Текст книги "Карманный оракул (сборник)"

Русская противофаза

Недавнее (10 августа 2014 года) пророчество Эдуарда Лимонова о том, что грядет всемирный кризис демократии, а стало быть, ужесточение режимов сначала в кризисной Европе, а потом и в Штатах, заслуживает внимания уже потому, что Лимонов многократно доказал свои прогностические способности. Он видит дальше большинства не потому, что много знает, а потому, что много понимает, как и положено писателю, традиционно чуткому к иррациональности. Интуиции, кстати, почти у всех одинаковые – споры возникают о причинах: материалисты приписывают всему экономическую природу, творцы винят во всем культурный упадок. Думаю, что в случае грядущей вандализации Запада более правы творцы: мы наблюдаем сегодня во всем мире катастрофический упадок сложности, стремление к простым решениям и – как следствие – жестким мерам. Любой, кто следит за культурой сегодняшнего Запада, не может не видеть, в каком меньшинстве остались там сколько-нибудь талантливые авторы: одних задушила политкорректность, других – необходимость повторять себя в погоне за конъюнктурой. Как говорил Бродский тому же Лимонову еще в семидесятые – чтобы выжить в литературе, нужна слоновья шкура; сейчас требуется уже танковая броня. Не зря большинство американских и европейских литераторов – вне зависимости от того, как они относились к тоталитаризму, – считали СССР теплицей. Мир упростился, поглупел, кое-где попросту скатился в средневековье – и масштабный кризис философии Просвещения (утратившей, скажем, свой советский оплот) не за горами. Атеизм становится неприличен, немногие его выдерживают, позиции клерикализма во всем мире усиливаются на глазах – а где клерикализм, там и тоталитарность, ибо в церкви демократии не бывает. Допускаю, что нашествие беженцев и постепенная экспансия ислама заставят Европу в ответ удариться в христианский фундаментализм, ничем хорошим это не кончится, и начнут сбываться замятинско-оруэлловские пророчества, в ряду которых, кстати, и европейская антиутопия Лимонова «316, пункт “В”».

Не соглашусь я только с одним – с лимоновской версией российского будущего: у него получается, что после падения путинской пирамиды у нас установится жесткий, честный, аскетичный и не многонациональный (формулирует он осторожно) режим. Здесь собственное мое иррациональное чувство будущего подсказывает мне, что ничего аскетичного (кроме разве личного быта власти) и уж подавно ничего националистического тут не установится. Россия – не часть мира, но альтернатива ему, отдельная вселенная со своими законами; не последний из этих законов – цикличность, и цикл этот пока не менялся. Написано «оттепель» – будет оттепель, с последующим застоем и маразмом. Но куда существеннее сегодня другой закон – оглядка на Запад: Россия – не знаю, сознательно или бессознательно, – всегда противопоставляет себя ему, живет в противофазе, предлагает себя в качестве альтернативного варианта. Потому-то западные интеллектуалы в оны времена и стремились сюда – и даже сталинизм их не отпугивал, поскольку на Западе была Великая депрессия и всемирный кризис, а у нас – небывалый подъем и нужда в любых специалистах. Потому-то российскую индустриализацию и осуществляли американские инженеры, любимые герои советской прозы начала тридцатых.

В конце двадцатых годов нового века, а может, чуть позже России представится блестящий случай реализовать свои культурные и творческие потенции. Деградирующий путинизм тут ужасно всем надоел, а того больше надоела аскеза, то есть самоограничение. Она ведь бывает не только финансовой, не столько даже материальной, но прежде всего духовной, когда страна сознательно запрещает себе культурное и нравственное величие, чтобы только не пошел под откос ветхий, разваливающийся состав ее политической системы. Сегодняшняя всеобщая установка на посредственность – результат инстинкта сохранения: очевидно, что политическая, военная, социальная конструкция России, рассчитанная на скорости времен Николая I, не выдержит радикальных реформ, а критическое количество умных для этой системы вообще смертельно. Стоит вспомнить 1991 год, когда она рухнула именно оттого, что большая часть народа стала интеллигенцией. Реакцией на путинизм будет не ренессанс русского национального движения (оно слабо, раздроблено и агрессивно), а как раз культурное возрождение, поскольку именно культура, самоуважение, свободное развитие становились при Путине главными врагами державности. Когда эта имитационная державность позорно додеградирует до полного болота, реакция пойдет именно по линии просвещения и усложнения. Россия захочет преподать Западу новый урок – она ведь всерьез и не без оснований считает культуру и пресловутую духовность главным своим достоянием. И именно Россия – где личность сегодня не просто унижена, а презренна – станет оплотом той самой демократии, от которой Запад вполне способен отречься.

Долго ли это продлится – не знаю. Знаю одно: чем больше западных идеологов станут попирать демократию, отказываться от свободы и скатываться, возможно, к новой версии фашизма, тем больше антифашизма будет в России. Желаю ли я этого Западу? Не сказал бы. Надеюсь ли на это? Да.

Лимонов не ошибся насчет западного поправения и оглупления (спурт Трампа в этом смысле показателен, да и в Европе случился Brexit), насчет русской же противофазы пока ничего определенного сказать нельзя. Но и предсказанный Лимоновым триумф тупости и ксенофобии оказался весьма кратким – приятно видеть, что обламываются не только либеральные надежды.

Поле битвы после победы

Сдержанная, но напряженная полемика между Максимом Кантором и Антоном Носиком по поводу статьи Кантора «Капричос и бедствия войны» странным образом совпала с моими – весьма частыми в последнее время – попытками представить послепутинскую Россию. Носик прав в том, что надсхваточная позиция во все времена была эстетически безупречной и этически сомнительной, но привыкать нам надо именно к тому, что после Путина главными героями – и главными движущими силами – российской истории станут те, кого сегодня не видно.

Объяснений тому много, наиболее очевидное излагал в своей статье один из героев «Орфографии»: борющиеся силы, как правило, взаимно уничтожаются, и всю власть, а равно и все бонусы, получает третья. Не знаю до сих пор, наше ли это российское ноу-хау или один из фундаментальных законов человечества, но в России плодами борьбы двух сил (как правило, почти неразличимых в смысле противности) непременно пользуются те, кого вчера еще не было видно и слышно. Классический пример – тот самый, который разбирается в «Орфографии»: в русской революции схлестнулись монархисты и демократы, а результатами битвы, в которой противники взаимно уничтожились (ибо только друг при друге и могли существовать), воспользовались большевики, ненавидимые и не принимаемые в расчет обеими главными силами. Нечто подобное пронаблюдали мы и в девяностые, когда боролись либералы с почвенниками, а победили чекисты, которых не слишком любили с обеих сторон. Любопытно, что чекисты пользуются почвеннической идеологией и либеральными экономическими методами – то есть у обеих сил заимствуют худшее, зато самое живучее. Пожалуй, большевизм действовал так же: у эсеров он взял идеологическую нетерпимость на грани ригоризма, а у самодержавия всю имперско-бюрократическую структуру; третья сила всегда хуже двух первых уже потому, что главная ее задача – не победа, а приспособление. Вместо идеологии и методологии у нее адаптивные механизмы. Ее задача – удержаться на руинах, ее основной капитал – опыт очередного всенародного разочарования. Ее главный демагогический прием: «Вы же не хотите, чтобы было как раньше?» Вы же не хотите Советского Союза? А девяностых? – это мы постоянно слышим сейчас; получается, что и при СССР, и при Ельцине страна жила – и была – значительно хуже, чем при Путине. (Жила хуже – допускаю, хоть и с оговорками; но «была хуже»?! И кто установил прямую зависимость между «жила» и «была», хотя вся наша история доказывает как будто обратную?) Ровно это же слышали люди двадцатых: по самодержавию соскучились? По разрухе? По тифозным эшелонам? А не соскучились, так терпите сначала НЭП и РАПП, а потом Большой террор.

Какова будет послепутинская Россия – едва ли не единственный интересный вопрос нашего времени, поскольку с Россией путинской все, в общем, ясно. Можно спорить о том, как именно она превратится в послепутинскую, будет ли тут силовой сценарий или, как я предполагаю, обойдется пятидесятыми годами XIX века; будет ли некий аналог Крымской войны (или иного внешнеполитического афронта) или обойдется; будет ли страна гнить еще два, три, четыре года, а то и все десять; это интересно, но не принципиально. Принципиальна, на мой взгляд, даже не «дорожная карта», о которой столько говорят сегодня наиболее оптимистичные оппозиционеры, а хотя бы общая, пусть приблизительная картина этой другой России. Разброс тут, надо признаться, большой. Не исключены крайние варианты вроде череды локальных войн; возможен призванный сверху (хотя маловероятный) «русский фашизм»; говорят и о территориальном распаде – потому что не вся же Россия готова тратить годы на отсрочку жизни, на существование в мертвом и бесперспективном режиме. Но поскольку лучший и худший вариант осуществляются одинаково редко, представим себе обычную цивилизованную смену власти в результате очередных выборов – или мягкую отставку нынешних лидеров под давлением масс по бархатному сценарию в условиях масштабного удешевления нефти. Есть, конечно, вариант, при котором именно Путин возглавит модернизацию страны, разогнав коррумпированное чиновничество, но этот вариант видится мне столь же нереальным, сколь и модернизация России под руководством Романовых. Отыскав сильного премьера вроде Столыпина (что тоже проблематично), они могли бы осуществить назревшие реформы – но на пути у них стояло непреодолимое препятствие: отсутствие легитимности. Народ им не верил и их не хотел, что бы они ни делали. Весьма возможно, что именно Владимир Путин способен разогнать всех (включая остатки оппозиции – от этого он никак не удержится) и объявить тут повальную мобилизационную модернизацию, с затягиванием поясов и строительством шарашек; и это бы даже, может, спасло, но проблема в том, что именно у Путина на это уже не хватает ни легитимности, ни запаса народной любви. Он правит тут слишком долго; ему никто не мешал сделать это раньше; к нему слишком много вопросов; у него не будет новых союзников, поскольку он успел их отторгнуть или распугать; вдобавок он ассоциируется со стабильностью, трижды побеждал на выборах с этим лозунгом, затрепанным кремлевской пропагандой до полной негодности, – и не воспринимается как реформатор. Напротив – он консерватор и тормоз любых реформ, и только за это его по-настоящему любит тот прочный и верный электорат, главная проблема которого – удушающий страх перед реальностью, перед жизнью как таковой. Путин – не реформатор и не может им стать, даже если ежедневные обыски у его ближайшего окружения станут тут единственным новостным поводом, да уже, собственно, и стали.

Что же будет после него – и вместо него? Боюсь, я должен огорчить тех немногих, кто отправился в оппозицию именно за победой. Оппозиция никогда не побеждает – по крайней мере, в России. Она может посильно создавать предпосылки, для того чтобы рухнула правящая партия, доминирующая система, но никогда не успевает воспользоваться победой, потому что гибнет вместе со своей теплицей, которую наконец прошибла. Это классическая история гаршинской пальмы, история, вокруг которой, собственно, и строилась «Орфография»: она писалась и придумывалась, когда еще свежа была память о девяностых. Современная российская оппозиция далеко не так плоха, как визжат ее критики, – в своем весьма непростом положении она делает, пожалуй, максимум возможного, и правильно, что она не готова покупаться на дешевые провокации типа «где же ваш Майдан?», исходящие, уж конечно, не от народа. Но эта оппозиция может существовать только в том искусственно суженном, практически безвоздушном пространстве, которое оставил стране путинский строй; она не умеет отвлекаться от условий этого суженного пространства, не умеет заглядывать за пятачок, разучилась вести серьезные споры и отрываться от идеологических реалий (тогда как только внеидеологический взгляд на ситуацию и бывает трезв). Общеизвестно: оппозиция всегда копирует своего врага и не может быть лучше, чем он. Она сегодня, думаю, честнее путинской компании и, по крайней мере, имеет меньше возможностей для личного обогащения, но нет у нее и нормальных возможностей для профессионального роста. Она напряжена, запугана, умнеть ей некогда и незачем, и хотя Интернет предоставляет ей публичные площадки для обмена мнениями – все эти мнения сводятся к готовым паттернам. Сегодняшняя российская оппозиция ненамного интеллектуальнее общества в целом – и это естественно, поскольку таков контекст; интеллектуалы остались вне борьбы, вне идеологии, вне протестного или провластного движения – и таким образом, может быть, отчасти утратили лицо, но сохранили себя. Еще раз: оппозиция не виновата, что она зациклена на Путине. Ее дело – по мере сил пробивать теплицу. Но не надо питать иллюзий, будто пребывание в оппозиции приближает кого-то к реальной – либо духовной – власти. Участь сегодняшней оппозиции будет такой же, как у диссидентов в восьмидесятые: они окажутся сначала не нужны, а потом смешны. И никто не вспомнит об их действительно великих заслугах – пусть даже главной из этих заслуг было не свержение коммунистической власти (которая рухнула сама при помощи гениальной обманки СОИ), а появление какого-никакого кислорода в душном и зловонном воздухе семидесятых. Пора признать: сразу после Путина-президента (на его физическом бытии, надеюсь, это не скажется) не станет в политическом поле всех тех, кто сегодня возражал ему. Их время закончится автоматически. А вот кто появится – вопрос, конечно, интересный.

Поговорим сначала о культурном поле: естественно, тут уже не будут восприниматься всерьез ни традиционно провластные фигуры вроде Н. Михалкова, ни духовные апологеты «Русской Евразии», ни доверенные лица президента, называющие себя писателями. Они слиняют быстрее, чем коррумпированное чиновничество, а может, их сбросят в качестве балласта при первом серьезном обвале рейтингов. Однако никто из противников режима не будет восприниматься как духовный авторитет – именно потому, что духовный авторитет был во многом обеспечен оппозиционностью, а она исчезнет вместе с Путиным. Это одна из причин, по которой Алексей Навальный может быть весьма эффективным лидером оппозиции ровно до тех пор, пока ему есть с кем бороться (в сущности, и слава Ельцина закончилась в 1993 году, еще до расстрела Белого дома: дальнейший его путь – хроника упадка, утраты легитимности, да и харизмы). Поле битвы после победы принадлежит мародерам, как называлась пророческая пьеса Радзинского, мало кем оцененная после премьеры (да и в качестве «Спортивных сцен 1981 года» эту пьесу мало любили – мрачна уж очень, да и не больно комплиментарна по отношению к продвинутому зрителю). Первые места займут те, кто оставался над схваткой, ругая либералов за избыток западничества, а гэбистов – за недостаток креативности. Эта надсхваточная публика уже сегодня преобладает количественно – ей смешны и отвратительны креаклы, выходящие на ненужные митинги, а власть так откровенно глупа и груба, что ее и высмеивать не надо. Вспомним: ведь над диссидентами – и даже Сахаровым – в конце восьмидесятых и начале девяностых не потешался только ленивый, а роль их в обществе была поистине ничтожна. Бал правили домовые – те, кто сидел в подполье, хмыкал и молчал. Конечно, на короткое время заявили о себе участники «Метрополя» (большинство из которых и так знали за границей) – но как раз диссиденты, такие как Ким, Галич, Ратушинская, Войнович, Синявский, не были главными героями девяностых. Интонация преобладала глумливая, постмодернистская – было время Курицына.

Я не стану называть имен, хотя назвать их мог бы уже сейчас: факт тот, что в литературе двадцатых годов главными комическими, а то и ярко-отрицательными персонажами будут не только чиновники президентской администрации, но и благотворители, волонтеры, члены координационного совета, активисты «Оккупай-абая» и попросту прогрессивные блогеры. Положительными персонажами будут серьезные художники и мыслители, занятые вечным, а не повседневным; подпольные гении, презревшие действительность и удалившиеся в заграничное либо сельское изгнание; молодые патриоты, ненавидящие ФСБ, но презирающие Запад с его ценностями.

Что до политического поля, думаю, здесь хорошие шансы у национал-технократов, отличающихся от современных русских националистов главным образом тем, что это люди дела, не гуманитарии, не болтуны, а столь любимые Прохановым красные инженеры. Их проект по превращению страны в огромную шарашку, где хорошо умным, лояльным и технически грамотным, – единственный, который может иметь тут всенародный успех. Под это дело, разумеется, активизируются не самые радужные силы – как и при торжестве свободы в девяностые лучше всех чувствовали себя олигархи. Точно так же и здесь процветут торговцы всех мастей, поскольку они всегда первенствуют в группе мародеров, – но идеологией их будет, конечно, уже не свобода, а национальное процветание. Не исключаю, что в интеллектуальном отношении эта новая власть, сидящая покуда тихо, будет гораздо выше путинской, но в смысле терпимости к инакомыслию она недалеко уйдет от ФСБ, да и от Ельцина образца 1993 года.

Разумеется, возможны и другие варианты – жизнь богаче и разнообразнее любых наших догадок. Бесспорно одно: у власти после Путина не окажется ни одна из тех политических сил, которые оппонируют ему сегодня. Ни национал-демократы, ни либералы, ни левый фронт Удальцова, ни автор этих строк. Кстати, последнее соображение – единственное, которое вселяет в меня настоящий, беспримесный оптимизм.

Судя по динамике последних событий, победите ли действительно придут с совсем другой стороны – как оно обычно и бывает.

Спертый воздух

О романе Натана Дубовицкого «Околоноля» волей-неволей приходится говорить в двух планах, хотя текст сам по себе вряд ли заслуживал бы подробного разговора даже в одном. Сначала – о ситуации вокруг романа, о предполагаемом авторе и его побудительных мотивах; потом – о том, что на сей раз поместилось под обложкой «Русского пионера». Сначала – о внешних обстоятельствах: «Русский пионер» с блеском доказал, что единственный абсолютный бренд в России во все времена – власть. Желание быть снобом и принадлежать к снобирующему сообществу – ничто в сравнении с непроходящей кремлеманией: каких бы плохих стихов (и соответствующих колонок) ни писала глава кремлевских спичрайтеров, каких бы пустопорожних выспренностей ни сплел об абстракционистах верховный идеолог – это всегда было и будет интереснее того, что сочинят профессионалы. Да и кому в России нужны профессионалы? Андрей Колесников безоговорочно прав, утверждая, что роман Дубовицкого будет читать вся Москва. Что ей еще читать-то? Перефразируя Павла I, «писатель в России тот, с кем я разговариваю, и до тех пор, пока я с ним разговариваю». Вот перед нами книга, о которой известно только, что ее будто бы написал Сурков. Никаких доказательств ее восурковленности, кроме того что псевдоним взят в честь жены предполагаемого автора Натальи Дубовицкой, нам не представлено. Власть молчит, в полном соответствии с замыслом. Все гадают, благо гуща обильна. Не сказать, чтобы роман в магазине «Москва» на Тверской разлетался, как пироги, – я брал там по 290 рублей, за другие места не поручусь, – но скромный ажиотаж наличествует, и десятитысячный тираж уйдет до конца августа, к бабке не ходи. «Пионер» изобрел гениальную разводку: берем текст, который неизвестно кто написал, и предполагаем, что написал его человек из администрации президента, а то и сам владелец администрации. Времени много, платят хорошо – что ж не написать-то? Мне даже кажется, что «Русский пионер», появившийся за год до кризиса, – кремлевский проект на этот самый случай: станет у нас похуже с нефтью и стабфондом – они заработают литературой, живописью (премьер уже пробовал), пением. Представьте, что на одной концертной площадке в России поет чудесно воскресший Карузо, а на другой – Владимир Владимирович Путин, и угадайте, где будет лом.

Если оставить в стороне финансовый, конспирологический и пиаровский аспекты, то есть обратиться к тексту как таковому… Но разберемся сначала с авторством. Верю ли я, что это Сурков? Нет. Сурков – профессиональный пиарщик, многими пиаровскими ходами пользуется при строительстве новой госидеологии (что, по-моему, есть непростительное смешение жанров), чувство личной безопасности в нем сильнее авторского тщеславия, и он понимает, что «не должен царский глас на воздухе теряться по пустому». Я готов даже допустить, что всю политическую карьеру он сделал ради литературной, ибо других шансов привлечь внимание миллионов к своим текстам у него, кажется, не было; но когда путь пройден и карьера сделана – никто не поставит ее под удар из желания прослыть тонким стилистом. Написать пару колонок – да, выпустить сборник статей и интервью – пожалуйста, этим и президенты не брезгуют; но крупнейший администратор, верховный идеолог, публикующий роман, обречен вызвать аналогии с поздним Брежневым, с анекдотом о четырех царях СССР («Владимир Мудрый, Иосиф Грозный, Никита Чудотворец и Леонид Летописец»), а там, глядишь, и с 1977 годом во всей его обреченной красоте. Действующие руководители романов не пишут, особенно если это романы о том, до чего все прогнило; вдобавок автор романа «Околоноля», при всех его бесспорных недостатках, наделен чувством юмора – а совместить чувство юмора и формирование движения «Наши» невозможно физиологически. Как раз все попытки Суркова скаламбурить или сострить в интервью или публичных выступлениях выглядели не особенно удачными – цитируя пьесу Новеллы Матвеевой, «как если бы коршун вдруг улыбнулся». Подсказка насчет возможного авторства содержится в самой книге, о чем предупредили сами издатели: «Здесь водились в изобилии мелкие злобные и плодовитые, как насекомые, бунтующие графоманы. Отсюда всегда уходил Егор с богатой добычей, как у туземцев, за гроши и безделушки выменивая у гениев бесценные перлы и целые царства. Стихи, романы, пьесы, сценарии, философские трактаты, а то и работы по экономике, теории суперструн, порой симфонии или струнные квартеты перепродавались мгновенно и гремели потом подолгу под именами светских героев, политиков, миллиардерских детей и просто фиктивных романистов, ученых и композиторов, командующих всем, что есть разумного, доброго, вечного в богоспасаемых наших болотах».

Есть, значит, несколько мелких, злобных, плодовитых и бедных людей, которые для предполагаемого главного идеолога это произвели (как, кстати, завуалированно поведано о том в главе 3, где в роли негра выступает поэт Агольцов). Не исключаю, что им для образца были выданы аутентичные рассказы, которые когда-то, в восьмидесятнической юности, сочинял рекомый автор, – они содержатся в главах 1, 16 и 22: в них очень много борхесовского и почти ничего человеческого. Перед нами, таким образом, не портреты власти, России и конкретно В. Ю. Суркова, но те их образы, которые – по мысли издателей и авторов – должны понравиться власти, России и конкретно В. Ю. Суркову. Это само по себе показательно, и это мы сейчас рассмотрим, но для начала позвольте коротко взвыть. Я понимаю, братцы, что у нас сырьевая сверхдержава, и процветать она – точнее, ее руководство – может только за счет эксплуатации всенародной, а стало быть, чужой собственности. Это могут быть недра, а может, как выяснилось, литература. Не скажу, чтобы мне было обидно за Пелевина, который мало того что ободран анонимными авторами как липка, но еще и выведен под именем Виктора Олеговича в виде совершенного ничтожества; это скорее пройдет по разряду бессильной зависти. Не стану также вступаться за Владимира Сорокина, столь наглядно присутствующего в главе 10 (сцена внезапного убийства, чисто «Заседание завкома») и главе 40 (сцена пыток). Но товарищи дорогие! Блатной авторитет, который большую часть жизни проводит в сауне и непрерывном жертвовании на монастыри, переехал сюда из города Блатска, а про хазар, контролирующих весь юг России и являющихся потомками того самого каганата, мне даже напоминать неловко. Деревня Лунино, по которой вечно грезит главный герой и которая является клоном деревни Дегунино, в которой все есть, – прямиком, с главными приметами перекочевала все из той же книги под названием «Ж Д», следы знакомства с которой щедро раскиданы по пространству «Околоноля», задуманного, вероятно, как энциклопедия отечественной словесности последнего десятилетия. Это еще одна причина, по которой я категорически отказываюсь верить в авторство крупнейшего официального идеолога. Мне хотелось бы надеяться, что руководители столь высокого ранга, используя плоды чужих интеллектуальных или иных трудов, по крайней мере, не оставляют столь явных следов. Поневоле вспомнишь великую фразу Андрея Кнышева: «В комнате все было краденое, и даже воздух какой-то спертый».

Впрочем, «ворованным воздухом» называл настоящую литературу сам Мандельштам – рассмотрим, что там, собственно, за буквы.

Сюжета нет, вопреки уверениям издателей; есть главный герой, Егор Самоходов, человек неясной профессии, поскольку поверить в его принадлежность к миру издателей, воля ваша, невозможно. Это все не более чем метафора, метафор вообще много. Кроме Самоходова, ничего, собственно, и нет. Отличительная черта Самоходова – отсутствие равных. Он с самого начала сверхчеловек – непонятно только, для чего он такой предназначен, поскольку дела ему по плечу так и не находится. С самого детства ощутил в себе Самоходов ту особую внутреннюю тишину, которая кажется ему главной, изначальной нотой мироздания. Здесь авторы не очень удачно подлаживаются к приснопамятной колонке про Хуана Миро, где речь как раз шла о внутренней тишине вещей и о чем-то столь же абстрактном, – рискнем, однако, предположить, что самоходовское чувство тишины было обычной глухотой, которую герой по неопытности принимал за особый внутренний покой, а точнее, за сверхчеловечность. Вспоминается замечательный рассказ Горького «Карамора» – история о провокаторе, которого всю жизнь преследовал один и тот же кошмар: он ходит по плоской земле, а над ней плотно нависает твердое, серое, куполообразное небо. Отсутствие связи с небом, восприятие его как плоской безвоздушной тверди было для героя метафорой его собственной бессовестности, и он действительно никогда не испытывал никаких угрызений, сам дивясь собственному спокойствию, но, будучи человеком дореволюционной закваски, рассматривал это как душевный порок, а не как доказательство избранности. Основное чувство Самоходова, переполняющее его с детства, – странная снисходительность к людям, стране и самой жизни: иногда жалость, иногда агрессивное презрение, иногда сдержанное высокомерие. Копошатся вокруг какие-то людишки, большей частью взяточники и торгаши, похотливые губернаторы и зловонные братки, вообще все плохо пахнут, посыпаны пеплом и перхотью, и даже главный оппонент героя (а главный оппонент всегда ведь наше зеркало) оказывается трусливым садистом, не более. Герой ужасно хочет любить, он читал Первое послание к коринфянам, главу 13, и даже ссылается на него, и знает, что если кто имеет все, а любви не имеет, то нет ему в том никакой пользы, пошел вон, дурак; в эту жажду любви можно бы, пожалуй, даже поверить – если бы диагноз герою не устанавливался так просто. У него все эти валентности уже заняты, все поглощено любовью к себе, истовой, мощной, неплатонически страстной. Он постоянно отмечает собственную эрудицию, молодость, красоту, силу; он умнее всех собеседников и выше их на голову; он слышит свою «тишину» и знает суть мира (хотя суть мира, см. выше, вовсе не в тишине); он «легко и не без удовольствия» отслужил десантником, «что было даже странно для человека, знающего слово “гуссерль”». Что за доблесть знать слово «гуссерль», непременно с маленькой буквы, как записаны, впрочем, вообще все собственные имена в этой высокомерной книжке? Работы Гуссерля – достояние немногих весьма продвинутых специалистов, дилетанту они скажут не больше, чем высшая математика, зато уважать себя за знание слов «феноменологическая редукция» весьма легко – так же как за знание слова «Витгенштейн». Насколько протагонист нравится самому себе – можно судить по такому, например, автоописанию: «Круг его чтения очертился так прихотливо, что поделиться впечатлениями с кем-либо даже пытаться стало бесполезно. Ведь на вопрос о любимейших сочинениях он, изрядно помешкав, мог с большим трудом выдать что-то вроде: “Послание А лабию о том, что нет трех богов” Григория Нисского, приписываемый Джону Донну сонет без названия и несколько разрозненных абзацев из “Поднятой целины”». Если это все не пародия – хотя похоже, – о герое подобного описания можно заметить лишь, что он по-детски выделывается, чтобы не сказать более. «Вкус его и знания были странны, он очень скоро увидел сам, насколько одинок и начисто исключен из всех человечьих подмножеств. Про себя он думал, что устроен наподобие аутиста, развернутого почти целиком внутрь, только имитирующего связь с абонентами за границей себя, говорящего с ними подставными голосами, подслушанными у них же, чтобы выудить в окружающей его со всех сторон бушующей Москве книги, еду, одежду, деньги, секс, власть и прочие полезные вещи». Все это отлично сводится к фразе из другого романа: «со стоном страсти обвился вокруг себя». Особенно если у честь, что выражается Самоходов по большей части вот этак: «Человеки бывают двух сортов – юзеры и лузеры. Юзеры пользуются, лузеры ползают. Юзеров мало, лузеров навалом. Лузер ли я позорный или царственный юзер?» Тварь ли я дрожащая? Но какая же я тварь, если умею вот так: «Позже он понял, что полумнимый и немнемогеничный одноклассник, он же средний гробовщик и керосинщик, – ее любовник. Младший гробовщик – муж, а старший – брат, впрочем, настолько двоюродный, что сбивался порой, чисто машинально, на роль второго любовника».