а порой и своим для оппозиции, но когда дело дошло до антропологии, он оказался на правильной стороне (некоторое его озлобление – вполне, впрочем, безобидное – против креаклов и прочих маменькиных сынков вызывается серьезным внутренним дискомфортом: он привык быть в меньшинстве и считаться фашистом, а теперь фашисты все в Киеве, а сам он внезапно совпал с линией партии и даже получил разрешение собирать «Стратегию-31» на Триумфальной. Как быть? Экзистенциальный диссонанс: меньшинство-то теперь мы, и энергетика вся у нас). Антропологические различия серьезнее национальных и расовых: это эволюционная проблема, предсказанная и описанная еще Стругацкими. Одним нравится ненависть и дикость – другим в такой атмосфере дышать некомфортно; одни верят в единого царя и единую нацию – другим такая централизация кажется опасной; одним интересно читать книжки, а другим мучить людей, и это не значит, что одни умнее, а другие глупее. Просто вот другие, и все. Одна из последних акций «Наших» как раз указывает на это: они там все понимают. Мы для них именно «чужие», и при этом они все время упрекают нас в высокомерии. Мол, мы для вас быдло, а вы все в белом. При этом они как можно активнее стараются стать быдлом, дабы подтвердить наши слова.

Важно не только и не столько то, что закрывается дискуссионная программа, где разговаривали между собой умные или, по крайней мере, думающие люди. Важно, что закрывается она по причине коммерческой непривлекательности, низкого рейтинга – хотя, во-первых, культурная ценность никакими рейтингами не мерится, а во-вторых, то меньшинство, которое смотрело «Школу», экономически как раз эффективно. Это оно производит технологии, ценности, даже и еду, – а люмпены не производят ничего, кроме невнятного, вечно недовольного урчания. Конечно, «Школа» с большой вероятностью найдет себе место на другом канале – на «Культуре», скажем, или где-нибудь на «кабеле», да мало ли сегодня недодушенных медиа, – но аудитория уменьшится, а главное, будет подан важный знак. Станет окончательно ясно, что от сегодняшнего деятеля культуры требуется отнюдь не лояльность (кто лояльнее патриотов-националистов?). Как писал Пастернак Ольге Фрейденберг, криминален сегодня не еретический характер той или иной мысли, но сам факт ее наличия. Толстая и Смирнова виноваты не в том, что приглашали иногда неправильных людей (они почти сплошь приглашали нейтральных), а в том, что планка их программы несколько выше, чем у песен Стаса Михайлова. Стас Михайлов лоялен не потому, что много говорит про Бога и любовь, не потому даже, что он доверенное лицо Путина, а потому, что он ниже плинтуса.

Интересно, конечно, будет посмотреть, кто займет их место в эфире. Не думаю, что это будет юмористическое шоу. По-моему, есть два варианта – насколько я вообще понимаю стратегию НТВ: вариант первый – ток-шоу «Нечистое белье», в котором будут разоблачать гадкие страстишки отечественных интеллектуалов или западных политиков. Такой-то выругался, у такого-то внебрачная связь, а сякой-то, ну помните, он еще недостаточно восторгался Крымом, – позавчера плюнул мимо урны, что зафиксировано пронырливым телеканалом «Мля-news». Вторая версия – напротив, серьезное, пафосное и как бы интеллектуальное конспирологическое шоу, в котором национал-конспирологи, жуя бороды, будут с серьезным видом рассуждать о масонских заговорах и англосаксонских кознях, и все это под такую, знаете, музычку. Не исключено, что ведущим там будет Сноуден, а то у Чапман что-то не задалось.

Насчет «Нечистого белья» все оказалось точно, а вот насчет Сноудена – увы. Стало известно, что ему в России многое не нравится и он мечтает ее покинуть. Вряд ли у него это получится.

Токовая терапия

В российских коррупционных скандалах не больше логики, чем в Большом терроре (блеклым отражением которого является нынешняя кампания). Террор проводится не против, а для. Бессмысленно искать в нем признаки расправы со старой ленинской гвардией (которую хватали избирательно), с военачальниками, потенциальными оппозиционерами или независимыми мыслителями. Хватали всех – «мы тасовались, как колода карт», по словам Пастернака. Логика была не в том, «кого брали», а в том, кого оставляли, поскольку в процесс истребления верховное начальство крайне редко вмешивалось лично. Тут все делалось само, поскольку в России достаточно сигнала, чтобы все начали доносить на всех. Взятые стремительно лишались имен и превращались в цифры: почищено столько-то, уничтожено столько-то, бесплатная трудармия пополнилась столькими-то. Имена появлялись у тех, за кого заступались, как Капица за Ландау или Туполев за Королева. Тогда появлялся шанс спастись, и по этим спасенным видна сугубо прагматическая логика террора: не трогали (или отпускали) тех, кто требовался для обороны. Человеческие мотивы или стимулы отсутствовали. Сам же террор требовался ровно для одного: российская политическая система (называемая также византийской) была нежизнеспособна уже к 1914 году, война с кратковременным патриотическим взрывом не ускорила, а продлила ее агонию, но к 1917 году эта государственность была обречена при любом сценарии. Для того чтобы она продолжала функционировать, пусть в советском редуцированном варианте, – ей требовались все новые и новые гальванические удары. Без чисток, жертв, внешних угроз, периодических войн с гигантскими людскими потерями и прочих кошмаров эта система не живет. Самые сильные токовые удары политический кадавр получил в конце тридцатых и в начале сороковых. В начале пятидесятых планировался новый, травматичнее прежних, – возможно, в виде еще одной мировой войны, на этот раз атомной; но тут вмешался Господь, да и не факт, что СССР выдержал бы этот удар. Уже в конце сороковых отвращение стало сильнее страха. Подозреваю, что к концу сталинской эпохи страна уже не была тотально управляема – отсюда участившиеся лагерные восстания: терять стало в буквальном смысле нечего. Возможно, свою роль еще сыграла бы массовая высылка евреев, но вполне вероятно, что не сработала бы и она. Возможности гальванического управления тоже ограниченны – в какой-то момент кадавр разлагается; это и случилось в 1991 году.

Единственная логика террора состоит в том, чтобы стимулировать остающихся, запугать их до того состояния, в котором их труд станет гипотетически эффективен или хотя бы не оставит им времени для сомнений и протестов. Это работает в закрытых обществах и не каждый век: даже такая нервная почва, как Россия, должна отдыхать. Кто станет следующей жертвой коррупционного скандала – не принципиально: принципиален страх и энтузиазм. Страха добиваются легко, поскольку с генетической памятью на этот счет все отлично; хуже обстоит дело с энтузиазмом, поскольку нет самого поля боя. Не вполне понятно, где и зачем работать: с обслуживанием бытовых нужд страны справляются гастарбайтеры, производство, по сути, уничтожено, а для работы в конкурентных сферах (сырье и оборонка) требуются специальные личные связи. Страх в отсутствии смысла приводит не к энтузиазму, а к параличу – который мы и наблюдаем во всех сферах сегодняшней жизни.

Это, конечно, не борьба с коррупцией, а скорее борьба с инакомыслием под прикрытием борьбы с коррупцией: все вместе проходит под слоганом укрепления государства, то есть чистки его от воровства и экстремизма – двух главных широко объявленных врагов. Воровством и экстремизмом является все: до сталинских «колосков» и опозданий пока не дошли, но, несомненно, дойдут. Под статью об экстремизме и предельно широко понимаемую измену Родине (она сейчас ведет себя как пожилая супруга, помешанная на ревности и видящая измену даже в листании глянца) запросто подводится не только оппозиционная акция, но и ее одобрение, и недонесение о ней, и запись в Твиттере: «Экая противная погода». Все это, однако, никак не укрепляет государственность, ибо государственность, построенная на страхе, ничуть не прочнее, чем ледяной дом, по гениальной и очень старой метафоре Лажечникова. Очередное превращение России в ледяной дом приведет лишь к тому, что при первом же неизбежном потеплении он останется без крыши. Чем больше всего подморожено, тем больше потом растает и сгниет – ибо процессы таяния всегда приводят к гниению; чтобы не обрушивалось в результате таяния – лучше не подмораживать… но ведь подмороженный труп так хорошо смотрится! Совершенно как живой.

Вся эта тактика, состоящая из тока и заморозки, приведет только к одному – к окончательному и бесповоротному уничтожению византийской схемы сразу же после финала нынешнего исторического этапа. Вопрос лишь в том, уцелеет ли страна после этой последней отморозки – и найдется ли кому возвращать ее в естественное человеческое состояние. Вероятнее всего, этими немногими энтузиастами окажутся радикальные националисты фашизоидного образца, которые уже лет сто ждут, пока им дадут порулить. После них уже точно ничего не останется.

Так называемый антитеррористический пакет Озерова – Яровой предсказан тут за четыре года. Финальное предсказание, думается мне, тоже в силе.

Нефть!

Я очень не люблю нефть. Зато я очень люблю Менделеева, сказавшего, что топить можно и ассигнациями. Нефть, конечно, не для топлива. Это кровь Земли, нужная ей для чего-то другого. Потеря половины крови, как мы знаем, смертельна. Значит, пока мы еще не выкачали половины, но судя по тому, что все становится хуже и хуже, – критическая цифра близка.

Самые отвратительные режимы, самые подлые диктаторы, самые низменные национальные идеологии держатся на нефти. В одном Живом Журнале, автором которого является полноценный, беспримесный, изумительно наглядный идиот, я прочел как-то: до чего хорошо быть русским и как пошло завидовать Западу! Западу приходится трудиться, а мы – нация волхвов и героев, мудрецов и драчунов, мы избавлены от необходимости скучно зарабатывать и можем проводить свои дни в битвах и пирах. Положим, эти пиры и возникающие вследствие их пьяные битвы мы все наблюдаем даже чаще, чем хотелось бы, а потому знаем им цену, – но восточная философия высокомерия и праздности изумительно живуча. У нас совершенно забыта в последние лет тридцать воспитующая и дисциплинирующая роль труда – без которого человек превращается в падающий велосипед: велосипед ведь падает, если не движется. Мы можем позволить себе ничего не делать, не изобретать, не усовершенствовать, мы не пытаемся стать лучше других, пока у нас есть нефть. И все разговоры о диверсификации, о слезании с сырьевой иглы не стоят ломаного гроша именно потому, что, пока не будет жесткой, императивной необходимости работать, никому и в голову не придет ударить пальцем о палец. Виталий Найшуль сформулировал национальную идею точнее прочих: в России что-то делается именно тогда, когда это действительно необходимо. Если можно чего-то не сделать, оно не осуществится ни при каких обстоятельствах. Что общего у иглы и печи? Пока можно не работать, страна не слезет с них обеих. А необходимость работать не появится ровно до тех пор, пока есть у нас это благословение и проклятие – та самая черная кровь Земли, которой у нас так много.

Почему ее много – отдельный вопрос: многие мыслители полагают Землю неким аналогом живого организма, а в живом организме, как мы знаем, кровь приливает именно к больному органу. С этой целью, если помните, и банки ставят. Нефть не случайно залегает в таких количествах именно в беспокойных, катастрофичных, часто воюющих или много ворующих регионах: Ближний Восток – вечный очаг войны, причем, как ожидают многие, мировой. Россия – страна, которая никак не определится с базовыми понятиями и потому способна существовать либо в режиме диктатуры, либо в обстановке перманентного бардака (бывает и третий вариант – летаргия; к нему прибегают, когда не хватает ресурсов для двух других, и сейчас мы, кажется, именно в этом третьем состоянии, с равновероятной перспективой сползания в оба других). Везде, где люди не умеют жить, много нефти, на дне океана ее тоже полно – на этом дне лежат цивилизации, уже погибшие и поглощенные потопом именно за свой разврат и безделье. Впрочем, нефть тоже отчасти способствует сохранению такого положения дел, но ведь великие свойства нефти открыли в последние два века, до этого она употреблялась для освещения жилищ либо смазывания дверных петель, и расход ее был минимален. Так что болезни этих сообществ начались задолго до их нефтяного процветания. Процветание всего лишь позволило им не лечить эти болезни.

Вот в Японии нефти нет вовсе, потому что самоорганизация общества исключительно высока, а понятия о чести незыблемы. На Китай приходится примерно 2,4 процента мировых запасов нефти, а держится на нем больше половины всего мирового производства. Штаты стараются не трогать своих нефтяных запасов – из всей потребляемой тут нефти примерно шестьдесят процентов приходится на импортную. И несмотря на все разговоры о заинтересованности Штатов в экономических и энергетических кризисах – такие разговоры весьма популярны среди конспирологов и неудачников, что, впрочем, одно и то же, – больше всего для поиска альтернативных источников энергии делают именно Штаты.

Только что я привез оттуда сравнительно дешевую и страшно полезную вещь – соловил, он же solowheel, продаваемый под слоганом «Мы переизобрели колесо». Раньше моим любимым транспортом был сегвей – тоже американское изобретение, дву хколесный электрический самокат. Я и сейчас люблю сегвей больше соловила, потому что сегвей едет и держит равновесие сам, а на соловиле надо балансировать, как на велосипеде. Но зато сегвей в Штатах обычное дело, а на мой соловил даже там смотрели, разинув рот. Это пока экзотика, хотя в будущем на него перелезут, уверен, все студенты и большая часть домохозяек. Люблю я эти транспортные средства не только за то, что они значительно облегчают поездки на небольшие расстояния, и даже не за то, что их обладатель становится героем двора, сопровождаемый дружным «Дай прокатиться», – а за то, что этот электрический бесшумный транспорт будущего не зависит от нефти. Пройдет меньше десятилетия, и сегвей, способный проехать без зарядки уже километров шестьдесят, то есть расстояние до моей дачи, научится на новых аккумуляторах преодолевать междугородные расстояния, а соловил позволит съездить в гости на другой конец Москвы.

Я не люблю нефть, как не люблю всякую имманентность, изначальную данность, любое потребление и обожествление сырья, – потому что ценно только сделанное, только то, к чему приложены руки. Пользоваться нефтью – все равно что гордиться кровью; нефтяная экономика сродни националистической идеологии. Нельзя жить за счет запасов, особенно когда запасал не ты (чей это запас – мы, видимо, никогда не узнаем: доисторическое прошлое, непредставимые процессы!). Чем быстрее мы перестанем зависеть от этой данности – тем скорее вернутся к нам настоящие, классические добродетели: храбрость, верность, высокая культура. Кровь – не для того, чтобы на ней спекулировать, и уж тем более не для того, чтобы на ее основе производить автомобильное топливо. Из Земли можно извлекать любые подземные клады – отдав золото или алмазы, она не обеднеет. Но кровь планеты, превратившаяся в эликсир жизни, заставляет вспомнить известный труд Розанова и Флоренского – и опубликовать работу «Осязательное и обонятельное отношение олигархов к нефти». Увлекательная книга получится и многое объясняющая.

В романе Александра Мирера «Мост Верразано» описаны перипетии борьбы за нефть – точнее, борьба между нефтедобытчиками и создателем уникальной батареи, которая в перспективе отменит необходимость нефтедобычи как таковой. Там все человечество у хватилось за нефть и погубило в результате великое изобретение. А все потому, что нефть, ее испарения отравляют человечество и не дают ему двигаться дальше. Ничего, рано или поздно решится и этот вопрос – на воде будем ездить, на болотной тине, на честном слове, на одном крыле. А там и солнечную батарею придумает какой-нибудь гений – такую батарею, чтобы заряжала и духовной энергией.

А нефть будет знать свое место. Освещение, пиротехника, смазывание дверей.

Что же, цена на нефть упала, хотя и отскочила назад, и несырьевая энергетика становится все реальнее. Кажется, этот долгосрочный прогноз вполне точен, а если нет – он настолько долгосрочен, что проверять его истинность уж точно будем не мы.